И вдруг Джо Слаттермилл понял, что пора ему убираться, а не то у него взорвется черепушка и прошьет шрапнелью костей все швы и подпорки, что еще держат его дом – сляпанный как будто из больших деревянных, штукатурных и обойных игральных карт, не считая большого камина, печей да дымохода напротив него.

Зато они уж были прочны, как скала. Камин высотой до подбородка и по меньшей мере в два раза длиннее, c ревущим от края до края пламенем. Над ним – ряд квадратных дверок духовок: Жена зарабатывала хлебопечением. Над духовками – каминная полка во всю стену, слишком высокая, чтобы дотянулась Мать или – в нынешние времена – запрыгнул Мистер Толстопуз, заставленная всякими семейными безделушками, хотя те из них, что не были каменными, стеклянными или фарфоровыми, после десятилетий жара от камина так усохли и потемнели, что больше напоминали высушенные человеческие головы и обугленные мячики для гольфа. В одном конце полки скопились квадратные бутылки джина его Жены. Над полкой висела старая фотография, такая высокая и такая мутная от копоти и сажи, что завихрения и что-то вроде толстой сигары на ней напоминали разве что горбатый пароход, пробивающийся через шторм из светлых пылинок.

Не успел Джо и пальцы ног в сапогах подвернуть, как Матушка уже догадалась, что он затеял.

– Ну опять пошел дурака валять, – пробормотала она уверенно. – А карманы полны семейных денег, чтоб на грех спускать. – И давай дальше себе жевать длинные полоски мяса, которые она сдирала правой рукой с индейки, висящей у жаркого огня, пока левой рукой отгоняла тощего Мистера Толстопуза, который таращился на нее желтыми глазами, помахивая длинным обглоданным хвостом. В своем грязном платье, таком же полосатом, как бока индейки, Матушка Джо напоминала мятый коричневый пакет, а пальцы ее были как толстые сучья.

Жена Джо поняла все так же быстро, если не быстрее, и с прищуром улыбнулась через плечо, стоя у центральной духовки. Прежде чем она задвинула крышку, Джо заметил, что она печет два длинных, плоских и узких батона и один высокий и круглый каравай. В своем лиловом халате она была тоща как смерть и чума. Не глядя, Жена поймала метровой иссушенной рукой ближайшую бутылку теплого джина, щедро хлебнула и снова улыбнулась. И хоть она не сказала ни слова, Джо понял, что она имела в виду: «Пойдешь играть, зенки заливать, завалить шлюху, вернешься домой, изобьешь меня и сядешь в тюрьму», – и перед глазами промелькнул последний раз, когда он сидел в темной грязной кутузке, а Жена приходила в лунном свете, выделявшем желто-зеленые шишки на ее узком черепе, которые оставил он, шепталась с ним через узкое оконце сзади да передавала полпинты через прутья.

И Джо знал наверняка, что в этот раз будет так же скверно и еще хуже, но все равно поднялся с приглушенным звоном в тяжелых карманах и поплелся к двери, бормоча:

– Побросаю-ка я кости, только вверх по дороге и обратно, – и в шутку помахал своими кривыми узлистыми руками, будто пароходными колесами.

Выйдя, на пару секунд он придержал за собой дверь. А когда наконец закрыл, его накрыло тяжелое уныние. Вот раньше бы Мистер Толстопуз улизнул бы за ним в поисках драк и самок на крышах да заборах, но теперь котяра довольствовался тем, что отсиживался дома, шипел у огня, таскал куски индейки да уворачивался от швабры, то цапаясь с двумя хозяйками, то ластясь к ним. Ничто не последовало за Джо, разве что чавканье Матушки, да ее тяжелое дыхание, да звяканье бутылки джина, вернувшейся на каминную полку, да скрип половиц под его ногами.

Ночь будто окунули вверх тормашками в глубину средь ледяных звезд. Некоторые словно двигались, как раскаленные добела струи звездолетов. А внизу весь городок Айронмайн будто задул или зашторил свет и лег спать, оставив улицы и закоулки на потеху таких же невидимых ветерков да призраков. Но Джо еще не вышел из полусферы затхлого сухого аромата поеденного жучком дома за спиной, чувствовал и слышал, как шуршит и щекочет его щиколотки сухая трава на лужайке, и вдруг подумал, что где-то в глубине души уже за годы спланировал так, чтоб и он, и дом, и Жена, и Матушка, и Мистер Толстопуз сгинули вместе и разом. Чудо, что кухонный огонь давным-давно не спалил эту пороховую бочку.

Нахохлившись, Джо вышел, но не по дороге, как обещался, а по проселку, ведущему за кладбище Сайпресс-Холлоу, в Ночной город.

Ветерки были ласковыми, но сегодня – необычайно неприкаянными и переменчивыми, словно с лепреконьей натурой. Они шуршали в тощих деревьях, будто ласкали их бороды из испанского мха за покосившейся, будто перебрав лишку, белой кладбищенской оградой Сайпресс-Холлоу, тусклой в свете звезд. Джо чуял, что призраки так же неприкаянны, как и ветерки, не знают, кого и где преследовать, не взять ли выходной на ночь, заунывно блуждая вместе блудливой ватагой. А среди деревьев слабо и непредсказуемо помигивали красно-зеленые вампирские огни, точно больные светлячки или чумной космический флот. Тяжелое уныние так и прицепилось к Джо и росло, и его потянуло свернуться калачиком в первой подвернувшейся под руку гробнице или под каким-нибудь покосившимся надгробьем, спастись от общей с Женой и троими остальными участи. Он подумал: побросаю-ка я кости, побросаю да отправлюсь спать. Но пока выбирал, уже миновал провисшие ворота, всю призрачную ограду и Район лачуг.

Поначалу Ночной город казался таким же мертвым, как весь Айронмайн, но потом Джо заметил слабое свечение, такое же болезненное, как вампирские огни, но лихорадочней, а с ним – бодрую музыку, тихую, как джаз для муравьиного джиттербага. Он шел по пружинящему тротуару, с тоской вспоминая деньки, когда пружинистость была только в его поступи, а сам он всегда был готов ворваться в драку, как рысь или марсианский пустынный паук. Боже, сколько воды утекло с тех пор, как он дрался по-настоящему или чувствовал силу. Понемногу карликовая музыка стала разгульней, будто рэгтайм для гризли, и громкой, как полька для слонов, а свечение превратилось в пылание газовых ламп, шандалов, трупно-синих ртутных трубок и дерганого розового неона, что все вместе насмехались над звездами, где странствуют космические корабли. В следующий миг он стоял перед трехэтажным фальшфасадом, переливающимся, аки дьявольская радуга, да вдобавок с бледно-голубой глазурью из огней святого Эльма. Посреди были врезаны широкие барные двери, над ними и снизу проливался свет. Золотой друммондов свет снова и снова корябал над проемом с размашистыми завитушками и прикрасами слово «Погост», а адски-красный – все повторял: «Азартные игры».

Так, значит, то новое местечко, о котором было столько разговоров, наконец-таки открылось! И впервые за эту ночь Джо Слэттермилл почувствовал, как в нем зашебуршилась настоящая жизнь, почувствовал слабую ласку возбуждения.

«Побросаю-ка я кости», – подумал он.

Отряхнул с беспечным размахом свою сине-зеленую спецовку, похлопал по карманам, чтоб услышать звон. Потом расправил плечи, раздвинул губы в ехидной ухмылке и ввалился, толкнув двери вытянутой рукой так, словно стальной решимостью останавливал на месте врага.

Внутри показалось, будто «Погост» занимал весь городок, а барная стойка уходила далеко, как железная дорога. Круглые лужи света на зеленых столах для покера чередовались со сладострастными извивами возбуждающего сумрака, где девицы-разносчицы выпивки и фишек плыли, что твои белоногие ведьмы. У далекой джазовой сцены танцовщицы показывали в танце живота свои извивы. Игроки густо торчали кругом столов, как грибы, все лысые от переживаний, как лягут карта, кости или белоснежный шарик, а местные ночные женщины тут цвели, что твои поля молочая.

Призывы крупье и шлепки сданных карт звучали таким же тихим, но роковым стаккато, как шорох и ритм джазовых барабанов. Здесь все теснящиеся атомы нетерпеливо подпрыгивали. Даже пылинки отплясывали джигу в конусах света.

Возбуждение Джо росло, и он ощутил в себе, словно ветерок, предвещающий бурю, слабое дуновение уверенности, которое непременно разрастется в торнадо. Все мысли о доме, Жене и Матушке вылетели из головы, а Мистер Толстопуз остался в ней лишь в виде бешеного юного кота, рыщущего на мощных лапах на краю сознания Джо. Мышцы ног самого Джо вторили его молодой силе, и он чувствовал, будто становится гибче и сильнее.

Он осмотрелся с прохладцей, рука, как будто не его, выстрелила в сторону и сорвала стаканчик с проходящего мимо и покачивающегося подноса. Наконец его взгляд остановился на том, что он счел Главным Столом для Игры в Кости. Вроде бы именно там собрались все Главные Грибы: такие же лысые, как остальные, но торчащие прямо, будто поганки. Потом в промежутке между ними Джо приметил на противоположной стороне стола кого-то еще выше, в длинном темном пальто с подвернутым воротником и натянутой на глаза темной обвислой шляпе, так что виднелся только треугольник белого лица. В Джо выросли подозрение и надежда, и он направился прямиком к промежутку среди Главных Грибов.

Чем ближе он подходил, пока белоногие и блестящие девушки ускользали с его пути, подозрения получали подтверждение за подтверждением, а надежда все набухала и расцветала. За столом сидел самый жирный человек, что Джо только видел в жизни, с длинной сигарой, серебристым жакетом и золотым зажимом для галстука по меньшей мере восемь дюймов в ширину, где жирным шрифтом значилось: «Мистер Боунс». На другом конце стола стояла самая оголенная девица с фишками из всех – и единственная, чей поднос, висевший на голых плечах и упиравшийся ей в живот пониже грудей, ломился от золота в маленьких поблескивающих башенках и от черных фишек. А на крупье – еще более тощей, высокой и длиннорукой девице, чем даже его Жена, – из всей одежды были будто только длинные белые перчатки. Она была ничего собой, если вам нравится, когда девушка – только бледная кожа да кости, а груди – как фарфоровые дверные ручки.

Рядом с каждым игроком высился свой круглый столик для фишек. Один, у промежутка, пустовал. Прищелкнув пальцами ближайшей девице с серебряными фишками, Джо разменял свои захватанные доллары на такое же число бледных кружков и вдобавок крутанул ей сосок себе на удачу. Та игриво клацнула зубами в сторону его пальцев.

Не торопясь, но и не тратя время зря, он подошел и беспечно шлепнул свои скромные стопки на пустой столик, заняв место в промежутке. Он заметил, что сейчас игральные кости у второго Большого Гриба справа от него. Сердце Джо лишний раз екнуло, но не больше. Затем он спокойно поднял глаза и взглянул через стол.

Пальто казалось изящным переливающимся столбом из черного атласа и с черными пуговицами, подвернутый воротник – из хорошего плюша, тускло-черного, как самый мрачный подвал, как и обвисшая шляпа с опущенными полями, где вместо ленты была только тонкая нитка черного конского волоса. Рукава – длинные, тоже атласные столбы, но поменьше, и кончались тонкими длиннопалыми кистями, которые если двигались, то проворно, но по большей части оставались неподвижны, как у статуи.

Шляпа скрывала гладкий лоб, не считая нижней части, где не оставила следа ни одна капля пота, бровей – что были как отрезки от той нитки со шляпы, – тощих аристократических щек и узкого, но какого-то сплющенного носа. А цвет был не таким уж белым, как сначала привиделось Джо. Имелась в белизне примесь бурого – как у слоновой кости, что только начала стареть, или у венерианской пемзы. А лишний взгляд на руки это подтвердил.

За человеком в черном сгрудились чуть ли не самые яркие и отвратные посетители, мужчины и женщины, каких только видывал Джо. Он с первого взгляда понял, что здесь у каждого разряженного-напомаженного хама в кармане цветастого жакета прячется пистолет, а в набедренном кармане – дубинка; у каждой змееглазой ночной бабочки – стилет в чулках и серебристый «дерринджер» с перламутровой рукояткой под шелком в блестках, что покрывал впадинку между торчащими грудями.

Но Джо все-таки знал, что это все мишура. А по-настоящему смертоносен человек в черном, их хозяин, из тех, по ком сразу видишь: только тронешь – умрешь. Хоть коснешься пальцем его рукава без спросу, даже легонько и уважительно, эта белая рука метнется быстрее, чем можно представить, и ты получишь пулю или нож. А может, убьет уже одно касание, будто каждый черный предмет его одежды заряжен от этой самой белой кожи высоковольтным, высокомощным белым электричеством. Джо снова взглянул на затененное лицо и решил, что проверять ему не хочется.

Ведь самое большое впечатление производили глаза. У всех великих игроков глаза посажены глубоко, кроются в тени. Но у этого глаза сидели так глубоко, что и не поймешь, видно ли от них хоть проблеск. Воплощение непостижимости. Бездонные. Как черные дыры.

Но все это Джо ни капли не расстроило, хоть и напугало весьма и весьма. Наоборот, он пришел в восторг. Первое подозрение целиком и полностью подтвердилось, надежда зацвела буйным цветом.

По всему видать, это кто-то из взаправду больших игроков, что заглядывают в Айронмайн дай бог раз в десяток лет, проездом из Большого города на речных пароходах, что курсируют в жидкой тьме, словно роскошные кометы, проливая длинные шлейфы искр из высоких, как секвойи, труб с листвой из выгибающейся листовой стали. Или на серебристых космических лайнерах с десятками изумрудных струй из сопел, чьи иллюминаторы мерцают аки стройные ряды астероидов.

Если на то пошло, быть может, это действительно большой игрок с другой планеты, где ночной ритм жарче, а игровая жизнь – словно горячечный сон о риске и радости.

Да, вот с таким-то человеком Джо и хотелось всегда померяться способностями. Он чувствовал, как его недвижные, как скала, пальцы защекотала сила – пусть и чуть-чуть.

Он опустил глаза на стол. Тот был почти такой же широкий, как человек в черном – высокий, по меньшей мере вдвое длиннее ширины, необычно глубокий и накрытый черным, а не зеленым сукном, отчего смахивал на гроб великана. Было в форме что-то знакомое, только Джо никак не мог взять в ум, что. Его дно – но не борта – переливалось, будто спрыснутое мелкими бриллиантами. Когда Джо опустил взгляд до конца, ему вдруг пришло в голову безумное ощущение, будто стол уходит вглубь через весь мир, а бриллианты эти – звезды с той стороны, видимые, несмотря на солнечный свет в том полушарии, как Джо всегда видел днем звезды из шахты, где работал; и если у начисто проигравшегося посетителя закружится голова и он свалится ничком, то он будет падать вечно, на самое донное дно, будь там ад или какая-то черная галактика. Мысли Джо завихрились, он почувствовал, как страх ухватил его холодными твердыми пальцами между ног. Рядом с ним кто-то ворковал: «Давай, „Большой Дик“[102]».

А потом кости, которые уже перешли к Большому Грибу справа, упали у середины стола, опровергая и перечеркивая впечатление Джо. Но тогда его тут же захватила другая странность. Игральные кости были большими и необычно округлыми, темно-красные точки поблескивали, как настоящие рубины, и на каждой грани были расставлены так, чтоб напоминать миниатюрный череп. Например, выброшенная семерка, из-за которой сейчас проиграл Большой Гриб справа, старавшийся выкинуть десятку, состояла из двойки с двумя точками, стоящими друг напротив друга, будто глаза, а не как принято – наискосок по противоположным углам, и из пятерки с теми же красными точками-глазами по краям, но вдобавок и с центральным красным носом и двумя точками ниже – зубами.

Длинная тощая рука девицы в белой перчатке протянулась по-змеиному, будто кобра-альбинос, подхватила кости и перенесла к краю стола прямо перед Джо. Он сделал бесшумный вдох, взял фишку со своего столика и уже было положил рядом с костями, потом понял, что здесь так не заведено, и вернул ее на столик. Впрочем, к фишке тоже захотелось приглядеться поближе. Она оказалась на удивление легковесной и бледно-коричневой, почти цвета сливок с каплей кофе, а на поверхности был вытиснен символ, который можно было почувствовать, но не увидеть. Он не успел понять, что это за символ. Но был он приятным на ощупь, и сила в бросающей руке загудела на полную катушку.

Джо небрежно, но быстро оглядел лица вокруг стола, не упуская и Большого Игрока напротив, и тихо произнес: «Ставлю пенни» – имея в виду, конечно, одну бледную фишку, то есть доллар.

От всех Больших Грибов послышалось возмущенное шипение, а лунный лик большебрюхого мистера Боунса побагровел, и он начал уже подзывать вышибал.

Большой Игрок поднял точеную руку в черном атласе, ладонью вниз. И тут же мистер Боунс застыл, а все шипение оборвалось быстрее, чем от метеоритной пробоины в самогерметизирующейся космической стали. Потом интеллигентный голос, без малейшего намека на презрение, прошептал:

– Делайте ставки, господа.

Вот, подумал Джо, последнее подтверждение его подозрений, если оно еще требуется. Поистине великие игроки – всегда настоящие джентльмены, великодушные к бедным.

Лишь с тихим и уважительным намеком на смешок один Большой Гриб окликнул Джо:

– А ты уже не тот, что прежде.

Джо взял рубиновые кости.

Уже с тех пор, как Джо Слэттермил впервые поймал два яйца в одну тарелку, выиграл все матчи по игровым шарикам в Айронмайне и жонглировал четырьмя алфавитными кубиками так, что они выпали на ковре в виде слова «Мама», он был почти невозможно хорош в прицельном метании. В темени шахты он мог на пятидесяти футах раскроить череп крысе булыжником из забоя и иногда развлекался тем, что забрасывал осколки породы обратно в дырки, откуда они выпали, чтобы на секунду они идеально встали обратно, как было. Порой он успевал вогнать семь-восемь осколков в одно отверстие, будто собирал головоломку. Если б его взяли в космос, Джо наверняка бы сумел пилотировать шесть луноходов за раз и крутить «восьмерки» в кольцах Сатурна с завязанными глазами.

А чем метание камней или алфавитных кубиков действительно отличается от метания игральных костей, так это что кости по правилам требовалось отбивать от борта стола, отчего Джо было только интереснее испытывать свои силы.

Потряхивая кости сейчас, он чувствовал силу в пальцах и ладони, как никогда раньше.

Он ловко выбросил кости низко, чтобы они остановились ровно перед девицей в белых перчатках. Его семерка, как он и планировал, с первого раза сложилась из четверки и тройки. Грани с виду были такие же, как пятерка, только у обеих имелся лишь один зуб, а у тройки еще не хватало носа. Этакие черепки-младенцы. И он выиграл свой пенни – то бишь доллар.

– Бросаю на два цента, – объявил Джо Слэттермил.

На сей раз для разнообразия он выкинул с первого раза одиннадцать. Шестерка оказалась на вид как пятерка, но с тремя зубами – самый аккуратный черепок из всех.

– Бросаю на никель[103] минус один.

Двое Больших Грибов поделили эту ставку, исподтишка ухмыляясь друг другу.

Теперь Джо выбросил тройку и единицу. Ставил он на четверку. Даже единица – одинокая точка чуть в стороне от центра, ближе к краю, – и то напоминала черепушку; может, черепушку циклопа-лилипута.

Играл он долго, однажды даже рассеянно выбросил три десятки подряд сложным способом. Ему хотелось присмотреться, как девица поднимает кубики. Ведь каждый раз казалось, будто ее проворные, как змеи, пальцы поддевали кубики снизу, когда те плотно лежали на сукне. В конце концов он решил, что ему не мерещится. А значит, раз кубики не могли пройти сквозь в сукно, ее пальцы в белых перчатках отчего-то могли – на миг окунались в черную и блестящую от бриллиантов ткань, будто той и нет вовсе.

И тут же к Джо вернулась прежняя мысль – мысль о дырке сквозь всю Землю, в форме стола для костей. Тогда выходило бы, что кубики катятся и ложатся на идеально плоской поверхности, проницаемой для всего, кроме них. А может, проникнуть сквозь поверхность могут только руки крупье, и тогда идея Джо о том, как обчищенный игрок совершает Большой Нырок в жуткий колодец, в сравнении с которым самая глубокая шахта все равно что лунка, – лишь фантазия.

Тогда Джо решил узнать, в чем правда. Не хотелось зря рисковать головокружением на какой-нибудь важной стадии игры.

Он сделал еще парочку бесцельных бросков, время от времени бормоча под нос: «Выпади, „Малыш Джо“». Наконец в голове образовался план. Когда он делал последнюю ставку – сложную, дубль из двоек, – он отбил кости от дальнего угла, чтобы легли они ровно перед ним. И тогда, почти без промедления, сунул левую руку под кубики, чуть-чуть опережая рывок крупье, и подцепил их.

Ого! В жизни Джо не было так трудно скрыть на лице и в поведении, что чувствует его тело, – даже когда его в шею ужалила оса, пока он собирался впервые сунуть руку под юбку своей благонравной, капризной, требовательной Будущей Жены. Пальцы и тыльная сторона ладони охватила такая мучительная боль, будто их сунули в раскаленную печь. Ничего удивительного, что у крупье эти белые перчатки. Да они небось из асбеста. Хорошо хоть хватанул не бросающей рукой, думал Джо, с горечью глядя, как вскакивают волдыри.

Он помнил, как в школе учили, что продемонстрировала шахта Туэнти-Майл: что под земной корой жуть как жарко. По всему видать, жар распространялся по всей этой дыре размером со стол для костей, так что если игрок и совершит Большой Нырок, то прожарится до корочки раньше, чем пролетит и фурлонг[104], а в Китае вылетит уже меньше чем угольком.

И будто обожженной руки было мало, снова на него зашипели Большие Грибы, а мистер Боунс побагровел и раскрыл пасть, куда влез бы целый арбуз, чтоб позвать вышибал.

И снова Джо спасла поднятая рука Большого Игрока. Мягкий шепот попросил:

– Объясните ему, мистер Боунс.

И тот заревел Джо:

– Игрокам запрещено брать кости, которые бросил он или кто-либо другой! Это разрешено только моим девочкам. Правило заведения!

В ответ Джо едва удостоил его кивком. Ответил с прохладцей:

– Бросаю на дайм[105] минус два, – и когда эту все еще грошовую ставку покрыли другие игроки, выкинул «Фиби», а потом еще какое-то время валял дурака, выкидывая что угодно, кроме пятерки или семерки, пока боль в левой ладони не спала и нервы снова не стали как железные. Сила в правой руке не угасла ни на миг: Джо чувствовал себя могучим, как никогда, если не могучее.

Посреди этой интерлюдии Большой Игрок незаметно, но уважительно склонил голову перед Джо, пряча свои непостижимые глазницы, затем развернулся и принял длинную черную сигарету у девицы из своей свиты, самого красивого и злобного вида. Вежливость в малейших мелочах, подумал Джо: вот еще знак истинного приверженца азартных игр. Шайка-лейка у Большого Игрока и правда собиралась пестрая, хотя, бегло оглядев их при очередном броске, Джо заметил одного типчика, выбивавшегося из толпы: потерто-элегантного малого с эльфийской прической, пристальным взглядом и щеками поэта, покрытыми туберкулезными пятнами.

Глядя, как из-под черной шляпы с обвисшими полями потянулся дымок, Джо решил, что то ли свет на той стороне стола притушили, то ли кожа Большого Игрока еще темнее, чем мерещилось вначале. А может – вот странная фантазия, – что сегодня его кожа понемногу темнеет, будто пенковая трубка на ускоренной промотке. Смешно даже – ведь жара тут и в самом деле хватало, чтобы любая пенковая трубка потемнела, и Джо выяснил это на горьком опыте, вот только, как он знал, под столом.

Впрочем, ни одна мысль о Большом Игроке, будь то об узнавании или восхищении, ни в коей мере не снижала уверенность в значительной опасности человека в черном и что любое прикосновение к нему означает смерть. А если у Джо и водились сомнения на сей счет, их быстро развеяло следующее жуткое происшествие.

Большой Игрок как раз обхватил свою самую красивую-злобную девицу и с идеальной учтивостью лапал ее аристократичной ладонью за зад, когда тот самый поэт, зеленея от ревности и любви, выскочил вперед, как рысь, и замахнулся на черную атласную спину длинным блестящим кинжалом.

Джо не мог взять в ум, как тут можно было исхитриться промахнуться, но Большой Игрок, не отрывая элегантной правой руки от плюшевого зада девицы, выбросил левую так, будто распрямилась стальная пружина. Джо не понял, то ли он ткнул поэта в глотку, то ли ударил ребром ладони, как в дзюдо, то ли провел марсианский удар двумя пальцами, а то и просто коснулся, но как бы то ни было, а малый застыл и рухнул замертво, как если бы его застрелили из бесшумной слонобойки или невидимого лучевого пистолета. Примчалась пара негров уволочь тело, и никто и бровью не повел – видать, в «Погосте» такие эпизоды считались житейским делом.

Тут Джо призадумался и чуть не выбросил свою «Фиби» раньше, чем планировал.

Но к этому времени волны боли уже перестали катиться по левой руке, а нервы стали как свеженатянутые металлические струны на гитаре, так что через три броска он выдал пятерку, отвечая своей ставке, и принялся очищать стол.

Он выбросил с первого раза девять девяток подряд, семь семерок и две одиннадцатки, собрав из своей первой ставки в единственную фишку целую пирамиду – больше четырех тысяч долларов. Еще никто из Больших Грибов не вышел из игры, но кое-кто начал поглядывать с тревогой, а парочка покрылась испариной. Большой Игрок еще ни разу не ставил против Джо, но вроде бы следил за игрой из пещерных недр своих глазниц с интересом.

И тут Джо зацепила дьявольская мысль. Он знал, что сегодня его никому не победить, но если продержать кости у себя, пока не разойдется весь стол, то он так и не увидит мастерство Большого Игрока, а это ему было ужасно интересно. К тому же, думал он, надо бы ответить любезностью на любезность, тоже проявить себя джентльменом.

– Забираю сорок один доллар минус никель, – объявил он. – Ставлю пенни.

На сей раз никакого шипения не последовало, а лунный лик мистера Боунса не омрачился. Но Джо чувствовал, что Большой Игрок смотрит на него то ли с разочарованием, то ли с печалью, то ли просто задумчиво.

Джо тут же проиграл, выкинув «товарные вагоны», с немалым удовольствием увидел, как ему бок о бок улыбаются рубиновыми зубищами два самых красивых черепка – две шестерки, – и на этом кубики перешли Большому Грибу по левую руку.

– Понял, когда полоса везения кончается, – услышал он, как с неохотным уважением пробурчал другой Большой Гриб.

Дальше кости переходили по кругу довольно быстро: никто не увлекался, ставки никогда не поднимались выше средневысоких. «Ставлю пятерку». «На чирик». «Эндрю Джексон». «Тридцать баксов». Время от времени и Джо делал ставку, выигрывая больше, чем проигрывая. Пока кости не дошли до Большого Игрока, он накопил больше семи тысяч долларов настоящими деньгами.

Этот долго держал кости в неподвижной, как у статуи, ладони, задумчиво их разглядывая, но при этом на его коричневатом лбу не было ни намека ни на каплю пота, ни на морщинку.

– Ставлю двадцатку, – пробормотал он и, когда ставки сделали, сомкнул пальцы, чуть встряхнул кубики – с таким звуком, будто от больших семечек в маленькой и только наполовину высохшей тыкве, – и небрежно метнул кости в конец стола.

Такого броска Джо еще не видывал. Кости пролетели в воздухе, не переворачиваясь, коснулись точного стыка поверхности и борта и остановились на семерке как вкопанные.

Джо был заметно разочарован. В одном своем броске он производил расчеты в духе: «Начинаю тройкой вверх, пятеркой на север, потом – два с половиной оборота в воздухе, приземление на угол шестерки-пятерки-тройки, затем три четверти оборота и четверть разворота направо, приземление на грань единицы-двойки, пол обратного оборота и три четверти разворота налево – ложится на пятерку, дважды перекатывается, выпадает двойка», – и это только для одного кубика, и бросок еще самый простой, без лишних наворотов.

Техника Большого Игрока в сравнении выглядела нелепо, отвратительно, ужасающе примитивно. Джо ее, конечно же, воспроизвел бы безо всякого труда. Не больше, чем элементарная разновидность его прежнего времяпрепровождения – закидывать выпавшие камни обратно в их отверстия. Но Джо и в голову не приходило проворачивать такой детский трюк за игровым столом. Этот слишком прост, портит всю красоту игры.

А еще причина, почему Джо не пользовался этим приемчиком, – он и не думал, что ему это сойдет с рук. Какие правила ни возьми, по всем бросок выходит чрезвычайно сомнительным. Есть возможность, что один из кубиков не долетит до конца стола или встанет на грань, касаясь борта. К тому же, напомнил он себе, разве кости не должны отскочить от борта, пусть даже на долю дюйма?

Но сколько видел зоркий глаз Джо, обе кости лежали идеально плоско, в упор к борту. Больше того, никто за столом слова не сказал, девица просто подхватила кубики, а Большие Игроки, которые ставили против человека в черном, расплачивались. Похоже, в «Погосте» по-своему толковали правило отскока, а Джо верил в то, что с правилами заведения не спорят – разве что в крайнем случае: с Матушкой и Женой он уже давно научился, что так попросту меньше хлопот.

К тому же его деньги на этом броске не погорели.

Голосом, напоминавшим ветер в Сайпресс-Холлоу или на Марсе, Большой Игрок объявил:

– Ставлю «век».

Сегодня это была самая высокая ставка – десять тысяч долларов, – а по тону Большого Игрока чудилось, что даже выше. Тишина опустилась на «Погост», в джазовые рожки вставили сурдинки, крупье заговорили заговорщически, карта ложились мягче – даже шарики на рулетке словно трещали тише, закатываясь в свои ячейки. Толпа вокруг Главного Стола для Игры в Кости потихоньку увеличивалась. Яркие парни и девицы Большого Игрока выстроились вокруг него в два ряда, освобождая побольше места для его локтей.

Эта «вековая» ставка, понял Джо, на тридцать баксов больше всей его кучи фишек. Три-четыре Больших Гриба делали друг другу знаки, договариваясь, как покрыть ставку.

Большой Игрок тем же самым плоским броском с мгновенной остановкой выкинул с первого раза еще одну семерку.

Снова сделал «вековую» ставку и повторил.

И еще.

И еще.

Джо уж начал было начал волноваться и сердиться. Казалось нечестным, что Большой Игрок забирает такие большие ставки настолько машинными, совершенно неромантичными бросками. Какие там броски, кости даже не переворачивались ни на йоту – ни в воздухе, ни на столе. Словно бросает робот, причем очень скучно запрограммированный. Джо, конечно, своими фишками против Большого Игрока не рисковал, но если бы так пошло и дальше, то пришлось бы. Два вспотевших Больших Гриба уже удалились от стола, признавая поражение, и никто не спешил занять их место. Очень скоро фишек оставшихся Больших Грибов не хватит, чтобы покрыть всю ставку, и тогда придется рисковать, вкладывать свои фишки. Или же самому выходить из игры – а это он никак не мог, когда сила в правой руке рвалась в бой, будто посаженная на цепь молния.

Джо все ждал и ждал, когда хоть кто-нибудь возмутится бросками Большого Игрока, но так и не дождался. Тут он заметил, что, несмотря на все свои старания казаться невозмутимым, его лицо медленно краснеет.

Чуть приподняв левую руку, Большой Игрок остановил крупье, когда она хотела забрать кости. Глаза – черные колодцы – так и вперились в Джо, и ему пришлось заставить себя посмотреть в ответ. Он так и не мог уловить в них ни малейшего проблеска. И тут почувствовал слабенькое касание страшного подозрения.

С бесподобными учтивостью и дружелюбием Большой Игрок прошептал:

– Мне кажется, этот славный игрок напротив меня сомневается в моем последнем броске, но, будучи настоящим джентльменом, не торопится их озвучивать. Лотти – проверка картой.

Высокая призрачно-белая девица-крупье достала из– под стола игральную карту и, с ядовитым проблеском маленьких белых зубок, метнула ее Джо через стол. Тот поймал вращавшуюся картонку и бросил на нее взгляд. Самая тонкая, жесткая, плоская и блестящая карта, что Джо когда-либо держал в руках. И при этом джокер, если это что-то значило. Он лениво метнул ее обратно, и Лотти очень аккуратно поднесла карту к борту, где лежали две кости, и позволила ей опуститься под собственным весом. Карта встала в крошечной выемке их закругленных краев вплотную к черному сукну. Крупье ловко подвигала карту, почти не применяя силу, чтобы продемонстрировать, что между обоими кубиками и стенкой нигде нет промежутка.

– Удовлетворены? – поинтересовался Большой Игрок. Джо нехотя кивнул. Игрок склонил голову. Девица скривила короткие тонкие губки в усмешке и выпрямилась, прицелив свои фарфоровые грудки на Джо.

Пренебрежительно, чуть ли не со скукой, Большой Игрок вернулся к своему алгоритму: ставить «век» и выбрасывать семерку. Большие Грибы быстро чахли и один за другим разбредались прочь от стола. Запыхавшийся курьер доставил особенно порозовевшей Поганке новые деньги, но и это не помогло – он только зря потерял лишние «века». А стопки бледных и черных фишек подле Большого Игрока росли, как небоскребы.

Джо все больше и больше злился и переживал. Как ястреб или спутник-шпион, он наблюдал за кубиками, что ложились у борта, но ни разу не заметил повода для очередной проверки картой и не набрался смелости заговорить о правилах заведения так поздно. Его бесила, даже прямо-таки дьяволила мысль, что, если б ему еще раз достались кости, он бы подкосил этот черный столб азартного аристократизма. Джо тысячекратно, гуголплексово проклинал себя за дурацкий, самоуверенный, самоубийственный порыв, вынудивший его расстаться с костями, когда они были в его руках.

Хуже того, Большой Игрок теперь взял в привычку холодно таращиться на Джо из угольных шахт своих глаз. Теперь, насколько видел Джо, тот сделал три броска подряд, даже не глядя на кубики или на борт. Да он хуже Жены или Матушки – все смотрит, смотрит, смотрит на Джо.

Но постоянное сверление глазами, которые были не глазами, вселяло жуткий страх. К уверенности в смертоносности Большого Игрока прибавился сверхъестественный ужас. Да с кем, спрашивал себя Джо, я сегодня влез в игру? Он чувствовал и любопытство, и ужас – ужасное любопытство не слабее своего желания дорваться до костей и выиграть. Волосы встали дыбом, по всему телу бегали мурашки, но сила по-прежнему пульсировала в руке, будто локомотив на тормозах или ракета, рвущаяся с пускового стола.

А Большой Игрок в то же время оставался собой: черно-атласным, обвислошляпным воплощением элегантности – учтивым, культурным, смертельным. Вообще-то чуть ли не самое худшее в положении Джо было то, что, провосхищавшись весь вечер идеальным спортивным духом Большого Игрока, теперь он разочаровался в его машинных бросках и старался подловить на любой технической ошибке.

Безжалостное выкашивание Больших Грибов продолжалось. Теперь пустых мест было больше, чем Поганок. Скоро осталось только трое.

«Погост» затих, как Сайпресс-Холлоу или Луна. Джаз оборвался, как и развеселый смех, шарканье ног, повизгивание девиц и звон бокалов и монет. Как будто все собрались вокруг Главного Стола по Игре в Кости – ряд за молчащим рядом.

Джо колотило от усилий по наблюдению, чувства несправедливости, ненависти к себе, бешеных надежд, любопытства и ужаса. Особенно – от двух последних.

А кожа Большого Игрока, сколько ту было видно, все так и темнела. В какой-то странный момент Джо поймал себя на вопросе, не с ниггером ли он играет – а то и с зачарованным шаманом-вуду, с которого на глазах сползает белая краска.

Уже скоро два оставшихся Больших Гриба не могли покрыть «вековую» ставку. Пришло время Джо выделить чирик из своей ничтожно мелкой кучки или выходить из игры. После мгновения в мучительных раздумьях он решился на первое.

И потерял десятку.

Оба Больших Гриба удалились в притихшую толпу.

Кромешно черные глаза сверлили Джо. Шепот:

– Ставлю на все ваши.

Джо ощутил в себе постыдный позыв признать поражение и сбежать домой, поджав хвост. Выигранные шесть тысяч долларов хотя бы заслужат признание Жены и Матушки.

Но он не мог вынести мысли о смехе толпы, мысли о том, что будет жить дальше, зная, что у него был последний шанс, пусть и ничтожный, бросить вызов Большому Игроку – а он от него отказался.

Джо кивнул.

Большой Игрок бросил кости. Джо наклонился над столом, забыв обо всяком головокружении, и следил за броском глазом зорким, как у орла или космического телескопа.

– Довольны?

Джо знал, что должен ответить «да» и уйти, подняв голову так высоко, как только получится. Так поступают джентльмены. Но потом он напомнил себе, что никакой он не джентльмен, а всего лишь чумазый трудяга-шахтер с талантом прицельного метания.

А еще он знал, что, пожалуй, в таком-то окружении врагов и незнакомцев очень опасно говорить что угодно, кроме «да». Но потом он спросил себя: а какое у него право – у него, жалкого, смертного, проигравшегося неудачника, – волноваться об опасностях.

К тому же одна кость, ухмылявшаяся ему своими рубинами, как будто отставала от края на волосок.

Никогда еще от Джо не требовалась такая сила воли, но он все-таки сглотнул и сумел выдавить:

– Нет. Лотти – проверка картой.

Девица чуть ли не оскалилась в ответ и распрямилась так, будто сейчас ему в глаза плюнет, и Джо показалось, что слюна у нее все равно что яд кобры. Но Большой Игрок укоризненно поднял палец – и она метнула карту Джо, хотя так низко и свирепо, что на миг, прежде чем влететь ему в руку, карта пропала под черным сукном.

Она была горячей на ощупь, опаленной до светло-бурого цвета, но в остальном пригодной. Джо сглотнул и послал ее обратно.

Меча в него глазами ядовитые молнии, Лотти спустила карту вдоль борта… и после секундной паузы та сползла за кость, которую Джо и заподозрил.

Поклон и новый шепот:

– У вас острый глаз, сэр. Кость и в самом деле не коснулась стенки. Мои искренние извинения, и… кости ваши, сэр.

При виде кубиков на черном краю стола перед ним у Джо чуть не случился апоплексический удар. Его уже корежило от переживаний, особенно от любопытства, и когда он произнес: «Ставлю все свои», а Большой Игрок ответил: «Покрываю», Джо поддался неуправляемому порыву и бросил обе кости прямиком в беспросветные, полуночные глаза Игрока.

Они влетели прямиком в череп и заскакали внутри, тарахтя, как большие семечки в не совсем высохшей черной тыкве.

Выбросив по сторонам руки, показывая, чтобы его парни или девицы и шагу не сделали к Джо, Большой Игрок всухую прополоскал горло и сплюнул две кубических кости так, что они легли в середку стола: одна – ровно, другая – на ребре, касаясь первой.

– Кость встала ребром, сэр, – прошептал он учтиво, как ни в чем не бывало. – Бросайте снова.

Джо задумчиво потряс кости, отходя от потрясения. Уже скоро он решил, что знает настоящее имя Большого Игрока, но все равно может разгромить его наголову за столом.

В закоулке разума он гадал, как это живой скелет не разваливается. У костей еще остались хрящи и мускулы? На проволоке держатся? Или на силовых полях? Или каждая кость – как кальциевый магнит, притягивающийся к соседу? И каким образом все это связано с генерацией смертельного белого электричества?

В затишье «Погоста» кто-то прочистил горло, истерически хихикнула «ночная бабочка», с подноса самой голой девицы упала монета с золотым звяком и музыкально прокатилась по полу.

– Тишина, – приказал Большой Игрок и движением чуть ли не слишком быстрым, чтобы за ним уследить, выхватил что-то из-за пазухи и положил на край стола. Перед ним мягко поблескивал короткоствольный серебряный револьвер. – Следующие создания – от самой низкой ниггерской потаскухи до вас, мистер Боунс, – которое издаст хотя бы писк, пока делает бросок мой достойный противник, получит пулю в голову.

Джо учтиво поклонился в ответ – это было даже забавно – и решил начать с семерки, состоящей из единицы и шестерки. Он бросил, и в этот раз Большой Игрок, судя по движениям черепа, внимательно следил за странствием кубиков буквально отсутствующими глазами.

Кости приземлились, перевернулись и замерли. Джо с изумлением осознал, что впервые за свою игровую жизнь совершил ошибку. Либо это во взгляде Большого Игрока силы оказалось побольше, чем в его правой руке. Шестерка легла как надо, но вот единица лишний раз перекатилась и тоже остановилась на шестерке.

– Конец игры, – замогильно прогудел мистер Кости.

Большой Игрок поднял коричневую скелетную руку.

– Не обязательно, – прошептал он. Его черные бездны вперились в Джо, как жерла осадных орудий. – Джо Слэттермилл, если тебе угодно, ты еще можешь сделать ценную ставку. Твоя жизнь.

В ответ по всему «Погосту» прокатились смех, истерическое хихиканье, хохот, гогот и даже повизгивание. Общие чувства подытожил мистер Боунс, когда перекричал шум:

– Какой толк или ценность в жизни лоботряса вроде Джо Слэттермила? Она не стоит и двух центов – по обычным деньгам.

Большой Игрок положил руку на поблескивающий револьвер – и смех прекратился.

– Для меня толк есть, – прошептал он. – Джо Слэттермилл, я со своей стороны ставлю весь сегодняшний выигрыш и в качестве дополнительной ставки прибавляю мир и все в нем. Ты же поставишь свою жизнь и душу в придачу. Бросок твой. Что скажешь?

Джо Слэттермил дрогнул, но тут его охватила драма ситуации. Он задумался и понял, что не расстанется с главной ролью в таком-то спектакле только ради того, чтобы плестись без гроша в кармане к Жене, Матушке, ветхому домишке и одряхлевшему Мистеру Толстопузу. «Может, – ободрял себя Джо, – и нет никакой силы во взгляде Большого Игрока, может, я просто совершил свою одну-единственную ошибку». К тому же он больше склонялся к мнению Мистера Боунса о ценности своей жизни, чем к мнению Большого Игрока.

– Играю, – сказал он.

– Лотти, передай ему кости.

Джо сосредоточился, как никогда в жизни, сила победоносно щекотала его руку, – и вот он сделал бросок.

Кости так и не коснулись сукна. Они спланировали – и тут воспарили в безумном вираже над бортом, а потом вернулись крошечными поблескивающими красными метеорами обратно к лицу Большого Игрока, где и засели в его черных глазницах, причем на каждой поблескивала красная единица.

«Змеиные глаза».

И шепот, когда эти поблескивающие глаза-кости насмешливо уставились на него:

– Джо Слэттермил, ты проиграл.

Большим и средним пальцами – или, вернее, костяшками – обеих рук Большой Игрок извлек кубики из глазниц и уронил в белую перчатку Лотти.

– Да, ты проиграл, Джо Слэттермил, – продолжил он безмятежно. – И теперь можешь застрелиться… – Он коснулся серебряного пистолета. – Или перерезать себе глотку… – Он выхватил из-за пазухи нож боуи с золотой рукояткой и положил рядом с револьвером. – Или отравиться… – К оружию присоединился черный флакончик с белым черепом и скрещенными костями на этикетке. – Или же мисс Флосси может подарить тебе смертельный поцелуй. – Он склонился перед девицей самого красивого и злобного вида. Она прихорошилась, расправила свою короткую фиолетовую юбку и одарила Джо дерзким, голодным взглядом, приподняв алую верхнюю губу и обнажив длинные белые клыки.

– Или, – добавил Большой Игрок, многозначительно кивнув на бездонный стол, – можешь совершить Большой Нырок.

– Я выбираю Большой Нырок, – просто ответил Джо.

Он поставил правую ногу на свой пустой столик, левую – на черный борт, упал вперед… и вдруг оттолкнулся от края, в тигрином прыжке преодолев весь стол и вцепившись Большому Игроку в глотку, успокаивая себя мыслью, что тот поэт хотя бы не мучился долго.

Когда он пролетал над серединой стола, на миг в его голове возникла фотография, что именно находится внизу на самом деле, но только мозг не успел ее проявить, ведь в следующий миг Джо уже влетел в Большого Игрока.

Твердое ребро бурой ладони угодило ему точно в висок в молниеносном ударе дзюдо… и бурые кости-пальцы рассыпались, как слоеное тесто. Левая рука Джо пробила грудь Большого Игрока, будто там ничего и не было, кроме черного атласного пиджака, а правая рука смяла череп в шляпе вдребезги. В следующий миг Джо распластался на полу с одними только черными тряпками и бурыми осколками в руках.

Вмиг он вскочил на ноги и заграбастал высокие стопки Большого Игрока. Он успел сгрести левой ладонью только раз. Золотые, серебряные или черные фишки под руку не подвернулись, так что он набил левый карман штанов пригоршней бледных и дал деру.

И тогда за ним в погоню бросилось все население «Погоста». Блеснули зубы, ножи и кастеты. Его колотили, царапали, пинали, толкали и топтали острыми каблуками. Врезала по макушке золотая духовая труба, за которой черная рожа вращала налитыми кровью глазами. Сверкнула белыми зубами золотая девица-крупье, и он ринулся к ней, но она ускользнула. Кто-то пытался воткнуть зажженную сигару ему в глаз. Лотти, извиваясь и трепыхаясь, как белый удав, чуть не оплела его одновременно руками и ногами. Флосси, скалясь, как дьявольская кошка, плеснула из флакончика с широким горлышком что-то вроде кислоты, промахнувшись мимо его лица. Мистер Боунс палил по нему из серебристого револьвера. Его резали, кромсали, кусали, давили, оглоушивали – дубинками, коленями, кулаками. Ему оттаптывали пальцы ног.

Но почему-то ни один удар не причинял вреда. Все равно что с привидениями драться. В конце концов выяснилось, что у всего населения «Погоста», вместе взятого, силенок не больше, чем у Джо. Он почувствовал, как его поднимает множество рук и вышвыривает через барные двери, и шлепнулся задом на дощатый тротуар. Да и то больно не было. Все равно что бодрящий пендель.

Джо сделал глубокий вдох, ощупал себя всего, размял кости. Вроде бы отделался легким испугом. Он поднялся и оглянулся. «Погост» стоял темным и тихим, как могила, или планета Плутон, или весь остальной Айронмайн. Когда его глаза привыкли к звездному свету и редким проблескам рыщущих космолетов, на месте барных дверей он увидел большую стальную, с навесным замком.

И он поймал себя на том, что жует что-то хрусткое – оно каким-то чудом осталось в правой ладони, несмотря на финальную потасовку. Что-то очень даже вкусное – как хлеб, который Жена выпекала для лучших покупателей. Тут-то мозг наконец и проявил снимок, сделанный в полете над центром игрового стола. Тонкая горизонтальная стена пламени поперек стола, а за тем пламенем – немало удивленные лица Жены, Матушки и Мистера Толстопуза. Тогда Джо и сообразил, что жует осколок черепа Большого Игрока, и вспомнил форму тех трех батонов, что Жена ставила в печь перед его уходом. И понял, что это ее волшебство водило его кругами и помогло хоть немного почувствовать себя мужиком, а потом вернуться домой с обожженными пальцами.

Он сплюнул, что было во рту, а остальное запустил в фасад в виде огромного черепа.

Он запустил руку в левый карман. Почти все бледные фишки смялись в драке, но он нашел одну целую и наконец ощупал ее поверхность. Вытисненный на ней символ оказался крестом. Он поднес фишку к губам и надкусил. Вкус утонченный, но прекрасный. Джо сунул ее в рот целиком и почувствовал, как возвращаются силы. Похлопал по полному левому карману. Ну, хоть провизии хватает.

И тогда он повернулся и направился прямиком домой, но длинной дорогой – вокруг света.