Это самое короткое предисловие в книжке. Почему? Потому что из всех писателей в данной антологии Теодор Старджон действительно не нуждается в представлении? Ну и поэтому тоже, да. Потому что, о чем ни пиши, все равно никак не подготовишь читателя к тому, что он увидит, – к первому рассказу Старджона за три года? И это правда. Потому что каждый рассказ Старджона – долгожданный опыт, двух одинаковых не бывает, а значит, и приукрашивать их незачем? Ну и тут не поспорю.

Но не из-за этого я не могу написать такое же увесистое предисловие, как к другим. А просто из-за того, что недавно Старджон спас мне жизнь. Буквально.

В феврале 1966-го я совершил одну из тех невероятных жизненных оплошностей, что не поддаются объяснениям или анализу. Я вступил в союз с женщиной… человеком… с существом, чей разум был мне так же чужд, как разум марсианина. Закончилось это катастрофой, сорокапятидневным кошмаром, оставившим меня на краю пропасти, ближе, чем когда-либо в жизни. Ровно в тот самый момент, когда я уж верил, что потерял контроль… ну, буквально над всем, пришло письмо от Теда Старджона. Пришло в рамках переписки насчет рассказа для антологии, но касалось только того, что происходило со мной. Это письмо собрало вместе натянутые струны моей жизни. В нем звучала та искренняя забота, за которую (если повезет) люди держатся в страшное время беспомощности и отчаяния. И оно показывает самую очевидную характеристику творчества Старджона: любовь. (Мы с ним это однажды обсуждали. Нам стало ясно, что я не знаю практически ничего о любви, но отлично знаком с ненавистью, а Тед не знает почти ничего о ненависти, зато истинный знаток любви чуть ли не во всех ее проявлениях.) Я бы хотел с разрешения Теда процитировать кое-что из письма. В нем о его творчестве и мотивации говорится бесконечно больше, чем я могу даже надеяться сказать. Далее передаю слово Старджону:

«Дорогой Харлан.

Два дня я не могу выкинуть из головы твою ситуацию. Точнее будет сказать, что думаю только о твоем положении – это как остроугольная крошка дискомфорта, которая не исчезает, не растворяется и не отпадает, но, когда я двигаюсь, думаю или сглатываю, колется вновь и вновь.

Наверное, больше всего меня колет „несправедливость“. Несправедливость – это область не более однородная, чем справедливость. Закон есть закон, нарушен он или нет, но справедливость всегда взаимна. То, что случилось с тобой, – это жестокая несправедливость, большая, чем случалась с значительной частью представителей нашего многочисленного населения.

И я знаю в точности почему. То, что случилось с тобой, несправедливо, потому что ты на стороне ангелов (которые, кстати говоря, сейчас хранят по тебе молчание). Ты в небольшой компании Хороших Парней. Ты Хороший Парень, причем у тебя это получается не из-за размышлений и решений, а машинально, мгновенно, нутром, хоть на кассе в супермаркете, где ты встречаешь бирчеров[133], хоть в бильярдной, где ты сталкиваешься со знаменитыми хулиганами, хоть когда вырываешь свои внутренности и заправляешь их под валик пишущей машинки.

В мире нет недостатка любви, но есть огромный дефицит в местах, куда ее вкладывать. Не знаю почему, но у большинства из тех, у кого, как у тебя, есть врожденный дар взбираться по самым отвесным скалам, таких мест либо очень мало, либо не видно из-за крюков и кошек. Когда любовь проявляется в таком человеке – как в тебе, – когда она его озаряет, ее нужно почитать, о ней нужно заботиться. Вот в чем самая суть несправедливости, что с тобой случилась. Ее вообще не должно было случиться, но если все-таки и должна, то не с тобой.

Сейчас у тебя есть повод для множества чувств, Харлан: гнев, возмущение, сожаление, скорбь. Теодор Рейк, проводивший блестящие анатомизации любви, заявляет, что во всем этом нет ее завершения – а если и есть, то велика вероятность, что какие-то из этих чувств или все сразу присутствовали в человеке с самого начала. Нет, любовь завершается с равнодушием – по-настоящему завершается с настоящим равнодушием. Я не знаю ничего печальней этого. И за всю свою жизнь я нашел только одного писателя, однажды, который сумел описать точный момент, когда это происходит, и поэтому это самый печальный текст, что я читал. Шлю его тебе во время твоей печали. Принцип этого подарка – „контрраздражение“. Читай его в здравии – неизбежном, рано или поздно. Хочу, чтобы ты знал: если он тебе поможет, если он тебя поддержит, то мои уважение и дружба – с тобой. Твой Т. Х. Старджон».

Так заканчивается письмо, которое помогло мне и поддержало. А прилагалась к нему 20-я из «Двадцати поэм о любви» Пабло Неруды в переводе Кристофера Лога (Twenty Love Poems based on the Spanish of Pablo Neruda). Из сборника Songs, изданного Hutchinson & Co. Эта самая свобода давать, эти умение и страсть отвечать на любовь и излучать ее во всех проявлениях – все это и делает Старджона таким мифическим созданием. Сложный, терзаемый, страдающий, благословленный невероятной добротой и прежде всего – невероятно талантливый: в том, что вы сейчас прочитали, – душа Теодора Старджона. Теперь прошу, перейдите к самому лучшему, что можно найти у писателей: к творчеству, помогающему продолжать жизнь. И спасибо.