– Gif thit nafn![114]

Эти данскарские слова вырвались из автомобильного радио, когда сквозь шум моторов и шин прорезался реактивный гул.

– Назовитесь!

Ясон Филиппу бросил взгляд на небо через стеклянный фонарь своей кабины. Увидел синюю полоску между двумя зазубренными зелеными стенами соснового леса вдоль дороги. Бока зависшей над ним смертоносной машины отражали солнечный свет. Она завыла и сделала круг.

Из-под мышек по ребрам побежал холодный пот. «Не паниковать, – думал он в уголке мозга. – Да поможет мне теперь Бог». Но обратился он к своей подготовке. Психосоматика: контролировать симптомы, выровнять дыхание, приказать пульсу замедлиться – и тогда со страхом смерти можно справиться. Он молод, а значит, ему есть что терять. Но философы Утопии все-таки хорошо натаскивали доверенных им детей. Ты вырастешь мужчиной, говорили ему, а гордость человечества в том, что нас не сковывают инстинкты и рефлекс: мы свободны именно потому, что можем подчинять себя своей воле.

Ему никак не выдать себя за обычного гражданина Норланда (нет, здесь говорили «мутман»). Как минимум слишком заметен греческий акцент. Но зато он мог бы убедить пилота, всего на пару минут, что он родом из какой-то другой страны этой истории. Ясон выбрал тон погрубее – частичная маскировка – и добавил ожидаемой надменности:

– Кто вы? Что вам нужно?

– Рунольф Эйнарссон, капитан в хирде[115] Оттара Торкельсона, шерифа Норланда. Я преследую того, кто навлек его гнев на свою голову. Назовите свое имя.

«Рунольф, – подумал Ясон. – А как же, помню я тебя, темный и высокий из-за своей тиркерской линии родословной, но вот твои голубые глаза пришли из веков задолго до Туле». И сразу следом – в той своей отрешенной частичке, что наблюдала за происходящим со стороны: «Нет, это я путаю истории. Я называю автохтонов эрифрейцами, а ты называешь страну своих европейских предков Данарик».

– Я Сипек, купец из Меяко, – сказал Ясон. Он не замедлялся. До границы всего несколько стадий, так бешено он мчал в ночи после побега из замка шерифа. Надежд успеть к самой границе не было, но каждый оборот колес делал его все ближе. От скорости лес смазался в зеленое пятно.

– Коль так, я и в самом деле приношу извинения, что задержал вас, – затрещал голос Рунольфа. – Обратитесь к шерифу – и он мигом вышлет гельд[116] за попрание ваших прав. И все же я обязан попросить вас остановиться и покинуть машину, чтобы проверить ваше лицо провидцем.

– Почему? – Выиграна еще пара секунд.

– В Эмвик являлся гость с Родины. – (То есть Европы.) – Оттар Торкельсон любезно его принял. В ответ же гость совершил то, что можно очистить лишь смертью. Вместо того чтоб схлестнуться с Оттаром на вальфилде, он похитил машину той же марки, что и ваша, и бежал.

– Не стоит ли назвать его нитингом[117] пред народом?

(Я знаю хотя бы какие-то из их варварских обычаев!)

– Странные слова для меяканина. Остановитесь немедля и выходите, не то я открываю огонь.

Ясон заметил, что сжимает зубы до боли. Ну как тут, во имя Аида, запомнить сотни мелких регионов, на которые поделен континент, где каждый – со своими обычаями? Вестфалия – клубок более запутанный, чем вся Земля, вместе взятая, – в той истории, где это же самое место зовется Америкой. «Что ж, – подумал он, – а теперь мы узнаем, каковы мои шансы вновь услышать, как это место называют Утопией».

– Ну хорошо, – ответил он. – Вы не оставляете мне выбора. Но я обязательно потребую компенсацию за это оскорбление.

Он остановился настолько медленно, насколько осмеливался. Дорога вилась вперед твердой черной лентой, прорезаясь через массив деревьев. Он не знал, вырубались ли эти леса хоть когда-нибудь. Скорее всего, когда люди впервые преодолели Пенталимн (здесь называя их Пятью морями), чтобы основать Эмвик на том месте, где в Америке находился Дулут, а в Утопии – Ликополь. В те дни Норланд простирался по всему озерному краю. Но потом начались войны с дакота и мадьярами, появились границы; и развитие торговли, в последнее время – синтетическими товарами, позволило местным заниматься в своей стране только охотой, которую они так дико любили. За триста лет коренной лес вполне может восстановиться.

Перед внутренним взором резко явились окрестности, какими он их знал у себя дома: упорядоченные рощи и сады, деревни, распланированные как для красоты, так и для пользы, гибкие смуглые тела на спортивных полях, музыка под лунным сиянием… Да даже страшная Америка человечней этой лесной глуши.

Видение пропало, затерялось во множестве измерений пространства-времени, он был один – и смерть парила в небесах. «И хватит уже жалеть себя, идиот! Направляй все силы на выживание».

Машина остановилась у самой обочины. Ясон собрался, открыл дверь и выскочил.

Возможно, рация позади чертыхнулась. Джет заложил вираж и спикировал, как ястреб. Вслед за ним обрушились пули.

А затем он уже был среди деревьев. Они укрыли его рябой от солнечного света тенью. Их стволы высились с могучей мужской силой, их ветви благоухали так, что позавидовала бы и женщина. Смягчала шаги опавшая хвоя, пел дрозд, остужал щеки легкий ветерок. Он залег за пнем с одышкой и сердцебиением, что едва ли не заглушали зловещий свист над головой.

Наконец тот затих. Должно быть, Рунольфа вызвали к лорду. Оттар пришлет сюда лошадей и гончих – единственный способ преследовать человека в лесу. Но у Ясона еще оставалось несколько часов форы.

А потом… Он вспомнил свою подготовку, сел и задумался. Если Сократ, чувствуя после кубка полыни разливающийся по телу холодок, мог вещать юношам Афин, то и Ясон Филиппу может прикинуть свои шансы. Ведь он все-таки еще жив.

Он составил мысленный список всего, что у него есть. Местный пистолет огнестрельного типа; компас; полный карман золотых и серебряных монет; плащ, который может служить одеялом, поверх костюма Центральной Вестфалии – рубашка-штаны-ботинки. И он сам, главное орудие. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами и коротким носом, наследием галльских предков, – и подготовка от тех, кто выигрывал лавры в Олимпейоне. Его разум, вся его нервная система стоили еще больше. Педагоги Утопии вылепили логическое, семантическое сознание – мышление такое же естественное для него, как дыхание; память находилась под таким контролем, что он не нуждался в карте; несмотря на одну роковую ошибку, он знал, что справится и с самыми невероятными проявлениями человеческого духа.

И да, превыше всего остального: причина жить. Не просто слепое желание продлевать существование личности – оно-то лишь вызвано молекулой ДНК, чтобы множить новые молекулы ДНК. Но Ясона ждала его любовь. Его ждала родная страна – Утопия, Добрая Земля, которую создал его народ две тысячи лет назад на новом континенте, когда оставил позади ненависть и ужасы Европы, продолжил труды Аристотеля и наконец записал в своей Синтагме: «Национальная цель – достижение всеобщего здравомыслия».

Ясон Филиппу собирался домой.

Он встал и направился на юг.

Это случилось в тетраду, которую его преследователи звали онсдаг. Где-то через тридцать шесть часов он знал, что сейчас уже не пентада, а рассвет торсдага. Он мчался сквозь лес: рот набит сушеной пылью, живот – пустая пещера, колени дрожат, мухи вьются грозовой тучей над засохшим на коже потом, вдали слышен вой гончих.

Откликнулся рожок – долгий дерзкий рев под лиственными сводами. Они напали на след – и Ясону уже не обогнать всадников, больше не увидеть звезды.

Рука упала к пистолету. «Парочку я заберу с собой… Нет». Он все еще эллин, который не убивает понапрасну – даже варваров, желающих ему смерти за то, что он нарушил их табу. «Я гордо встану под открытым небом, встречу их пули и уйду в тьму вместе с Утопией, всеми друзьями и моей любовью к Ники в мыслях».

Он не сразу осознал, что вышел из соснового бора и теперь идет в молодой поросли буков. Свет золотил их листья, ласкал тонкие белые стволы. И что это за рев впереди?

Ясон остановился. Он загнал себя почти до смерти; но у любого организма есть второе дыхание – и его может пробудить человек, находящийся в полном единении с собой. Он изгнал из сознания лай собак, всю боль и изнеможение. Он упивался воздухом глоток за глотком, обращая внимание на его спокойствие и чистоту, представляя себе, как атомы кислорода вливаются в истощенный организм. Замедлил колотящееся сердце до глубокого медленного биения; напрягал и расслаблял мускулы, пока каждый вновь не заработал как следует; боль перестала подпитываться сама собой и потому отмерла; отчаяние уступило место уверенности и расчету. Он двинулся вперед.

На юг перед ним простиралась пашня, молодой урожай горел золотом в свете, что косо проливался с запада. Неподалеку виднелось скопление крестьянских построек: длинные, низкие, со скатами. Дым из труб коптил небо. Но в первую очередь его взгляд нашел человека. Тот работал на тракторе. Хотя в этом мире уже изобретен диэлектрический двигатель, он еще не распространился так далеко на север, и ноздри Ясона уловили бензиновые выхлопы. Он считал эту вонь худшей напастью Америки – о, тот свинарник, что они зовут Лос-Анжелесом! – но теперь она показалась чистой и укрепляющей, потому что была его надеждой.

Водитель увидел его, остановился и извлек ружье. Ясон подошел, подняв ладони перед собой в знак мирных намерений. Водитель расслабился. Типичный мадьяр: кряжистый, высокие скулы, заплетенная борода, красочно расшитая рубаха. «Значит, я все-таки перешел границу! – радовался Ясон. – Я покинул Норланд и попал в Воеводство Дакоти».

Перед тем как отправить его сюда, антропологи Парахронического исследовательского института, конечно же, электрохимически привили ему основные языки Вестфалии. (Жаль, не позаботились обучить нравам. Но его все-таки отправили в Норланд в срочном порядке, после случайной гибели Мегасфена; к тому же считалось, что у него есть вся необходимая квалификация после опыта работы в Америке, тоже не-александрийской; да и, разумеется, самой задачей подобных миссий было исследовать, чем именно различаются общества на разных Землях.) Он с легкостью произнес урало-алтайские слова:

– Приветствую. Я пришел как проситель.

Крестьянин сидел молча, напряженно, глядя на него и прислушиваясь к лаю псов далеко в лесу. Ружья он не опускал.

– Ты преступник? – спросил он.

– Не в этой стране, фримен. – (И вот очередное название и понятие «гражданина»!) – Я был мирным торговцем с Родины, посещал шерифа Оттара Торкельсона в Эмвике. Я его прогневал, да так, что он нарушил священные законы гостеприимства и пожелал отнять жизнь у меня, своего гостя. Теперь по моему следу его охотники идут. Их вы и слышите.

– Норландцы? Но это Дакоти.

Ясон кивнул. Позволил себе сверкнуть улыбкой среди грязи и щетины.

– Верно. Они пересекли вашу границу без предупреждения. Если ничего не сделать, они вторгнутся в ваши владения и убьют меня, когда я прошу о помощи.

Крестьянин взвесил ружье в руках.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

– Отведи меня к воеводе, – ответил Ясон. – Так ты сохранишь и закон, и свою честь. – Он очень аккуратно извлек пистолет из кобуры и протянул рукояткой вперед. – Я твой вечный должник.

На лице человека на тракторе боролись сомнение, страх и гнев. Он не взял оружие. Ясон ждал. «Если я его правильно понял, я отыграл себе несколько часов жизни. Может, и больше. Это уже зависит от воеводы. Мой единственный шанс – использовать их же варварство, деление на мелкие государства, безумное понимание чести, фетиш на частную собственность, чтобы связать им руки. А не получится – умру как цивилизованный человек. Этого им у меня не отнять».

– Псы тебя почуяли. Они будут здесь раньше, чем мы успеем сбежать, – неуверенно сказал мадьяр.

От облегчения у Ясона закружилась голова. Он поборол свою реакцию и сказал:

– Мы можем задержать их на время. Поделись бензином.

– А… и то верно! – Водитель посмеялся и соскочил на землю. – Хорошая мысль, чужак. И, между прочим, благодарю. Жизнь в здешних краях уже много лет скучная.

На тракторе нашлась запасная канистра топлива. Они пронесли ее по следу Ясона подальше, поливая по пути почву и деревья. Если это не собьет свору со следа, то уже ничто не собьет.

– А теперь поспешим! – Мадьяр перешел на трусцу и повел его за собой.

Его хутор стоял вокруг открытого двора. Из сараев сладко веяло сеном и скотом. Выбежали дети, чтобы поглазеть на гостя. Жена, почти не изменившись в лице, загнала их обратно, взяла у мужа ружье и встала у двери на стражу.

Дом был прочным, просторным, эстетически приятным, если смириться с необузданными гобеленами и крашеными столбами. Над камином была ниша для семейного алтаря. Хотя большинство жителей Вестфалии давно оставили мифы в прошлом, эти крестьяне еще поклонялись своему триединому богу – Одину-Аттиле-Маниту. Но крестьянин направился прямиком к сложному радиофону.

– Своего воздушного транспорта у меня нет, – сказал он, – но я могу его вызвать.

Ясон сел и приготовился к ожиданию. К нему застенчиво приблизилась девочка с кувшином пива и щедрым ломтем сыра на грубом темном хлебе.

– Будьте священным гостем, – сказала она.

– Моя кровь – ваша кровь, – ответил Ясон по традиции. Заставил себя не набрасываться на еду, как волк.

Вернулся крестьянин.

– Еще пара минут, – сказал он. – Я – Арпад, сын Калмана.

– Ясон Филиппу. – Казалось даже неправильным называть ложное имя. Рука, что он пожал, была твердой и теплой.

– Чем же ты насолил старому Оттару? – справился Арпад.

– Меня совратили, – горько ответил Ясон. – Увидев, как свободно ведут себя их незамужние женщины…

– Ах, верно. Они развратные, эти данскары. Бесстыдные, как тиркерцы. – Арпад достал с полки трубку и кисет табака. – Куришь?

– Нет, благодарю. – «В Утопии мы не оскверняем себя наркотиками».

Гончие приближались. Их хор рассыпался на недоуменное гавканье. Завопили горны. Арпад набивал трубку спокойно, словно сидел на представлении.

– Как же они сейчас ругаются! – ухмыльнулся он. – Надо отдать данскарам должное за поэтичность даже в божбе. И они отважны, спору нет. Я бывал там десять лет назад, когда воевода Бела посылал нас им на подмогу после потопа. Видел, как они хохочут, сражаясь с бешеной водой. И к тому же их братия давала нам прикурить в давних войнах.

– Как думаете, будут еще войны? – спросил Ясон. В основном он стремился избежать разговоров о собственных неприятностях. Он еще не знал, как отреагирует его хозяин.

– Не в Вестфалии. Это же столько труда требуется. А если молодую кровь не остужает дуэль-другая, так есть войны, куда можно пойти наемниками, – у варваров за океаном. А то и другие планеты. Мой старшенький так туда и рвется.

Ясон вспомнил, что несколько государств южнее собирают средства для космических исследований. Находясь приблизительно на технологическом уровне развития Америки, но без необходимости финансировать большие военные или социальные программы, они уже создали базу на Луне и выслали экспедиции на Арес. В свое время, думал он, они сделают то же, что сделали тысячу лет назад эллины, и превратят Афродиту в новую Землю. Но будет ли у них к тому времени истинная цивилизация – рациональные народы в рационально спланированном обществе? В этом он очень и очень сомневался.

Шум на улице поднял Арпада на ноги.

– Это за тобой, – сказал он. – Лучше отправляйся. Красный Конь доставит тебя в Варади.

– Данскары скоро будет здесь, – встревожился Ясон.

– Пусть их, – Арпад пожал плечами. – Я извещу соседей, а данскары не такие дураки, чтобы не принять это в расчет. Поругаемся, а потом выпровожу их со своей земли. Прощай, гость.

– Я… я хотел бы отплатить за вашу доброту.

– Брось! И так было весело. И к тому же шанс показать себя мужчиной перед своими сыновьями.

Ясон вышел. Его ждал вертолет – здесь еще не дошли до грави-технологий, – а пилотом был юный немногословный автохтон. Он рассказал, что он скотозаводчик и что это не столько услуга Арпаду, сколько ответ на дерзость норландцев, вторгшихся на землю Дакоти без спроса. Ясон был только рад, что его избавили от необходимости объясняться.

Аппарат со стрекотом поднялся в воздух. По пути на юг он видел скопления домов в деревушках, иногда – хоромы какого-нибудь магната, в остальном – только плодородные холмистые равнины. В Вестфалии, как и в Утопии, следили за численностью населения. Но вовсе не потому, что знали, что людям нужно пространство и чистый воздух, подумал Ясон. Нет, ими руководила жадность, к которой толкало обожествление семьи. Отец не желал делить имущество среди множества детей.

Солнце зашло, и над восточным краем мира поднялась почти полная луна, огромная, тыквенного цвета. Ясон откинулся на спину, чувствуя, как в костях отдается гул мотора, чуть ли не смакуя свое изнеможение, и пригляделся. Ни единого признака лунных баз. Чтобы увидеть, как Луна поблескивает из-за городов, нужно вернуться домой.

А дом оставался бесконечно далек. Можно добраться до самых дальних звезд, что уже замерцали в лиловых сумерках, – если бы получилось превысить скорость света, – но так и не найти Утопию. Ее отделяли измерения и судьба. Ничто, кроме варп-полей пахрониона, не перенесет его обратно через границы времени.

Он задумался почему. Пустые гадания, конечно же, но усталый разум находил облегчение в детских развлечениях. Почему Бог пожелал, чтобы время ветвилось вновь и вновь, огромное, темное, плодоносящее вселенными, аки Иггдрасиль из данскарских легенд? Чтобы человек реализовал весь заключенный в нем потенциал?

Не может того быть. Столь многие из них – чистый ужас.

Допустим, Александр Великий не оправился от лихорадки, свалившей его в Вавилоне. Допустим, вместо того чтобы всю свою долгую жизнь укреплять основы своей империи, – допустим, он умер?

Что ж, так и случилось – причем, пожалуй, чаще, чем не случалось. Там империи развалились в диких сварах за престолонаследие. Распались Эллада и Восток. Зарождавшаяся наука зачахла, перешла в метафизику, а в конце концов и в откровенный мистицизм. Агонизирующий средиземноморский мир растащили по кускам римляне – холодные, жестокие, прозаичные, претендовавшие на наследие Эллады, даже когда уничтожали Коринф. Еврейский пророк-еретик основал культ мистерий, который укоренился всюду, где люди отчаялись от такой жизни. И эта секта не знала терпимости. Ее жрецы отрицали все иные представления о Боге; вырубали священные рощи, выносили из домов идолов, казнили последних мучеников, чьи души были свободны.

«О да, конечно, – думал Ясон, – со временем и они утратили свою власть. Наука все-таки родилась – почти через два тысячелетия после нашей. Но отрава осталась: мысль, будто люди должны подчиняться правилам не только поведения, но и веры. В Америке это сейчас зовут тоталитаризмом. И из-за этого рождается их собственный кошмар – ядерные ракеты.

Я ненавидел ту историю – ее грязь, ее напрасность, ее уродство, ее ограничения, ее лицемерие, ее безумие. Вряд ли у меня еще будет миссия сложнее, чем притворяться американцем, чтобы изнутри узнать, как они выстраивают свою жизнь. Но сегодня… я жалею тебя, бедный изнасилованный мир. Не знаю, пожелать тебе скорой смерти, которая и так неизбежна, или надеяться, что однажды твои потомки с трудом добьются того, чего мы достигли еще в прошлой эпохе.

Здесь людям еще повезло. Признаю. Христианство пало перед напором арабов, викингов и мадьяров. А потом и Исламская империя покончила с собой в гражданских войнах, и варвары Европы шли дальше своим путем. Когда они пересекли Атлантический океан тысячу лет назад, у них уже не хватало сил на геноцид коренного населения – пришлось договариваться. Поэтому не было и промышленности, чтобы выпотрошить целое полушарие; а значит, они медленно врастали в землю, взяли ее, как мужчина берет невесту.

Но зато и эти темные чащи, скорбные равнины, безлюдные пустыни и горы, где пасутся дикие козы… и они вошли в их души.

Они навсегда останутся дикарями».

Ясон вздохнул, устроился поудобнее и заставил себя уснуть. Во снах он видел только Ники.

Там, где водопад отмечал начало навигации на великой реке, известной как Зевс, Миссисипи или Лонгфлуд, не мог не построить город народ земледельцев, не развивший воздушный транспорт, как в Утопии. А торговля и военная мощь привели с собой государство, искусство, науку, образование. В Варади проживала сотня тысяч, если не больше – в Вестфалии не проводились переписи населения, – чьи замкнутые хутора стояли вокруг замковых башен воеводы. Проснувшись, Ясон вышел на балкон и услышал рокот дорожного движения. За крышами виднелись фортификации. Он спросил себя, долго ли продержится мирное сосуществование, основанное на балансе сил мелких государств.

Но утро было слишком зябким и ярким для размышлений. Он здесь в безопасности, чистый и отдохнувший. Когда он прибыл, разговоров почти не было. Сын Бела Золта, увидев состояние беглеца, накормил его ужином и отправил спать.

«Скоро мы поговорим, – понял Ясон, – и мне еще придется проявить всю осторожность, чтобы выжить». Но восстановленное здоровье сияло так ярко, что он не чувствовал необходимости подавлять волнение.

Внутри звякнул колокольчик. Он вернулся в свою комнату – просторную, хотя и избыточно украшенную. Вспомнив, что здешний обычай осуждает наготу, он накинул на себя халат – хоть и поморщился при виде узора из зигзагов.

– Прошу, – позвал он на мадьярском.

Дверь открылась, девушка вкатила тележку с его завтраком.

– Доброй удачи тебе, гость, – сказала она с акцентом; тиркерка, и даже в платье своего народа – с бусами и бахромой. – Хорошо ли тебе спалось?

– Как Койоту после удачного розыгрыша, – рассмеялся он.

Она улыбнулась, довольная его познаниями, и накрыла стол. А также присоединилась к нему. Гости не ели одни. Оленина показалась ему слишком тяжелым блюдом для начала дня, зато кофе был вкусным, а девушка вела милую беседу. Она работает служанкой, рассказывала она, и копит деньги на приданое, чтобы вернуться в край чероки.

– Воевода меня примет? – спросил Ясон, когда они закончили.

– Он ждет, когда вы насладитесь утром. – Она вскинула ресницы. – Но торопиться необязательно. – И начала расстегивать свой ремень.

Такое избыточное гостеприимство наверняка возникло из-за наложения обычаев: на строгих мадьяров повлияли общительные данскары и еще более свободные нравы тиркеров. Ясон почувствовал себя почти как дома – в мире, где люди находили наслаждение друг в друге, как сами считали нужным. И он испытал искушение – гладкий лоб этой девы напомнил ему о Ники. Но нет. Времени мало. Если не упрочить как следует здесь свое положение до того, как Белу навестит Оттар, ему конец.

Ясон наклонился через стол и пригладил тонкую ладонь.

– Я благодарю тебя, красавица, – сказал он, – но я обручен.

Ответ она приняла так же легко, как задала вопрос. Этот мир, где есть все средства для единения, словно нарочно решил существовать в виде разрозненных осколков культур. Отчасти он ощутил это отчуждение на себе, когда провожал ее взглядом. Ведь он увидел лишь проблеск свободы. Жизнь в Вестфалии оставалась лабиринтом традиций, привычек, законов и табу.

И это чуть не стоило ему жизни, вспомнил он, – и еще может стоить. Лучше поспешить!

Он торопливо оделся в то, что ему оставили, и пустился в путь по длинным каменным коридорам. Другая служанка подсказала, где найти воеводу. Несколько человек уже ждали перед его дверями, чтобы пожаловаться или рассудить свои споры. Но когда Ясон назвался, его пропустили мгновенно.

Этот зал был самой древней частью замка. Рассохшиеся от старости деревянные колонны, гротескно изрезанные ликами богов и героев, поддерживали низкую крышу. От кострища на полу вился дымок наверх, к отверстию; но внутри еще хватало чада, чтобы у Ясона защипало в глазах. Они легко могли бы перевести своего главного судью в современный кабинет, подумал он, но ведь нет же: раз в этой конуре судили предки, так тому и быть.

Свет, сочившийся через узкие оконца, касался грубых черт Белы и терялся в тени. Воевода был кряжистым и седовласым; его лицо выдавало немалую примесь тиркерских хромосом. Он восседал на деревянном троне, завернувшись в одеяло, с рогами и перьями на голове. Левая рука держала посох с лошадиным хвостом, поперек его коленей лежала обнаженная сабля.

– Приветствую, Ясон Филиппу, – произнес он серьезно. Указал на стул: – Прошу, садись.

– Благодарю своего повелителя. – Утопиец вспомнил, как давно его народ перерос титулы.

– Ты готов говорить правду?

– Да.

– Хорошо. – И воевода разом расслабился, скрестил ноги и извлек из-под одеяла сигару. – Куришь? Нет? Ну, а я курю. – Улыбка сморщила сушеное лицо. – Ты тут у нас чужестранец, а значит, весь хренов церемониал ни к чему.

Ясон попытался ответить под стать:

– Большое облегчение. У нас, в Пелопоннеской республике, так и не заведено.

– Это твоя родная страна, а? Слыхал, дела там плохи.

– Да. Родина дряхлеет. Мы знаем, что завтрашний день настанет в Вестфалии.

– Вчера ночью ты сказал, что прибыл в Норланд как торговец.

– Чтобы прийти к торговому соглашению. – Ясон держался своей легенды, насколько мог. Нельзя же в чужих историях трепать языком о том, что эллины изобрели панахронион. Не считая изменений самих исследуемых условий, было бы слишком жестоко сообщать людям, что есть те, кто живет в идеальном мире. – Моя страна заинтересована в закупке древесины и мехов.

– Хм. И Оттар пригласил остановиться у него. Могу понять. Мы редко видим гостей с Родины. Но однажды он захотел твоей крови. Что же случилось?

Ясон мог бы заявить о тайне частной жизни, но здесь бы это приняли плохо. Полная ложь тоже опасна: говорить перед этим троном все равно что говорить под присягой.

– В какой-то мере вина лежит на мне, спору нет, – начал он. – Меня тянуло к кое-кому из его семьи, и это человек совершеннолетний, ну и… я слишком долго пробыл в разлуке со своей парой, и мне все говорили, будто данскары свободны до брака, ну и… что ж, я никому не желал зла. Я просто согласился на… Но Оттар узнал об этом и бросил мне вызов.

– Почему ты не встретился с ним в бою?

Без толку говорить, что цивилизованный человек не участвует в насилии, когда существует альтернатива.

– Помните, мой повелитель, – сказал Ясон. – Если бы я проиграл, я бы погиб. Если бы я победил, на этом бы и завершились планы моей компании. Оттарссоны никогда бы не приняли вергельд[118], правильно? Нет, нас всех бы по самой меньшей мере изгнали с их земли. А пелопоннесцам позарез нужна древесина. Я решил, что лучше сбежать. А позже мои партнеры отрекутся от меня перед Норландом.

– М-м… странная логика. Но ты хотя бы верен своему народу. И о чем ты просишь меня?

– Только о безопасном пути в… Стейнвик. – Ясон чуть не сказал «Нео-Афины». Он поумерил свой пыл. – Там у нас есть фактория и корабль.

Бела пустил дым изо рта и нахмурился, глядя на тлеющий конец сигары.

– Хотелось бы мне знать, отчего так разгневался Оттар. Это на него не похоже. Хотя, пожалуй, когда речь о дочери, мужчина не склонен к милости. – Он сгорбился и наклонился к Ясону. – Для меня важнее, – грубо сказал он, – что вооруженные норландцы перешли мою границу без моего соизволения.

– Тяжелое попрание ваших прав, это верно.

Бела выругался, как конюх.

– Ничего-то ты не понимаешь. Границы священны не потому, что так желает Аттила, о чем бы там ни трепались шаманы. Они священны, потому что только так можно сохранить мир. Если я не выступлю против нарушения открыто и не накажу Оттара, однажды какая-нибудь горячая голова захочет это повторить – а нынче у всех есть ядерное оружие.

– Я не хочу, чтобы из-за меня началась война! – воскликнул Ясон в ужасе. – Лучше отдайте меня ему!

– О нет, что за глупости! Наказанием Оттара будет то, что я откажу ему в мести, прав ты или виноват. Придется ему это проглотить.

Бела поднялся. Отправил сигару в пепельницу, поднял саблю и вмиг преобразился. Языческий бог молвил свое слово:

– Отныне, Ясон Филиппу, ты священный гость Дакоти. Поскольку ты под нашим щитом, вред, причиненный тебе, – есть вред, причиненный мне, моему дому и моим людям. Да помогут нам Трое!

Ясон лишился самообладания. Пал на колени и рассыпался в благодарностях.

– Будет, – буркнул Бела. – Займемся твоей отправкой как можно скорее. Пошлю тебя воздухом, с военным сопровождением. Но, конечно, мне нужны разрешения от тех государств, что ты пересечешь. Это займет время. Возвращайся к себе, расслабься, а я вызову тебя, когда все будет готово.

Ясон вышел, все еще дрожа.

Пару приятных часов он блуждал по замку и дворам. Молодежь из свиты Белы с удовольствием красовалась перед пришельцем с Родины. Он не мог не признать живописности их состязаний в скачках, борьбе, стрельбе и загадках; что-то шевельнулось в нем, когда он слушал истории о путешествиях по равнинам, по лесам и рекам в сказочную метрополию Уннборга; песни барда пробуждали чувства, уходившие глубже поведанной истории – до тех времен, когда человек был кровожадной обезьяной.

«Но мы в Утопии отвернулись именно от этих ярких искушений. Мы отрицаем, что мы обезьяны. Мы люди и обладаем разумом. В нем наше мужество.

Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой».

Его руки коснулся слуга.

– Вас просит воевода. – Голос был испуганным.

Ясон поспешил назад. В чем он просчитался? Его не повели в верховный зал. Бела ожидал на парапете. Рядом вытянулись на изготовку двое солдат с пустыми лицами под шлемами с плюмажем.

Выражение лица Белы перечеркивало приятный день и ветер. Он плюнул под ноги Ясона.

– Со мной связался Оттар, – сказал он.

– Я… Он сказал…

– А я-то думал, ты всего лишь хотел переспать с бабой. А не разрушить дом, что принял твою дружбу!

– Мой повелитель…

– Не страшись. Ты уже вытянул из меня клятву. Теперь мне годами придется задабривать Оттара за то, как я его подвел.

– Но…

«Спокойствие! Спокойствие! Ты должен был это ожидать».

– Ты не отправишься на военном судне. Сопровождение у тебя будет, да. Но машину, что тебя доставит, потом придется сжечь. А теперь жди у стойл, у навозной кучи, пока тебя не позовут.

– Я не хотел ничего плохого, – возразил Ясон. – Я же не знал.

– Уведите его, пока я его сам не убил, – приказал Бела.

Стейнвик был древним. Эти узкие мощеные улицы, эти тощие дома видели еще драккары. Но все тот же ветер, соленый и свежий, дул с Атлантического океана, прогоняя из Ясона последнюю каплю той хмурости, с которой он прибыл. Он шел через толпы припеваючи.

Житель Вестфалии или Америки стушевался бы. Разве Ясон не потерпел неудачу? Разве его не придется заменить тем, в чьей легенде нет ни намека на Элладу? Но в Утопии смотрели чистыми глазами. Он допустил честную ошибку – то есть ошибку, которую не допустил бы, если бы его лучше обучили перед отправкой. А на ошибках учатся.

Его еще глодали воспоминания о жителях Эрнвика и Варади – ветреном, великодушном народе, чью дружбу хотелось бы сохранить. Но он отодвинул на задний план и это. Есть и другие миры – целая бесконечность миров.

Вывеска поскрипывала на ветру. «Братство Хуньяди и Ивара, судоходцев». Хорошая маскировка в городе, где каждое второе предприятие связано с морем. Он взбежал на второй этаж. Ступени скрипели под его сапогами.

Он распластал ладонь на карте, висящей на стене. Скрытый сканер опознал отпечатки пальцев, открылась потайная дверь. Комната за ней по местной традиции была обшита деревом. Но в ее чистых пропорциях проглядывал дом; и на полке раскрыла крылья статуя богини Ники.

«Ника… Ники… Я возвращаюсь к вам!»

У него екнуло сердце.

Даймонакс Аристид поднял глаза от стола. Порой Ясон гадал, может ли хоть что-то смутить этого человека.

– Какая радость! – пророкотал глубокий бас. – Что привело тебя сюда?

– Боюсь, плохие вести.

– Да? А твой вид не говорит о катастрофе. – Даймонакс поднял свою тушу из кресла, направился к винному шкафу, наполнил пару чистых и красивых кубков и расслабился на диване. – Давай рассказывай.

Ясон присоединился к нему.

– Сам того не зная, – начал он, – я, кажется, нарушил важнейшее табу. Мне повезло унести ноги.

– Ха, – Даймонакс пригладил железно-серую бороду. – Не в первый раз и не в последний. Мы бредем к знанию на ощупь, но действительность всегда найдет чем нас удивить… Что ж, поздравляю, у тебя хотя бы цела шкура. Не хотелось бы тебя оплакивать.

Перед тем как выпить, они торжественно совершили либацию. Рациональный человек понимает свою потребность в церемониях – и почему бы не воспользоваться ради нее устаревшим мифом? К тому же пол нержавеющий.

– Готов к рапорту? – спросил Даймонакс.

– Да, я уже мысленно упорядочил данные по пути сюда.

Даймонакс включил рекордер, произнес пару слов для протокола и объявил:

– Начинай.

Ясон тешил себя мыслью, что его доклад составлен грамотно: четко, честно и всеохватно. Но стоило заговорить, как все пережитое вернулось – и не в мозге, а в душе. Он видел, как блестят волны на величайшем озере из Пенталимна; он шел по коридорам замка Эмвика с горячим и гадающим юным Лейфом; он видел, как Оттар стал зверем; он прокрался из крепости, одолел охранника и взломал трясущимися пальцами автомобиль; он сбежал по пустой дороге и пробирался через пустой лес; Бела плюнул – и его триумф вдруг пошел крахом. В конце он не мог не повторить:

– Почему мне не сообщили? Я бы вел себя осторожнее. Но мне только сказали, что это свободный и здоровый народ – по крайней мере до свадьбы. Откуда мне было знать?

– Недогляд, – согласился Даймонакс. – Но и мы еще не так долго занимаемся своим делом, чтобы ни в чем не сомневаться.

– Почему мы здесь? Чему мы учимся у этих варваров? Мы можем исследовать целую бесконечность – зачем тратить силы на второй по мерзости мирок, что мы нашли?

Даймонакс выключил рекордер. Какое-то время между ними висела тишина. Снаружи гремели колеса, через окна пробирался смех и обрывки песни, под низким солнцем пылал океан.

– А ты не знаешь? – наконец тихо спросил Даймонакс.

– Ну… научный интерес, разумеется… – Ясон сглотнул. – Прости. Институт не работает просто так. В американской истории мы наблюдали ошибки человека. Должно быть, здесь тоже.

Даймонакс покачал головой:

– Нет.

– Что?

– Мы учимся кое-чему слишком драгоценному, чтобы так просто от этого отказаться, – начал Даймонакс. – Это урок смирения – но нашей надменной Утопии смирение не помешает. Ты об этом не знал, потому что до сих пор нам не хватало четких данных, чтобы обнародовать выводы. И потом, ты в этой профессии новенький, а твое первое задание проходило в другом времени. Но, понимаешь ли, у нас есть убедительные причины полагать, что Вестфалия – тоже Добрая Земля.

– Невозможно, – прошептал Ясон.

Даймонакс улыбнулся и отпил вино.

– А ты задумайся, – сказал он. – Что нужно человеку? Во-первых, биологические потребности: еда, кров, медицина, секс, здоровая и достаточно безопасная среда, чтобы растить детей. Во-вторых, особая человеческая потребность стремиться, учиться, созидать. Ну и что, и разве всего этого здесь нет?

– Да так можно сказать о любом племени каменного века. Нельзя уравнять довольство и счастье.

– Конечно нет. Но разве упорядоченная, единая, спланированная Утопия – это не страна послушного стада? Мы положили конец всем конфликтам – вплоть до конфликта человека с собственной душой; мы покорили планеты; звезды слишком далеки; не будь Бог так милостив и не подари нам парахронион, что бы нам оставалось?

– Ты хочешь сказать… – Ясон нащупывал слова. Напомнил себе, что неразумно терять голову только из-за слов, даже самых возмутительных. – Без сражений, противоборствующих лагерей, суеверий, ритуалов и табу… у человека ничего нет?

– Более-менее. У общества должны быть структура и смысл. Но какие, природа не предписывает. Наш с тобой рационализм – выбор нерациональный. Наше приручение зверя внутри нас – просто очередное табу. Мы можем любить, как пожелаем, но не можем ненавидеть, как пожелаем. Так намного ли мы свободнее жителей Вестфалии?

– Но ведь одни культуры явно лучше других!

– С этим спорить не стану, – сказал Даймонакс. – Я только отмечаю, что у всего есть цена. За то, чем мы наслаждаемся дома, мы дорого расплачиваемся. Мы не позволяем себе отказаться от мышления, подчиняться желаниям. Исключая опасности и тяготы, устраняя различия между людьми, мы не оставляем себе и надежд на победу. А хуже всего, пожалуй, вот что: мы стали полными индивидуальностями. Мы не принадлежим никому. Наше единственное обязательство – негативное: не принуждать других. Государство – продуманная организация, безликий и нетребовательный механизм – заботится о каждой потребности и каждой обиде. Так где же верность до смерти? Где близость целой жизни, проведенной вместе? Мы играем в церемонии – но если мы знаем, что это лишь пустые жесты, в чем их ценность? Мы сделали свой мир единым – но где же краски и контраст, где гордость тем, что мы уникальны?

А вот вестфальцы со всеми их недостатками знают, кто они, что они, чему принадлежат – и что принадлежит им. Традиция не погребена в книгах, а живет; и так любимые мертвые остаются с ними в памяти. Их трудности – настоящие, а значит, и победы – настоящие. Они верят в свои обряды. Семья, королевство, народ – то, ради чего нужно жить и умирать. Может, они меньше пользуются мозгами, – хоть я даже в этом не уверен, – зато больше пользуются нервами, железами, мышцами. А значит, знают и ту грань человечности, в которой себе отказывает наш аккуратный мир.

Если они сохранили это, но при этом дошли до науки и технологии, не стоит ли и нам поучиться у них?

Ясон не нашелся что ответить.

Наконец Даймонакс сказал, что он может возвращаться в Утопию. После отпуска его назначат в историю, которая еще может прийтись ему по душе. Они расстались с дружескими объятьями.

Парахронион загудел. Между вселенными запульсировала энергия. Раскрылись врата, и Ясон ступил в них.

Он попал в мраморную колоннаду. Белые Нео-Афины изящно и безмятежно сбегали к воде. Его встретил философ. Рядом для него уже висели приличные туника и сандалии. Откуда-то доносилось эхо лиры.

В Ясоне дрожала радость. Лейф Оттарсон напрочь вылетел из головы. Лишь в момент одиночества Ясона привлекло к нему случайное сходство с любовью. Теперь он дома. И его ждет Ники – Ники Демосфену.