Он взбунтовался в ночь, когда услышал призыв покинуть то теплое и жидкое место; но он был слаб, а природа – сильна. А снаружи пролились дожди; такая внушительная буря, что синоптики возвращались к ней для сравнения все то время, что оставалось. Он боролся, чтобы остаться вместе с материнской штукой, но она извергла его, а он в страхе и гневе ненароком ее ранил. Черные тучи заволокли звезды и деревья склонялись лишь ветру.

Вчера вечером Сэм Мур разрешил сыну Рэндаллу играть во дворе допоздна – если это можно назвать «игрой». У мальчика не было настоящих игр, а соседские дети сторонились дома Муров. Иной ребенок выкрикивал что-нибудь откуда-то, не попадаясь на глаза, но в основном они не приближались.

Сэм сидел в шезлонге и отсутствующе наблюдал, замкнувшись в жалости к себе и в мыслях о собственном некрологе, задаваясь вечными вопросами: кем ты был? Что ты сделал в своей жизни? И за что мне это? За что мне сейчас это?

Он наблюдал за мальчиком со скрытым отвращением. Рэндалл молча ходил вдоль дальней живой изгороди, его детские глазки следили за смежными дворами. Не так давно у местных детей был фетиш – бросить в него камень по дороге мимо, пока двое мальчишек Суихартов, убегая после запуска своих снарядов, не провалились в колодец на угловом участке, о котором никто не знал. Не повезло им, но Рэндалл о тех камнях не забыл и, кажется, не верил в идею амнистии. Сэм наблюдал, как мальчик совершал свой обход.

В тот день внутри болело еще сильнее, и Сэм жаждал забвения сна.

Наконец пришло время.

Первый пришел в тишине, и воспоминания о той ночи утратились в веках. Рос он легко и одиноко, поскольку задокументирована лишь поздняя часть его жизни. Его народ кочевал, память размножилась в массу легенд. Но его кровь никуда не делась.

Сцена: старик ухаживал за садом в районе несколько лет. Это был согбенный человек с доброй беззубой улыбкой, плохим английским и сувенирами из ушедших времен: свастики, желтые звезды, Бухенвальд. Время от времени он писал простые стихи и слал в местную газету, и однажды один напечатали. Это был дружелюбный старик, он общался со всеми, в том числе с местными юными королевами. Одна решила неправильно его понять и сообщила о его дружелюбии как о чем-то большем.

В тот день, уже год тому, старик копался в розовых кустах в своем переднем дворе напротив. Рэндалл наблюдал и сосал мятную палочку, которую ему дал старик, и пускал сладкие слюни по уголкам рта.

С визгом остановилась черная машина, выскочили трое решительно настроенных парней. На них были желтые свитера. На спине каждого в ткань вплели орла, и так мастерски, что с движениями плеч крылья словно расправлялись в полете. В руках каждого было полотно ленточной пилы с рукояткой из намотанной черной изоленты. Рэндалл наблюдал с растущим интересом, еще ничего не понимая.

Они избили старика своими могучими руками футболистов, и он отползал, плача на гортанном, чужом языке. Кончилось все быстро. Старик лежал смятым и истекал кровью на темной плодородной почве. Парни влезли обратно в черную машину и сорвались на высокой скорости. Рэндалл слышал их смех, трепещущий за ними, словно вымпелы.

В двух кварталах территория непригодна для строительства. Там крутой холм. Там лопнула одна покрышка, и черная машина перевалила за холм, набирая скорость. Прокувыркалась, расплескивая огромные гейзеры пламени, – свихнувшееся чертово колесо в миниатюре; пламя врывалось с оглушающим ревом, который почти заглушил вопли.

Наутро Сэм Мур проснулся с новыми силами. В ту субботу уборщица-нянька пришла для разнообразия вовремя, и он оставил их вдвоем в гостиной. Телевизор вопил в комнату кровавый фильм про войну, где люди гибли в жутких количествах. Рэндалл сидел перед телевизором, скрестив ноги, и жадно смотрел. Миссис Кейбл глядела на экран и отказывалась отвечать на взгляд Сэма, погрузившись в собственный ожесточенный мирок. Было время, когда перед уходом Сэм отдавал распоряжения, но те дни давно прошли. Мало кто согласится присматривать за умственно отсталым ребенком. Теперь же, с мыслями о собственной заботе, да и не очень-то переживая, он почти никогда не раскрывал рот. Даже если присматривают за мальчиком постольку-постольку и его безопасность под вопросом… все равно Сэм выполнил все, что формально требуется обществом для ухода за ребенком.

Он посмотрел на мальчика – и внутри что-то потемнело. Энн сияла, беременность протекала нормально; но роды оказались трудными, а мальчик – чудовищным горем. Она изменилась. Мальчик – нет. Его первые анализы отрицательны, но внешне всегда наблюдались отсутствие интереса, медлительность, а его глаза могли следить, но не следили.

Этим утром Сэм не смог себя заставить приблизиться к мальчику.

– До свидания, – сказал он и удостоился краткого взгляда с минимальным узнаванием. Трехлетний возраст бывает в жизни только раз; но что, если мальчику одновременно и три, и восемь? Навечно ли он останется трехлетним?

На телеэкране темнокожий солдат тащил своего белого капитана с пути надвигающегося танка. Сэм помнил сценарий. Очередной голливудский фильм с посылом. Их дружба продолжится, пока чернокожему не понадобится уже другая помощь.

На улице он не заметил прелести дня. Стоял перед гаражом и раздумывал. (Если опустить дверь, гараж будет герметичным. Можно завести двигатель – и все. Так и сделала Энн, его жена, но по другой причине и другим методом. Проглотила пачку снотворного, когда он уехал из города на суд. Это было очень давно, но после больниц и клиник, после, наконец, религиозных знахарей с их мошеннической, тошнотворной моралью, самоуверенных и отчаявшихся травников, скользких шарлатанов и жуликов, к кому она в отчаянии водила мальчика. Уже четыре года. С тех пор Рэндалла уже не осматривали.

На самом деле ее никогда не было рядом после рождения Рэндалла. Какое-то время она еще плелась по жизни – большие чуткие глаза, глядящие откуда-то издалека, разум – замусоренная урна того, что могло бы быть.

– Просто не трогай меня, – сказала она. – Я знаю, нам говорят, что нужно родить еще одного, но не… Прошу, Сэм.

И что еще в нем оставалось живым, умерло. Он знал, что причина в мальчике. А сейчас… не то что ее разлюбил, но помнил ее лицо только в лице мальчика, в этом маленьком и миниатюрном лице – лице, убившем то, что любил Сэм.)

Он с лязгом поднял дверь гаража и поехал в контору. Еще один день, еще один доллар. Теперь-то дней осталось немного. Доктор Янси сказал «полгода-год» – и то уже больше четырех месяцев назад; в день, когда Сэма Мура разрезали и быстренько зашили обратно, чтобы скрыть от греха подальше оскверненную массу внутри.

– Уже слишком поздно, – сказал Янси и добавил те древние слова отчаяния, что в конце концов слышат многие: – Мы ничего не можем сделать.

Сиддхартха Гаутама легко вошел в парк с воспоминанием о слонах. Легенды гласят, что деревья склонились перед ним. Его мать Майю поддерживало невероятно ощущение силы. Кровь была сильна, но ребенок развивался медленно и замкнуто, и расцвета так и не случилось, дар расплылся, так и не примененный в полную силу.

Сцена: Рэндалл сидел под деревом перед домом Муров. С любопытной пристальностью наблюдал за миром вокруг. Пролетела пчела, и он с некой озабоченностью следил за созданием, но оно не напало. Они его уже не трогали с тех пор, как одна ужалила весной и он уничтожил их всех на десять кварталов вокруг.

Громкий звук он услышал задолго до того, как понял откуда. Рядом орал грузовик с динамиками. Через пару секунд подъехал к углу Рэндалла и замедлился. На боку была аляповатая картинка – человек в рясе, с ружьем в руках, с горящими глазами. Подпись гласила: «Отец Темпест борется с коммунизмом». Из динамиков грохотала музыка на децибелы выше разрешенного уровня. Рэндалл зажал уши. Звук ранил.

Водитель сделал музыку тише и включил ручной микрофон.

– Сегодня большой митинг! – объявил он. – Внемлите, как отец Темпест спасает мир и расскажет ВАМ, как бороться с теми, кто внедрился, дабы нас уничтожить. Спортзал старшей школы, в семь часов. – В голосе зазвучала угрожающая нотка: – Смотрите, чтобы соседи не пришли без вас!

На соседнем сиденье с водителем улыбался человек в рясе, делал благословляющие жесты тем, кто подходил к дверям и окнам.

Вдруг над головой появились облака, закапало. Ударила молния, миновала высокие деревья и попала точно в грузовик. Настала тишина, и Рэндалл опустил руки от ушей. На улицу высыпали люди, а скоро Рэндалл услышал сирену.

Он ушел с переднего двора и подошел к боковому окну. Оттуда он видел миссис Кейбл. Она умудрилась все проспать. Рот разинут, вольготно храпит. Телевизор еще работал, мыльная опера была в разгаре.

Рэндалл начал ходить взад-вперед вдоль задней живой изгороди – охранять. Был один мальчишка, который приходил с дружелюбным видом и улыбался Рэндаллу, а потом незаметно, пока никто не видел, щипался и дрался. Тот самый мальчишка с духовым ружьем, который подстрелил белку, бравшую крошки с руки Рэндалла, тот самый мальчишка, что убил одну рыбку в пруду. Белка выжила, но стала опасливей. И в пруду по-прежнему были три рыбки. Их всегда было три, кроме того дня. Теперь одна рыбка была не совсем того же цвета и формы, что две других.

Во двор через живую изгородь забралась большая собака, они поиграли.

Рэндалл улыбнулся ей.

– Хорошая собака, – сказал он. Обрубок хвоста восхищенно вилял.

Сэм провел в конторе жуткий день – огрызался на секретаршу, не слушал клиентов. Теперь его нагрузка стала не той, что прежде. Он отказывался от дел, обещавших затянуться. Отчасти из-за чужеродной штуки, что росла внутри, но отчасти – и этим он даже угрюмо гордился – из-за того, что был слишком хорош в своем деле. Когда Энн ушла, он окружил себя работой, слился с ней воедино. Теперь он отказывался от предложений по защите или обвинению в делах, чье окончание, знал он, уже не увидит. Не самый великий этический принцип, но когда начинаешь умирать, больше задумываешься о таких.

Принимать решения становилось сложнее, и клиенты это читали по его глазам и голосу. Разношерстная толпа, что некогда наводняла его контору, опустила голоса до шепота, а скоро образовалось и свободное время.

Он думал о мальчике. Он знал, что после смерти Энн игнорировал его и – хуже того – ненавидел из-за Энн, зная, что ее самоубийство – итог того, кем был мальчик.

Газета предлагала побег. Мир с каждым днем становился все мрачней, и тем проще казалось его покинуть. Сегодня из ООН вышли еще две страны. Швеция сообщала об усилении радиоактивных осадков. Царила нерешительность по поводу нового запрета на ядерные испытания. Две африканские страны объявили о разработке собственных бомб. Член белой организации фанатиков в Миссисипи застрелил окружного судью, который приговорил девятерых обвиненных в линчевании защитника гражданских прав. В его собственном штате с разгромным перевесом проиграла поправка к местной конституции, запрещающая смертную казнь.

По дороге домой он чувствовал боль в спине там, где никогда не чувствовал раньше.

В ночь пришествия Чжэнцзай глубоко спала. Ей явился цилинь. Она спала и не видела драконов, прошедших по безмолвным небесам. И вновь дитя развивалось медленно, замкнуто, отдельно.

Сцена: миссис Кейбл спала дальше. Не в прайм-тайм – средоточие вестернов, шоу с призами, комедий и тому подобного, – телевидение показывало передачу о жилом строительстве в Нью-Йорке. Показывало замену многоквартирников; показывало узкие улицы и усталых грязных людей. Камеры красиво наблюдали, как падают дома и строятся башни апартаментов – высокая этажность, низкая арендная плата. Голос репортера был безэмоциональным и лаконичным. Преступность в перестроенном районе не сократилась. Теперь излюбленным развлечением стало поймать в лифте сборщика арендной платы, раздеть и набить ему в анус мелочь. Рос уровень изнасилований, потому что звукоизоляция в апартаментах была лучше, чем в прежних квартирах.

Рэндалл смотрел. Люди по-прежнему выглядели усталыми и грязными.

После документалки началась очередная мыльная опера. Миссис Кейбл проснулась, и дальше они смотрели вместе. Эта была про мужчину и женщину, в любви и браке – но, увы, не друг с другом.

* * *

В доме было жарко и пусто. Сэм подошел открыть окно и увидел их. Миссис Кейбл вытянулась на шезлонге, прикрыв глаза от лютого солнца газетой. Рэндалл сидел у пруда с золотыми рыбками, который Сэм вырыл еще в лучшие времена. Три выносливые рыбки перенесли прошлую суровую зиму и безразличную весну. Сэм и понятия не имел, на чем они живут. Одно он знал точно: он их не кормил.

Мальчик держал над прудом маленькие ладошки, Сэм украдкой наблюдал. Тот словно почувствовал взгляд Сэма, потому что обернулся и улыбнулся прямо в окно. Потом снова повернулся к пруду, быстро поводя руками в воде. Правая поднялась, мягко сжимая рыбку. Мальчик передавал ее из ладони в ладонь, глядя, как она вырывается, потом уронил в воду и нашел рукой другую.

Такого Сэм еще не видел, но точно так же мальчик делал с воздухом, словно это его любимая игра.

Рэндалл любил животных. Сэм помнил случай с собакой. У соседей через задний двор была большая сварливая немецкая овчарка, наводившая на всю округу ужас с самой ее покупки. Однажды, когда Рэндалл в очередной раз сбежал, Сэм наткнулся на мальчишку, когда тот обнимался с овчаркой. Сэм стоял молча, отчасти ожидая, когда зверь, которого сами хозяева обычно держали на прочной цепи, начнет рвать. Но собака старалась не шевелиться и только заскулила, когда Сэм забрал мальчика.

В последнее время ее поведение, видимо, исправилось с возрастом, потому что Сэм замечал, как она счастливо играет.

Он выписал чек и вынес миссис Кейбл. Он оплатил всю неделю, и она приняла его с благодарностью. Только в день получки она оттаивала и проявляла желание поговорить.

– Столько событий, – сказала она. – На улице в грузовик попала молния. Я проспала, но мне рассказывала миссис Талдемп. Двое погибли. – Она удивленно покачала головой. – Прямо на улице, а я все пропустила. – Она кивнула в сторону Рэндалла: – Он меняется. Делает то, чего раньше не делал. Те хулиганы, которые раньше бросались камнями, больше не приближаются. Раньше он бежал к ним и дарил свои игрушки, но теперь, если кого-то видит, просто смотрит. Когда он во дворе, они все держатся подальше. – Она покачала головой. – Все еще почти не разговаривает, но иногда, когда я не ожидаю, нет-нет да и скажет что-нибудь громко и четко: – Рассмеялась своим скулящим смехом. – Какая жалость, что ему ничем не помочь. Еще пытаетесь записать его в школу штата для дурачков?

Сэм боролся с болью внутри.

– Без толку, – кратко ответил он. – Они забиты. Он слишком далеко в списке.

Он проводил миссис Кейбл до двери. В основном от нее и слова не дождешься, но сегодня она никак не умолкала:

– И он такой быстрый. На дереве сидела белка. Только я отвернулась – а он уже там, кормит ее. И вы вроде бы говорили, что старый вяз совсем трухлявый?

Сэм кивнул. От каждого движения по спине бежала волна боли.

– Ну, он на него залез, и я с тем еще трудом упросила его оттуда слезть. Трухи я не заметила, – ворчала она.

Еще какой трухлявый. Умер этой весной и больше не зеленел. Сэм смутно видел его в заднее окно. Другие деревья стояли в цвету. На вязе померещились почки и мелкие листочки, но знал, что этого просто не может быть.

Наконец он выдворил миссис Кейбл за дверь и вызвал на дом дока Янси. Затем опасливо опустился в кресло. Боль слегка отпустила. Мальчик сидел на полу и наблюдал за ним с детской любопытной пристальностью – голова слегка закинута назад, во взгляде никакого смущения. Сэм признался сам себе, что мальчик красив. Черты лица симметричные, тело жилистое и сильное. Однажды Сэм побывал в доме для умственно отсталых, и больше всего ему запомнились глаза. Почти все тусклые, без блеска. Но некоторые были обманчивыми. Как у Рэндалла. Его глаза светились от света холодного снега, но в них не хватало интереса к окружающему миру.

– Тебе больно, папа? – спросил Рэндалл. Изобразил рукой жест, словно и давал показания, обнаружил внезапную истину и удивился. – Тебе больно, папа, – повторил он. Показал в окно: – Всему больно.

– Да, – ответил Сэм. – Всему миру больно.

Мальчик отвернулся, и Сэм услышал на подъездной дорожке машину. Приехал доктор Янси. Он энергично вошел, и всего на миг Сэма обуяла ненависть – та могучая зеленая ненависть больных к здоровым.

Сначала доктор Янси обратился к мальчику:

– Здравствуй, Рэнди. Как ты сегодня?

Секунду Сэм думал, что мальчик не ответит.

Рэндалл посмотрел на доктора с особым интересом.

– Я юный, – произнес он наконец фальцетом.

– У него это иногда бывает, он так говорит, – сказал Сэм. – Наверное, имеет в виду, что у него все хорошо.

Янси зашел на кухню и вернулся с водой и желтой капсулой.

– От этого ты не уснешь.

Он протянул капсулу и стакан Сэму, тот послушно выпил. Позволил Янси довести его от кресла к дивану. Умелым пальцам – ощупать. Мальчик наблюдал с каким-то интересом.

– Есть опухлость, но никаких признаков серьезной недостаточности органов. Тебе давно уже пора в больницу.

– Рано, – тихо отозвался Сэм. – Ведь мальчик. – Поднял глаза на Янси. – Сколько еще, док? – спросил он, на самом деле не желая знать и все-таки желая.

– Теперь уже скоро, Сэм. Думаю, рак распространился в позвоночник. – Врач говорил тихо и обернулся проверить, не слышит ли мальчик.

Рэндалл встал с пола. Тихо и изящно вышел из комнаты. В кабинете щелкнул свет.

– Он даже пугает, что ли, – сказал Сэм. – Заходит в кабинет, достает книжки и листает страницы. У меня там хорошая энциклопедия, учебники медицины для дел об ущербе здоровью. Наверное, ему нравятся картинки. Иногда не выходит оттуда часами.

Кое-кто говорит, что Абу-ль-Касим уничтожил своего отца за два месяца до пришествия. Шок от смерти и от рождения ослабил материнскую штуку, и она скончалась несколько лет спустя. Жизнь его была запутанной, в переездах от родственника к родственнику, созревание было медленным. Что-то внутри него скрывалось от мира до самого возмужания.

Сцена: Книги озадачивали. В них было столько очевидных ошибок, но не из-за жестокости, а просто из-за глупости и беспечности. Он все еще помнил свою материнскую штуку и гадал, почему сделал ей больно. Больно было и отцовской штуке, но это уже не из-за него. В отцовской штуке не было любви, но она никогда и не обижала.

От книг пользы не было.

Один, без помощи от мира – оттого, чем мир стал и что значил для него, – Рэнди принял решение. Принял один раз и для одной штуки, остальное еще откладывая на потом, медля.

Таблетка действовала несколько часов, потом эффект сошел на нет. Он принял вторую и проведал мальчика. Рэндалл лежал в постели: малыш затерялся в простынях, дышал медленно, размеренно, глаза открыты.

– Где мама? – спросил он.

Возникли два чувства. Сэму хотелось уничтожить мальчишку и не меньше – подхватить и прижать к себе. Он не сделал ни того ни другого. Он поправил простыни.

– Она ушла очень далеко, – тихо ответил он.

Рэндалл кивнул.

Сэм привел в порядок кабинет. Мальчишка снова копался в книжках. Он вернул все на полки. Лег спать сам. Сон пришел быстро.

На улице, в окрестностях, в окнах еще горел свет. Люди нервно смотрели в телеэкраны. Очередное столкновение, на этот раз – на Ближнем Востоке. Руки ближе сдвинулись к красной кнопке – кнопке, созданной человеком. Президент выступил, и напряжение разрядилось – для некоторых. Мир, каким бы он ни был и каким его создали все люди, пока что остается на месте.

А Сэм видел сон.

Вернулись лица тысячи клиентов и слились в единое больное, невежественное и предвзятое лицо, лицо «никогда не имел» и «никогда не будет», нывшее из-за несправедливости жизни, порождавшей детей, чтобы те жили на разнообразные пособия. Сэм отлично знал это лицо – лицо, просившее о разводе, требовавшее алименты, планировавшее изнасилование, признававшееся в убийстве. Это лицо ненавидело все меньшинства и большинства, где само не было главным, проклинало судьбу и обманывало соцпомощь. Отчасти лицо было знакомым, и он знал его, ведь оно было его собственным.

Сон, основанный на пятнадцати годах работы. Это был не кошмар, потому что куда лучше жизни.

Но сон соответствовал жизни, и в момент пробуждения, если бы Сэм мог сделать рациональный выбор, если бы инстинкт самосохранения не был таким сильным и укоренившимся, он бы выбрал смерть.

Один раз он почти очнулся, но соскользнул обратно в колодец, где был лишь крохотный кружок света. Были там Энн и мальчик. Они касались его мягкими руками. Он повернул их к кружку жизни, и стало видно их лица, и эти лица несли те же отметины, что и лицо его клиентской частички, – жестокие, больные, злые, измученные болью. Их руки все еще касались его, и он в отвращении вырывался. С ужасной болью, хрустом и жжением его вырвало мерзостью изнутри.

Он проснулся.

Реальна была только одна пара рук.

У кровати стоял Рэнди. Руки мальчика легко лежали поперек груди Сэма, неподвижные. В лице что-то проглядывало – осознание, чувство. Сэм не понимал всего, но разглядел удовлетворение, ощущение успеха и, пожалуй, даже любовь. Потом выражение угасло. Мальчик зевнул и снял руки. Ушел, и скоро Сэм слышал шуршание шелкового одеяла в его спальне.

Вернулась судорога пустой боли. Сэм обессиленно поднялся и добрался до кухни, принял еще таблетку и посидел на диване, пока она не подействовала. Проходя обратно мимо детской спальни, он заглянул. Рэнди лежал в кровати, вытянувшись по струнке. Его лоб блестел от испарины. Глаза распахнуты – наблюдали и ждали.

– Я юный, – повторил ребенок жалобно, в пустоту.

– Да, – тихо сказал Сэм. – Такой юный.

– Там была головная штука, – медленно произнес Рэндалл, подыскивая слова. – Делала собачке больно. – Он положил свой маленький пальчик на запястье Сэма. – Рыбки всегда хотели есть. Я им дал. – Он покачал головой. – Вижу слова. Не могу их сказать. – В голосе зазвучала уверенность. – Теперь я буду расти быстрее. – Он перенес руки от запястья Сэма ближе к его животу. – Теперь все ушло. Изо всех мест, – сказал он, и снова у него промелькнуло то выражение из спальни Сэма.

Сэм смотрел и ничего не понимал.

За ним наблюдали холодные, потерянные глаза, и от следующих слов у Сэма застыла кровь в жилах. Голос мальчика раздался с силой и напором, каких Сэм еще никогда не слышал:

– Вижу штуки по телику, читаю в книжках и газетах, столько плохих штук, столько ненависти, как те, кто ненавидит меня. – Он дотронулся до своей головы: – Здесь еще столько всего не готово. – Веки опустились, и в уголках глаз появились маленькие слезы. – Не жалею. Я стану старше, – сказал Рэндалл с жестоким, нечеловеческим обещанием.

Был и Другой, родившийся в яслях и погибший на кресте. Его укрывали только какое-то время, и возмужание пришло само собой.

Но Новый, рожденный для наших времен, увидит всепоглощающую ненависть человека ко всем людям, столь всепоглощающую, что ненависть распространяется даже на него самого. Увидит в Алабаме и во Вьетнаме, и даже вокруг себя. Увидит по телевизору и прочитает в газетах – и тогда вырастет без укрытия в этом мире массовой и истерической информации.

Потом он спланирует. Потом решится.

Этот возмужает и созреет во гневе.