В 1900 году н. э. Карл Ландштейнер разделил человеческую кровь на четыре группы: A, B, AB и 0, согласно отторжению организмом[99]. Впервые стало возможно перелить пациенту кровь и надеяться, что это его не убьет.

Движение за отмену смертной казни только-только начиналось и уже было обречено.

Vh83uOAGn7 – его телефонный номер, и номер водительских прав, и номер соцстраховки, и номер военного билета, и номер медсправки. Два этих удостоверения отозваны, а остальные потеряли значение, не считая медсправки. Его звали Уоррен Льюис Ноулс. Ему предстояло умереть.

До суда оставался день, но вердикт тем не менее уже был ясен.

Лью виновен. Если кто-то и сомневался, то у обвинения имелись железобетонные доказательства. К шести часам завтрашнего дня Лью осудят на смерть. Брокстон подаст на каком-нибудь основании апелляцию. Апелляцию отклонят.

Камера была удобной, маленькой, с мягким полом. Это не было связано со степенью вменяемости заключенного, хотя и невменяемость давно перестала быть оправданием при нарушении закона.

Три стены камеры – решетки. Четвертая – внешняя – из цемента успокаивающего оттенка зеленого. Но прутья, отделявшие его от коридора, от угрюмого старика слева и от крупного придурковатого подростка справа, – эти прутья были четырех дюймов толщиной, на расстоянии восьми дюймов друг от друга, обтянутые силиконом.

Лью в четвертый раз за день сжал и попытался вырвать силикон. На ощупь тот напоминал рыхлую резиновую подушку, с жесткой сердцевиной толщиной с карандаш, и не поддавался. Когда он отпустил, силикон тут же вернул форму идеального цилиндра.

– Так нечестно, – сказал он.

Подросток не сдвинулся с места. Все десять часов, сколько Лью провел в камере, пацан с жидкими темными волосами, спадающими на лицо, и постепенно темнеющей щетиной сидел на краю койки. Длинные волосатые руки двигались только во время еды, все остальное – никогда.

Старик поднял глаза на голос Лью. Откликнулся с горьким сарказмом:

– Что, тебя подставили?

– Нет, я…

– Ну, хотя бы честный. За что тебя?

Лью ответил. И не мог сдержать выражения уязвленной невинности. Старик презрительно улыбнулся, кивая так, будто ничего другого и не ожидал.

– Глупость. А глупость всегда каралась смертной казнью. Если бы у тебя был выбор, за что тебя казнить, почему бы не за что-нибудь важное? Видишь пацана с той стороны?

– Да, – сказал Лью, не поворачиваясь,

– Толкал органы.

Лью почувствовал, как его лицо цепенеет от шока. Он собрался с силами и взглянул в соседнюю камеру – и все нервы в теле дрогнули. Парень смотрел на него. Тускло-темными глазами, едва проглядывающими под щеткой волос, он изучал Лью, как мясник рассматривает обветренный говяжий отрез.

Лью придвинулся ближе к прутьям между его камерой и камерой старика. Его голос стал хриплым шепотом:

– Сколько человек он убил?

– Никого.

– ?

– Он ловец. Находил какого-нибудь одиночку в ночи, опаивал и вел домой к доку, который извещал банду. А убивал уже док. Если бы Берни доставил мертвого кандидата, док освежевал бы его самого.

Старик сидел спиной к Лью. До этого он поворачивался, чтобы говорить, но теперь будто терял интерес. Его руки, скрытые от Лью костлявой спиной, пребывали в постоянном нервном движении.

– Скольких он поймал?

– Четырех. Потом уже поймали его. Не самая светлая голова у нашего-то Берни.

– А ты что сделал, раз попал сюда?

Старик не ответил. Совершенно проигнорировал Лью; его плечи подрагивали, пока он двигал руками. Лью пожал плечами и упал навзничь на койку.

Был четверг, семь часов вечера.

* * *

В банде было три ловца. Берни еще не судили. Второй погиб; держался за край подвижной пешеходной дорожки, как тут его руку прошила пуля милосердия. Третьего отвезли в больницу по соседству с судом.

Официально он еще значился живым. Приговорен, апелляция отклонена; но он еще был жив, когда его накачали обезболивающими и забрали в операционную.

Санитары перенесли его со стола и вставили в рот трубку, чтобы он дышал, погруженный в ледяную жидкость. Опустили его без плеска и, пока снижалась температура тела, в вены закачали что-то еще. Почти полпинты. Температура упала до нулевой, сердцебиение становилось все медленнее и медленнее. Наконец сердце остановилось. Но его еще можно было завести заново. Людей возвращали и из этого состояния. Официально торговец органами еще значился живым.

«Врач» представлял собой череду приборов с конвейером между ними. Когда тело достигло определенной температуры, конвейер ожил. Первый аппарат сделал серию надрезов на груди. Врач мастерски и механически провел резекцию сердца.

Официально торговец органами уже значился мертвым. Его сердце немедленно отправилось на хранение. За ним последовала кожа, почти вся – целая, вся – еще живая. Врач разбирал его на части с особой тщательностью, словно гибкую, хрупкую, невероятно сложную мозаику-головоломку. Мозг спалили вспышкой пламени, прах сохранили для захоронения в урне; но все остальное тело – в шматах, мелких кусочках, тончайших слоях и длинных трубках – отправилось на хранение в больничные банки органов. Любой элемент можно было мгновенно упаковать в чемодан и доставить в любую точку мира меньше чем за час. Если повезет, если правильные люди заболеют правильными болезнями в правильный момент, торговец органами спасет больше жизней, чем отнял.

В чем и заключалась суть.

* * *

Лежа на спине и уставившись в потолочный телевизор, Лью вдруг начал дрожать. Ему не хватало сил сунуть наушник в ухо, а бесшумное движение мультяшек вдруг стало устрашать. Он выключил телевизор, но и это не помогло.

Его разберут частью за частью и положат на хранение. Он никогда не видел банк органов, но у его дяди была мясная лавка…

– Эй! – крикнул он.

Пацан вскинул глаза – единственное живое в нем. Старик взглянул через плечо. Охранник в конце коридора поднял взгляд, потом вернулся к чтению.

Страх засел в животе Лью, колотился в горле.

– Как вы это выносите?

Пацан уронил взгляд на пол. Старик спросил:

– Что выносим?

– Вы что, не знаете, что с нами сделают?

– Только не со мной. Меня не разделают, как хряка.

Лью тут же подскочил к прутьям:

– Это почему?

Старик понизил голос:

– Потому что у меня бомба вместо правой бедренной кости. Я взорву себя. А что найдут, им уже не пригодится.

Надежда развеялась, оставив только горькое послевкусие.

– Псих. Как ты засунул бомбу в ногу?

– Вынимаешь кость, просверливаешь отверстие, внедряешь бомбу, извлекаешь из кости всю органическую материю, чтобы не загнила, возвращаешь кость. Потом, конечно, упадет число эритроцитов. Я тут хотел тебя спросить. Хочешь присоединиться?

– Присоединиться?

– Прижмись к прутьям. Этой штуки хватит на двоих.

Лью поймал себя на том, что пятится.

– Нет. Нет, спасибо.

– Как знаешь, – сказал старик. – Я же так и не сказал, за что я тут? Это я – док. Берни ловил людей для меня.

Лью пятился до противоположной решетки. Почувствовал ее лопатками и развернулся, обнаружив, что пацан тускло таращится ему в глаза с двух футов. Торгов– цы органами! Он окружен профессиональными убийцами!

– Я знаю, что это такое, – продолжил старик. – Со мной это не сделают. Ну, что ж. Если уверен, что не хочешь чистой смерти, тебе лучше залечь за койкой. Она прочная.

Койка представляла собой матрас и пружины на цементном блоке, едином с цементным полом. Лью свернулся за ним калачиком, прикрыв глаза руками.

Он знал, что не хочет умирать сейчас.

Ничего не произошло.

Через некоторое время он открыл глаза, убрал руки и выглянул.

Пацан смотрел на него. На его лице впервые расползлась кислая ухмылка. Охранник, который всегда сидел на стуле у выхода, теперь стоял в коридоре за решеткой и смотрел на него. Смотрел озабоченно.

Лью почувствовал, как кровь приливает к шее, носу и ушам. Старик над ним издевался. Лью хотел было подняться…

И тут на мир обрушился молот.

Охранник лежал переломанным у решетки камеры напротив. Юнец с жидкими волосами выбирался из-за своей койки, мотая головой. Что-то застонало; стон перерос в крик. Воздух был полон цементной пыли.

Лью встал.

На всех поверхностях, обращенных к месту взрыва, размазалась тонким слоем кровь, как красное масло. Как Лью ни старался – а он не особенно старался, – не видел ни следа старика.

Только дыру в стене.

Значит, он стоял… прямо… там.

В дыру можно проползти. Но она в камере старика. Силиконовую обивку с прутьев между камерами сорвало, остался только металл толщиной в карандаш.

Лью попытался протиснуться.

Прутья гудели, вибрировали, хотя звука не было. Почувствовав вибрации, Лью почувствовал и то, как засыпает. Он втиснулся между прутьями, застигнутый между растущей паникой и акустическими глушилками, наверняка сработавшими автоматически.

Прутья не поддавались. Зато поддалось тело – а прутья были скользкими от… Все, прошел. Он сунулся в дыру в стене и посмотрел вниз.

Высоко. Так высоко, что закружилась голова.

Суд округа Топеки располагался в небольшом небоскребе, а камера Лью наверняка находилась под самой крышей. Он видел перед собой сплошную бетонную плиту, испещренную окнами заподлицо со стеной. Ему никак не добраться до этих окон, не открыть, не пробиться через них.

Глушилка выпивала его силу воли. Он бы уже потерял сознание, если бы остался головой в камере. Чтобы развернуться и посмотреть наверх, пришлось заставлять себя с усилием.

Он и правда под самой крышей. Край – всего в нескольких футах. Он бы не дотянулся так высоко без…

Он начал выползать из отверстия.

Получится или нет, а банкам органов он не достанется. На дорожном уровне размажется все, что в нем есть ценного. Он уселся на краю отверстия, с прямыми ногами в камере для равновесия, прижавшись грудью к стене. Найдя равновесие, он потянулся к крыше. Без толку.

И тогда он подвернул одну ногу под себя, пока вторая оставалась вытянутой, оттолкнулся и прыгнул.

Руки сжались на краю раньше, чем он начал падать. Он вскрикнул от удивления, но поздно. Крыша двигалась! Она вытянула его из дыры раньше, чем он успел отпустить. Теперь он повис, медленно болтаясь взад-вперед над пустотой, пока его тащило прочь.

Крыша оказалась подвижной дорожкой.

Он не мог залезть наверх без опоры для ног. Сил не хватало. Дорожка ползла к соседнему зданию, примерно той же высоты. Он доедет, если не разжимать руки.

И окна в том здании уже совсем другие. Они не предназначались для того, чтобы открываться, – не в эту эпоху смога и кондиционеров, – но зато у них виднелись карнизы. Может, стекло разобьется.

А может, и нет.

Руки горели. Как легко было бы отпустить… Нет. Он не совершал преступление, за которое стоит умирать. Он отказывался умирать.

На протяжении двадцатого века движение продолжало набирать силу. Неорганизованное, международное, но объединенное всего одной целью: заменить казнь тюремным заключением и реабилитацией в каждом государстве и нации, куда получится дотянуться. Они утверждали, что если просто убить человека за его преступления, то это его ничему не научит; это не служит примером другим, кто может совершить такое же преступление; что смерть – необратима, а невиновного еще можно отпустить, если доказать его невиновность, пусть и запоздало. Убийство ничему не служит, говорили они, только жажде мести общества. А месть, говорили они, недостойна просвещенного общества.

Может, они были правы.

В 1940 году Карл Ландштейнер и Александр С. Винер опубликовали статью о факторе Rh в человеческой крови.

К середине века большинство осужденных убийц получали пожизненное заключение или меньше. Потом многие возвращались в общество; одни – «реабилитированные», другие – нет. В нескольких государствах существовала смертная казнь за похищения, но уговорить жюри присяжных вынести такой приговор было трудно. Так же и с обвинениями в убийстве. Обвиняемый в ограблениях в Канаде и убийстве в Калифорнии боролся за экстрадицию в Канаду; хотя при этом шансов на осуждение в Калифорнии было меньше. Многие государства отменили смертную казнь. Во Франции ее и не было.

Реабилитация преступников стала главной целью науки/искусства психологии.

Но…

Банки крови есть во всем мире.

Людей с болезнью почек уже спасали, пересаживая почки их близнецов. Не у всех больных были близнецы. Врач в Париже пересаживал органы от близких родственников, определив под сотню причин отторжения, чтобы заранее определять, насколько успешной будет пересадка.

Стала распространена пересадка глаз. Донор глаз мог дожить до спокойной смерти, после чего спасал зрение другого человека.

Кости умели пересаживать всегда – если сначала очистить их от органики.

Так обстояли дела в середине века.

К 1990 году появилась возможность сохранять любой человеческий орган в течение приличного периода времени. Пересадки стали рутиной, а помогал в этом «скальпель бесконечной тонкости» – лазер. Умирающие регулярно завещали свои останки банкам органов. Лоббисты агентств ритуальных услуг не могли это остановить. Но дары мертвых не всегда приносили пользу.

В 1993 году Вермонт принял первый закон о банках органов. В Вермонте всегда существовала смертная казнь. Теперь осужденный хотя бы мог знать, что его гибель спасет жизни. Уже никто бы не сказал, что казнь ничему не служит. Только не в Вермонте.

А позже – и в Калифорнии. И Вашингтоне. Джорджии. Пакистане, Англии, Швейцарии, Франции, Родезии…

Дорожка двигалась на скорости десять миль в час. Ниже, незамеченный прохожими, которые заработались допоздна, и ночными жителями, только выходившими на улицу, на ползущей полосе висел Льюис Ноулс и смотрел, как под болтающиеся ноги въезжает карниз. Не больше двух футов в ширину, в добрых четырех футах от тянущихся пальцев ног.

Он разжал руки.

Когда ноги приземлились на карниз, Лью схватился за край оконной рамы. Инерция дернула его дальше, но он не упал. Через долгое мгновение он снова выдохнул.

Он не знал, что это за здание, но оно еще не опустело. В 21:00 все окна горели. Заглядывая внутрь, он старался не попадаться на свет.

За этим окном оказался кабинет. Пустой.

Чтобы разбить стекло, нужно было чем-то обернуть руку. Но на нем был только тюремный комбинезон и пара носков. Ну, еще заметнее ему уже не стать. Он снял комбинезон, обмотал руку и ударил.

Чуть не сломал руку.

Ладно… Ему разрешили оставить украшения – то есть часы и кольцо с бриллиантом. Он обвел на стекле круг кольцом, с силой надавил и снова ударил другой рукой. Это просто обязано быть стеклом; если пластик, он обречен.

Стекло выпало почти идеальным кружком.

Пришлось повторить это шесть раз, прежде чем он смог пролезть.

Ступив внутрь, все еще с комбинезоном на руке, он улыбнулся. Теперь оставалось только найти лифт. Если на улице его увидят в тюремной форме, копы поймают его вмиг, но если спрятать форму, то он спасен. Кто заподозрит лицензированного нудиста?

Правда, лицензии у него нет. И наплечной сумочки нудиста, где ее носить.

И он не брился.

Очень плохо. Таких волосатых нудистов свет еще не видывал. Не просто щетина, а целая борода. А где тут найдешь бритву?

Он пошарил в ящиках стола. Многие бизнесмены держат у себя запасные бритвы. На середине обыска он остановился. Не потому, что нашел бритву, а потому, что теперь знал, куда попал. С бумажками на столе только слепой бы не догадался.

Больница.

Он все еще сжимал в руках форму. Теперь бросил ее в корзину для бумаг, аккуратно закидал бумажками и практически рухнул в кресло за столом.

Больница. А что ж еще он мог выбрать. Эту больницу, построенную по соседству с судом округа Топеки по уважительной причине.

Но он ее не выбирал. Она выбрала его. Он хоть раз в жизни принимал решение самостоятельно, без влияния других? Нет. Друзья одалживали у него деньги и не возвращали, другие мужчины отбивали его девушек, он избегал повышения благодаря своему дару оставаться незамеченным. Ширли силой заставила его на себе жениться, а потом через четыре года ушла к его другу с силой воли побольше.

Даже сейчас, перед возможным концом жизни, все то же самое. Это престарелый похититель органов обеспечил ему побег. Инженер спроектировал прутья решетки на таком расстоянии, что между ними может протиснуться некрупный человек. А другой установил между соседними крышами подвижную дорожку. И вот Лью здесь.

А самое худшее – у него нет ни шанса выдать себя за нудиста. Как минимум нужны больничный халат и маска. Сейчас даже нудистам иногда приходится одеваться.

Чулан?

В чулане ничего, кроме модной зеленой шляпы и совершенно прозрачного дождевика.

Можно рискнуть. Если найти бритву, на улице он будет в безопасности. Лью закусил кулак, жалея, что не знает, где лифт. Оставалось довериться своему везению. Он снова принялся обшаривать ящики.

И уже коснулся черного кожаного футляра с бритвой, когда открылась дверь. Вошел мясистый мужчина в больничном халате. Санитар (живых врачей в больницах не осталось) уже прошел полпути до стола, когда заметил Лью, скрюченного над выдвинутым ящиком. Остановился. У него отпала челюсть.

Лью закрыл ее кулаком, все еще сжимающим футляр с бритвой. Зубы звучно клацнули. Под санитаром подогнулись ноги, когда Лью проскочил мимо него в дверь.

Лифт был чуть дальше по коридору, с раскрытыми дверями. И вокруг никого. Лью вошел и нажал «0». Брился, пока спускался. Бритва срезала быстро и наголо, хоть и шумно. Когда дверь открылась, он как раз заканчивал с грудью.

Прямо перед ним стояла тощая лаборантка, с совершенно отсутствующим выражением лица, как у всех людей, которые ждут лифта. Она прошла мимо, пробормотав извинение, даже толком не взглянув на него. Лью быстро вышел.

Двери закрылись раньше, чем он сообразил, что это не его этаж.

Чертова лаборантка! Вызвала лифт раньше, чем он опустился до конца.

Лью повернулся и нажал кнопку «Вниз». Потом осознал то, что увидел беглым взглядом, и резко развернулся.

Вся комната заставлена стеклянными резервуарами высотой до потолка – целый лабиринт, как из книжных шкафов в библиотеке. Зрелище в резервуарах было развратнее, чем что угодно в Бельзене. Это же мужчины и женщины! Нет, он не будет смотреть. Он отказывался смотреть на что угодно, кроме двери лифта. Да почему так долго?

Он услышал сирену.

Твердый плиточный пол завибрировал под голыми пятками. Он почувствовал, как немеют мышцы, как наступает летаргия в душе.

Лифт прибыл… слишком поздно. Он заблокировал дверь стулом. В большинстве зданий не было лестниц – только дополнительные лифты. И теперь им придется подниматься на дополнительном. А где он?.. Уже не успеть найти. Лью уже начал засыпать. Наверняка в одном только этом помещении работает сразу несколько акустических проекторов. От одного луча санитары только расслабились бы, стали неповоротливей. А там, где лучи пересекались – здесь, – наступала потеря сознания. Но еще не наступила.

Сперва надо что-то сделать.

Когда они сюда ворвутся, им уже будет за что его убить.

Резервуары были из пластика, не стекла, – и очень особенного пластика. Чтобы не вызвать защитные реакции у множества органов тела, которые могли его коснуться, пластик обязан обладать уникальными характеристиками. Как еще вдобавок к ним ожидать от него и ударопрочности!

Разбивать его было очень здорово.

Потом Лью удивлялся, как умудрился так долго продержаться на ногах. Успокаивающий гиперакустический шелест все давил на него, придавливал на пол, который с каждым мигом казался все мягче. Стул в руках становился тяжелее и тяжелее. Но пока он мог его держать, он колотил. Уже брел по колено в питательной жидкости, с каждым движением задевая щиколотками что-то умирающее; но все-таки не закончил и на треть, когда безмолвная песнь сирен победила.

Он упал.

И в итоге они даже ни слова не сказали, что он уничтожал баки с органами!

Сидя в зале суда и слушая монотонный гул судебного ритуала, Лью обернулся к мистеру Брокстону с вопросом. Мистер Брокстон улыбнулся:

– А зачем им об этом говорить? Они думают, им и так хватает, за что вас посадить. Если вас не осудят по этим обвинениям, тогда осудят за необоснованное уничтожение ценных медицинских материалов. Но они проследят, чтобы осудили.

– А что думаете вы?

– Боюсь, они правы. Но мы попробуем. Сейчас Хеннесси зачитает обвинения. Можете слушать с уязвленным и возмущенным видом?

– Конечно.

– Хорошо.

Прокурор зачитал обвинения; его голос звучал как голос рока из-под тонких светлых усиков. Уоррен Льюис Ноулс выглядел уязвленным и возмущенным. Но уже так себя не чувствовал. Он уже сделал то, за что стоит умереть.

Причиной всего были банки органов. Когда есть хорошие врачи и достаточные запасы материалов в банках, любой налогоплательщик может надеяться существовать практически бесконечно. А какой избиратель проголосует против вечной жизни? Что одному казнь, то другому бессмертие – и граждане проголосовали бы за смертную казнь за любое преступление.

А Льюис Ноулс нанес ответный удар.

– Штат докажет, что Уоррен Льюис Ноулс на протяжении двух лет умышленно проехал на красный свет в шести случаях. За тот же период Уоррен Ноулс превысил местные скоростные лимиты не менее десяти раз, в одном эпизоде – вплоть до пятнадцати миль в час. У него плохая характеристика. Мы предоставим записи о его аресте в 2082 году по обвинению в вождении в пьяном виде, когда его оправдали только благодаря…

– Протестую!

– Протест принят. Если он был оправдан, господин прокурор, суд обязан считать его невиновным.