На одной из ханойских улиц Чень столкнулся нос к носу с безногим калекой – уличным торговцем, катившим вперед на приземистой деревянной тележке и громко, пронзительно окликавшим каждого встречного. Прислушавшись к его воплям, Чень малость замедлил шаг, но не остановился: все его мысли, все внимание целиком занимали дела в Министерстве Культурного Наследия. Казалось, кроме него, во всем городе не осталось ни единой живой души, ни одного из бесчисленных велосипедов, мотороллеров и реактивных мотоциклов… не говоря о тележке безногого уличного лоточника.

Однако лоточник не унимался.

– Товарищ! – вновь крикнул он, ловко развернув тележку с моторчиком на гелиевой батарее и устремившись следом. – Товарищ, не проходи мимо! Взгляни: широчайший ассортимент травяных, проверенных временем целебных снадобий с благосклонными отзывами тысяч постоянных покупателей! Назови свой недуг, и я непременно тебе помогу!

– По счастью, никакими недугами я не страдаю, – приостановившись, ответил Чень.

«Кроме хронического недуга всех служащих Центрального Комитета – карьерного оппортунизма, неудержимого влечения испытывать на прочность врата к каждой из государственных должностей… включая мою», – мысленно добавил он.

– К примеру, я могу исцелить лучевую болезнь, – не прекращая погони, тянул нараспев лоточник. – Или, в случае надобности, увеличить половую удаль. Могу обратить вспять рост раковых опухолей – даже ужасающих меланом, называемых в просторечии «черным раком».

С этими словами калека поднял повыше лоток, уставленный шеренгами аптечных пузырьков, крохотных алюминиевых баночек и порошков в пластмассовых коробочках.

– Если соперник, – переведя дух, затянул он, – упорствует в попытках узурпировать твою хлебную чиновничью должность, могу предложить особую мазь, с виду неотличимую от кожного бальзама, но на деле являющуюся отчаянно действенным ядом. Учти, товарищ: цены мои вовсе не высоки. Мало этого, в знак особого уважения к столь почтенной персоне, как ты, я готов принять плату послевоенными инфляционными долларами, хваленой международной валютой, а на деле – бумагой, стоящей разве что самую малость дороже туалетной!

– Иди к дьяволу, – буркнул Чень, призывно махнув рукой пролетавшему мимо аэротакси.

Он уже опаздывал к началу первой из сегодняшних деловых встреч на целых три с половиной минуты, и всевозможное толстозадое начальство из Министерства – не говоря о его, Ченя, собственных подчиненных – сей факт непременно отметит. Отметит и возьмет на карандаш.

– Постой, товарищ, – негромко возразил лоточник, – ведь ты обязан у меня хоть что-нибудь купить.

– Это еще почему? – возмутился Чень.

– А потому, товарищ, что я – ветеран войны. И во время Последней Колоссальной Войны за Освобождение Народа бился на стороне Единого Народно-Демократического Фронта с проклятыми империалистами. И в битве за Сан-Франциско утратил ножные конечности. Таков закон, – торжествующе и вместе с тем лукаво объявил лоточник. – Отказывающиеся покупать товар, предлагаемый ветераном войны, рискуют попасть под крупный штраф, а может, даже в тюрьму… да еще и позору не оберешься.

Устало взмахнув рукой, Чень отпустил аэрокэб.

– Действительно, купить твой товар я обязан, – признал он, окинув взглядом скромный лоток с травяными снадобьями, и наугад указал пальцем на бумажный сверток в заднем ряду: – Давай вот это.

Лоточник расхохотался:

– Это, товарищ, сперматоцид. Для дамочек, по политическим резонам не имеющих права на пилюли. Тебе он, знаешь ли, вряд ли когда-нибудь пригодится, поскольку ты у нас определенно не дамочка, а джентльмен.

– Закон, – язвительно парировал Чень, – никого не обязывает приобретать у тебя что-то полезное. Достаточно самого факта покупки, и я возьму это.

Сунув руку за отворот подбитого ватой пальто, он извлек из кармана бумажник, едва ли не лопающийся от послевоенных инфляционных банкнот, коими ему, как государственному служащему, четырежды в неделю выплачивали жалованье.

Однако лоточник, не торопясь торжествовать победу, испытующе взглянул Ченю в глаза:

– Расскажи, что тебя беспокоит.

Не ожидавший столь бесцеремонного вторжения в личную жизнь – да еще со стороны лица частного, не из госслужащих, – Чень гневно поднял брови.

– Ладно, товарищ, как пожелаешь, – вздохнул торговец, видя его негодование. – Прошу прощения, не смею настаивать… однако как доктору, знахарю-травнику, мне надо бы знать о пациенте как можно больше.

Заметно посерьезневший, калека умолк, поджал тонкие губы, погрузился в раздумья.

– Телевизор подолгу смотришь? Как часто? – внезапно спросил он.

– Каждый вечер, кроме пятничных, – послушно ответил захваченный врасплох Чень. – По пятницам я хожу в клуб, осваиваю эзотерическое искусство укрощения быков при помощи аркана, завезенное к нам с побежденного Запада.

Так называемое «родео» было его единственной слабостью: иных поблажек Чень себе не позволял, посвящая все силы и время партийной работе.

Калека, подавшись вперед, выбрал небольшой сверток в дешевой серой бумаге.

– С тебя шестьдесят торговых[94], – подытожил он. – Гарантия полная. Не подействует, как обещано, – верни неиспользованный остаток и получишь обратно всю сумму целиком, до монетки.

– Как же именно это снадобье действует? – язвительно осведомился Чень.

– Дает отдых глазам, утомленным созерцанием бессмысленных чиновничьих монологов, – ответил лоточник. – И вообще успокаивает. Принимай сразу же перед тем, как тебе в очередной раз придется выслушивать скучные, длинные телевизионные проповеди, в которых…

Чень расплатился, забрал сверток и энергично зашагал дальше.

«Тьфу, пропасть! – подумал он на ходу. – Постановление, превратившее ветеранов войны в привилегированный класс, обернулось грабежом среди бела дня. Жируют на нас, молодых, без стеснения… стервятники проклятые!»

Вскоре Чень вошел в солидное, величавое здание Послевоенного Министерства Культурного Наследия и направился к собственному, по чину внушительному кабинету, чтобы поскорее приняться за работу, а серый бумажный сверток, совершенно забытый, так и остался лежать в кармане его пальто.

В кабинете уже дожидался дородный европеец средних лет, в гонконгском шелковом двубортном костюме-тройке оттенка кофе с молоком. Сопровождал незнакомого европейца не кто иной, как непосредственный начальник Ченя, Сыма Цзо-пинь.

– Господин Тун Чень, – заговорил Цзо-пинь на крайне скверном кантонском, как только Чень переступил порог, – познакомьтесь с господином Дариушем Петелем. Господину Петелю предстоит занять пост директора нового культурно-идеологического учреждения дидактического характера, открывающемся в Сан-Франциско, штат Калифорния, можно сказать, на днях. Господин Петель, – пояснил он, – всю свою жизнь посвятил народу, всю жизнь боролся со странами империалистического блока на ниве педагогики, отчего и назначен на столь высокую должность.

Чень с Петелем обменялись рукопожатиями.

– Чаю? – предложил Чень обоим, нажимая кнопку инфракрасной жаровни-хибати.

Секунда – и в изящном узорчатом керамическом чайнике японской работы закипела, запузырилась вода. Усевшись за стол, Чень обнаружил, что верная госпожа Цзи приготовила для него краткую справку о товарище Петеле – разумеется, с грифом «секретно» – и положила бумагу так, чтобы он сумел исподволь, не привлекая внимания посетителей, ознакомиться с содержанием.

– Наивысший Благодетель Народа знает товарища Петеля лично и всецело ему доверяет, – подчеркнул Цзо-пинь, – а такое случается нечасто. Вверенная товарищу Петелю школа в Сан-Фернандо займется якобы преподаванием и изучением заурядной даосской философии, но в действительности, разумеется, будет служить нам каналом общения с молодыми либералами и интеллектуалами западной части США. Многие из таковых до сих пор живы: по нашим оценкам, от Сан-Диего до Сакраменто их насчитывается не менее десяти тысяч. Школа примет две тысячи. Обучение для отобранных обязательно. Вам же в программе господина Петеля отводится крайне серьезная роль… э-э… к-хм… у вас чайник кипит.

– Благодарю вас, – пробормотал Чень, бросив в кипяток пакетик «Липтона».

– За содержание образовательных курсов, предлагаемых школой учащимся, – продолжил Цзо-пинь, – отвечает лично господин Петель, однако все экзаменационные работы, как это ни странно, будут передаваться сюда, в вашу канцелярию, для тщательного, беспристрастного изучения с точки зрения идеологии. Иными словами, вам, господин Чень, предстоит определять, кто из двух тысяч учащихся действительно благонадежен, кто принимает наши идеи искренне, а кто – нет.

– Минутку…

Поднявшись на ноги, Чень принялся церемонно разливать чай.

– Тут следует иметь в виду, – зарокотал Петель по-кантонски, с первых же слов продемонстрировав, что владеет сим благородным наречием еще хуже Цзо-пиня, – что, проиграв мировую войну, американская молодежь проявляет немалый талант к… лукавству.

Последнее слово оказалось английским, и Чень, не поняв его, вопросительно взглянул на начальника.

– То есть насквозь лжива, – объяснил Цзо-пинь.

– Вот именно, – подтвердил Петель. – На людях для виду сыплют верными лозунгами, но в глубине души считают их полной чушью. Экзаменационные работы данной группы будут весьма близки к работам искренних…

– Так вы хотите сказать, что мне предстоит заниматься проверкой экзаменационных работ двух тысяч учащихся? – не веря собственным ушам, возмутился Чень. – Это же само по себе тянет на полную занятость, а у меня даже на что-либо отдаленно похожее времени нет! Официальный критический анализ двух тысяч сочинений с отделением искренности от, как вы там выразились, «лукавства»…

Захлебнувшись от негодования, Чень решительно рассек воздух ребром ладони.

– Нет уж. В задницу такое счастье, – подытожил он, перейдя на английский.

Неожиданная грубость на западный манер заставила Цзо-пиня поморщиться.

– На это у вас имеются подчиненные, – напомнил он. – Вдобавок можете затребовать из кадрового резерва еще полдюжины человек. Финансирование нам в этом году увеличили, так что бюджет министерства выдержит. И помните: господин Петель избран на данный пост лично Наивысшим Благодетелем Народа.

Последняя фраза прозвучала угрожающе – слегка, самую малость, однако этого оказалось достаточно, чтобы привести разбушевавшегося Ченя в повиновение. Дабы подчеркнуть важность сказанного, Цзо-пинь отошел в дальний угол кабинета и остановился перед трехмерным портретом Наивысшего Благодетеля в полный рост. Спустя недолгое время его появление поблизости привело в действие лентопротяжный механизм, спрятанный за портретом, и Благодетель, чуть встрепенувшись, с до боли знакомыми интонациями произнес знакомый каждому с детства призыв:

– Сражайтесь за мир, дети мои! – с отеческой твердостью провозгласил он.

– Хм-м, – старательно сдерживая возмущение, промычал Чень.

Ладно. Пожалуй, с экзаменационными работами разберутся и вычислительные машины министерства. Схема «да – нет – возможно» применительно к оценке соответствия шаблонам идеологической корректности… да, вероятно, свести задачу к рутинной – дело несложное.

– Я, – заговорил Дариуш Петель, щелкнув замками невзрачного, старомодного пластмассового портфеля, – прихватил с собой некоторый материал и хотел бы, чтоб вы, господин Чень, рассмотрели его самым пристальным образом. Вот два экзаменационных сочинения, – пояснил он, вручив документы Ченю, и многозначительно переглянулся с Цзо-пинем. – Насколько мне известно, успешно справившись с данным поручением, вы будете назначены вице-советником министерства, а Его Величие Наивысший Благодетель Народа своей рукой вручит вам орден Кистера[95].

На этом и он, и Цзо-пинь настораживающе дружно, в унисон улыбнулись.

– Орден Кистера, – задумчиво повторил Чень.

Приняв экзаменационные сочинения, он начал неторопливо, с показным равнодушием листать страницы, но сердце в его груди трепетало так, точно вот-вот вырвется наружу.

– Почему именно эти? Вернее сказать, что в них особенного, сэр?

– Одно из них – работа искреннего сторонника передовых идей, лояльного, от и до проверенного члена Партии. Второе принадлежит перу юного «stilyagi», подозреваемого нами в тайном сочувствии мелкобуржуазной идеологии вконец разложившихся империалистов. Вам, сэр, предлагается определить, где чье.

«Вот спасибочки», – подумал Чень, однако, согласно кивнув, прочел заглавие первого из сочинений.

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ ДОКТРИН НАИВЫСШЕГО БЛАГОДЕТЕЛЯ

В ТВОРЧЕСТВЕ БАХА-АД-ДИНА ЗУХАЙРА,

АРАБСКОГО ПОЭТА XIII ВЕКА

Наскоро проглядев первые несколько страниц сочинения, Чень наткнулся на знакомое, запомнившееся с тех самых пор, как он выучился читать, четверостишие под названием «Смерть».

– Впечатляюще, – заметил Чень. – Замечательные стихи.

– При помощи этого стихотворения, – откликнулся Петель, не сводя глаз с шевелящихся губ вновь перечитывающего древние строки Ченя, – он хочет указать на вековечную мудрость, явленную Наивысшим Благодетелем нам, ныне живущим: никто на свете ни от чего не застрахован, все мы смертны, а бессмертно только надличностное – общее исторически значимое дело. Как тому и следует быть. Согласны ли вы с ним – то есть с этим учеником? А может… – Многозначительная пауза. – Может, в действительности автор изощренно высмеивает наставления Наивысшего Благодетеля?

– Сначала я хотел бы ознакомиться со вторым сочинением, – уклончиво ответил Чень.

– Вся нужная информация у вас имеется. Решайте.

– Но я… но я никогда не размышлял об этих стихах в подобном ключе, – с запинкой, охваченный нешуточным раздражением, возразил Чень. – И кстати, это вовсе не Баха-ад-дин Зухайр. Стихи взяты из сказок «Тысячи и одной ночи»… однако написаны действительно в тринадцатом веке, тут автор прав.

Умолкнув, он наскоро перечитал текст, сопровождавший четверостишие. Дежурный, нисколько не воодушевляющий набор партийных штампов, перепевка на новый лад с колыбели знакомых лозунгов… Слепое чудовище империализма, безжалостно выкосившее и погасившее – смешанная метафора – все человеческие амбиции, козни антипартийной клики, окопавшейся на востоке Соединенных Штатов… казалось, автор работы нарочно старается ввергнуть читателя в беспросветную скуку, и в случае Ченя ему это вполне удалось. «Нужно бороться, упорно бороться, – призывал автор, – очистить от недобитков из Пентагона горы Катскилл, усмирить Теннесси, а главное, покончить с оплотом закоренелых реакционеров в сердце красных холмов Оклахомы»…

Чень тяжко вздохнул.

– На мой взгляд, – вмешался Цзо-пинь, – господину Ченю нужно предоставить возможность вникнуть в данный нелегкий вопрос не спеша, на досуге. Чень, разрешаю вам вечером взять обе работы домой, обдумать их у себя в кондоминиуме – словом, вынести обстоятельное, взвешенное суждение в свободное от службы время.

С этими словами начальник наполовину издевательски, наполовину заботливо склонил перед Ченем голову.

Ну что ж, насмешки насмешками, а с крючка он Ченя, можно сказать, снял, за что тот проникся к начальнику искренней благодарностью.

– Благодарю вас, – пробормотал Чень. – Позволить мне заняться новым, весьма вдохновляющим делом в свободное время… такое великодушие, несомненно, оценил бы по достоинству сам Микоян, доживи он до наших дней.

«Ублюдки, – мысленно обругал он начальника заодно с залетным европейцем Петелем. – Свалили на меня щекотливый вопрос, подбросили картошину с пылу с жару, а я изволь разбираться с ней в личное время! Похоже, компартия США переживает нелегкие дни: индоктринационные академии с обработкой славящихся ослиным упрямством и взбалмошностью юных янки уже не справляются, потому эту картошину и передавали из рук в руки, пока она не угодила ко мне. Вот спасибочки-то, вот спасибочки… провалиться бы вам обоим!»

Вечером в небольшом, но неплохо обставленном комкварте он сел за чтение второй из экзаменационных работ, за авторством некоей Марион Кульпер, и обнаружил, что у нее дело тоже не обошлось без стихов. Очевидно, экзамен держали слушатели спецкурса, посвященного поэзии… и на душе у Ченя сделалось гаже прежнего. Использование в политических целях поэзии – да и любого искусства вообще – претило ему всю жизнь, но дело, увы, есть дело. Устроившись поудобнее в особом, берегущем осанку, покойном кресле искусственной кожи, Чень раскурил громадной величины сигару, корону «Куэста-Рэй» – номер один на английском рынке, – и начал вчитываться в сочинение.

Мисс Кульпер выбрала для экзаменационной работы отрывок из Джона Драйдена, английского поэта семнадцатого столетия, заключительные строки известного стихотворения «Гимн в честь Святой Цецилии»:

«Ну да, отлично, отлично, дьявол тебя раздери, – с сарказмом подумал Чень. – Надо думать, сейчас нас начнут убеждать, будто Драйден предчувствовал падение капитализма? Будто для него тут и наступает „последний час“? Гос-с-споди…»

Потянувшись за сигарой, он обнаружил, что сигара погасла. Чтобы отыскать в карманах зажигалку, японскую, как и чайничек в кабинете, с кресла пришлось привстать…

– Туи-и-и-и-и-и!!! – пронзительно взвыл телевизор в дальнем углу гостиной.

«Ага, – кивнул Чень. – Еще немного, и к нам обратится Вождь, Наивысший Благодетель Народа, прямиком из Пекина, где проживает вот уже девяносто… или даже сто лет? Задница старая, как мы порой его…»

– Да расцветут в саду вашего духа десять тысяч цветов добровольно принятой каждым аскезы, – возгласил теледиктор.

Со стоном поднявшись на ноги, Чень отвесил экрану непременный ответный поклон: в каждом телеприемнике имелись следящие приспособления, исправно оповещавшие Нарпол, Народную Политическую Полицию, кланяется ли владелец, смотрит ли передачу.

Спустя еще миг на экране появилось отчетливое изображение – широкое, без единой морщинки, пышущее здоровьем лицо стодвадцатилетнего вождя Коммунистической Партии Востока, верховного правителя многих и многих…

«Чересчур многих… балабол клятый», – мысленно буркнул Чень, снова усевшись в покойное кресло искусственной кожи и развернувшись лицом к телеэкрану.

– Все мои мысли, все думы – только о вас, дети мои, – неторопливо, звучно заговорил Наивысший Благодетель. – Только о вас, а особенно – о господине Тун Чене из Ханоя, которому предстоит заняться крайне нелегким делом, делом духовного обогащения народов Демократического Востока, а также жителей Западного Побережья Америки. Подумаем же об этом благородном, самоотверженном молодом человеке и об ожидающих его трудах все вместе, сообща воздадим ему должное, пожелаем успеха, для этого я и решил посвятить господину Тун Ченю толику своего времени. Вы меня слушаете, господин Чень?

– Слушаю, Ваше Величие, – подтвердил Чень, прикидывая в уме шансы на то, чтобы Вождю Партии сегодня вечером пришло в голову вспомнить о нем.

Результаты раздумий внушали совершенно нетоварищеский скепсис. Неубедительно. Слишком невероятно. Скорее всего, передача транслируется только в его коммунальный комплекс – ну, самое большее, на весь город. Возможно, это вообще синхронная озвучка, сфабрикованная «Ханой ТВ, Инкорпорейтед». Однако передачу в любом случае полагалось смотреть. Смотреть, слушать… и проникаться. Так Чень и сделал – благо опыта ему было не занимать. Внешне изобразив пристальное внимание, замерев, подавшись вперед, мысленно он продолжал размышлять о двух экзаменационных работах. Какая же из них какая? Где заканчивается искренний энтузиазм, чистосердечное сочувствие делу Партии и где начинается откровенное пасквилянтство? Трудно сказать… потому, ясное дело, эту задачу и свалили на его шею.

Снова ощупав карманы в поисках зажигалки, Чень обнаружил в одном из них небольшой серый пакетик, купленный у уличного лоточника, ветерана войны.

«Провалиться бы тебе, – подумал он, вспомнив, во что обошлась покупка. – Такие деньги псу под хвост… а от чего это травяное снадобье помогает? Да ни от чего!»

Повертев сверток в руках, он обнаружил на оборотной стороне текст, отпечатанный мелким шрифтом. Ну-ну. Охваченный любопытством, Чень принялся с осторожностью разворачивать бумагу. Текст сразу привлек его интерес… на что, ясное дело, и был рассчитан.

Однако Чень, не обращая внимания на рекламные похвальбы, торопился добраться до сути, поскорее выяснить, что, собственно, приобрел.

Тем временем Наивысший Благодетель бубнил, бубнил, бубнил с экрана…

Табак. В пакетике оказался нюхательный табак. Бессчетное множество крохотных, черных, как порох, крупиц, источавших необычный, дразнящий нос аромат. Согласно надписи, смесь называлась «Княжеская Особая».

«Пахнет достойно», – решил Чень.

Студентом, учась в Пекинском университете, он, как и все вокруг, нюхал табак. Курение тогда временно запретили по причине вреда для здоровья, а потому увлечение нюхательным табаком – особенно «любовными» смесями, приготовлявшимися в Чунцине бог знает из чего, – охватило всех до единого. Может, и это – нечто подобное? Ароматическую отдушку в табак можно добавить любую, от цитрусовых эссенций до истолченного в порошок младенческого дерьма… по крайней мере, английская смесь под названием «Морской сухарь» явственно отдавала чем-то очень похожим и в итоге избавила Ченя от пристрастия к нюхательному табаку подчистую.

Под монотонную речь Наивысшего Благодетеля с телеэкрана Чень осторожно принюхался к порошку из пакетика и внимательно изучил перечень его достоинств. Если верить мелкому тексту, табак этот избавлял решительно от всех напастей, начиная с опозданий на службу и заканчивая влюбленностью в девицу с сомнительным политическим прошлым. Занятно, занятно. Конечно, на упаковках чего только не напишут, но…

Дверной звонок разразился пронзительно трелью.

Поднявшись, Чень подошел к двери и распахнул ее настежь. Кто к нему мог пожаловать, он понял сразу же и ничуть не ошибся. За порогом стоял Моу Куэй, комендант комплекса, – остроглазый, деловитый человек невысокого роста. Судя по нарукавной повязке и сверкающей сталью форменной каске, явился он вовсе не просто так.

– Товарищ партработник, господин Чень, ко мне поступил сигнал. Из телевизионного ведомства сообщают, что вы прервали просмотр телепередачи, увлекшись каким-то свертком… с сомнительным содержимым.

С этими словами Куэй извлек из портфеля папку-планшет и шариковую ручку.

– Две красные отметки, а вы будьте любезны сей же момент вернуться в кресло перед телеэкраном, принять удобную, непринужденную позу и выслушать Вождя со всем возможным вниманием. Сегодня вечером его слова обращены к вам, лично к вам, сэр.

– Это вряд ли, – невольно вырвалось у Ченя.

Куэй, моргнув, непонимающе приподнял брови:

– То есть?

– Вождь правит восемью миллиардами рядовых товарищей. С чего бы ему выделять меня среди них?

В сердце Ченя постепенно закипал гнев: своевременность комендантского выговора раздражала – словами не передать как.

– Но ведь я ясно, собственными ушами слышал, как Вождь упомянул ваше имя, – возразил Куэй.

Чень подошел к телевизору и прибавил громкость.

– А теперь он говорит о недочетах в работе партийной организации Народной Индии, и это меня не касается абсолютно.

– Все, что бы ни сказал Вождь, касается каждого! – Сделав пометку на бумаге в зажиме планшета, Моу Куэй церемонно склонил голову и развернулся кругом. – Кстати, сигнал, побудивший меня подняться сюда и отвратить вас от лености, исходил из Центрального Комитета. Очевидно, там придают вашему вниманию немалое значение, а потому я должен распорядиться: потрудитесь привести в действие контур автоматической записи телетрансляций и прослушать пропущенную часть речи Вождя, – бросил он на прощание.

Чень громко испустил газы и захлопнул дверь.

«Назад, к телевизору, – подумал он. – К экрану, на который все мы тратим драгоценные часы отдыха».

Вдобавок его внимания требовали два экзаменационных сочинения, что тоже отнюдь не прибавляло бодрости духа.

«И все это – в личное время, – с ожесточением напомнил себе Чень. – Да катитесь вы к дьяволу… шиш вам всем!»

Решительно подойдя к телевизору, он ткнул пальцем в клавишу выключателя. На панели немедленно заморгала красная лампочка, предупреждающая, что выключить приемник, избавиться от монотонного бормотания и лица на экране ему не позволено… да и не удастся, даже выдернув шнур из розетки.

«Обязательные к выслушиванию речи погубят, похоронят нас всех, – подумал Чень. – Эх, где же найти спасение от шумных словес, от лавины трескучих партийных лозунгов, сыплющихся на голову каждого с рождения и до смерти…»

Однако нюхать табак, слушая речь Вождя, никакими постановлениями Партии не запрещалось. Вскрыв серый сверточек, Чень умело, привычно вытряхнул на тыльную сторону левой ладони холмик мельчайшей черной пыльцы, поднес руку к носу и с силой вдохнул, втягивая табак как можно глубже, в самые гайморовы пазухи.

«Надо же… когда-то мы свято верили, будто гайморовы пазухи напрямую соединены с мозгом и потому щепотка табака воздействует непосредственно на кору больших полушарий…»

Вспомнив о старом студенческом суеверии, Чень улыбнулся, вновь опустился в кресло и устремил взгляд на телеэкран, на оживленно жестикулирующего оратора, до боли знакомого всем и каждому с детства.

Внезапно лицо на экране подернулось рябью, угасло. Следом за изображением пропал и звук. Взгляд Ченя оказался устремлен в пустоту, в вакуум: экран мерцал девственной белизной, из динамика доносилось лишь негромкое шипение.

«Забористый, мать его, табачок», – удивился Чень и жадно, гордо запрокинув голову, втянул второй ноздрей остаток черного порошка на тыльной части ладони. Казалось, ароматный табак, вновь защипавший гайморовы пазухи, обжег пламенем мозг, и…

Секунду-другую экран оставался пуст, а после на нем постепенно начало проступать, обретать яркость и четкость изображение… однако на экране появился вовсе не Вождь. Не Наивысший Благодетель Народа и, если уж строго держаться фактов, не человек вообще.

Перед Ченем предстал безжизненный механизм, уродливое нагромождение полупроводниковых схем, извивающихся псевдоподий и объективов. Едва Чень сумел разглядеть все это, венчавший конструкцию громкоговоритель разразился монотонной, жестяной агитационной речью.

«Что это? – не сводя глаз с экрана, подумал Чень. – Реальность? Нет, не может быть. Скорее галлюцинации. Видно, лоточник случайно наткнулся где-то на склад с психоделиками времен Войны за Освобождение и торгует ими вовсю, а я только что вынюхал дозу… причем немалую!»

Нетвердым шагом добравшись до видеофона, он набрал номер ближайшего к его дому отделения Нарпола.

– Я хотел бы доложить о торговце наркотиками, распространителе галлюциногенов, – сказал он в трубку.

– Имя, фамилия, адрес комкварта? – отрывисто, с казенной деловитостью спросил безликий полицейский чин.

Сообщив полицейскому все необходимое, Чень кое-как доплелся до кресла из искусственной кожи и снова увидел на телеэкране все тот же фантастический, нагонявший жуть морок.

«Убийственная штуковина, – в отчаянии подумал он. – Видимо, из препаратов куда мощнее, коварнее ЛСД, разработанных в Вашингтоне, округ Колумбия, или даже в Лондоне, которые враг так ловко подбросил в наши водохранилища. Я-то, дурак, радовался, думал, она облегчит выслушивание тягомотных речей Вождя… а дело обернулось гораздо худшим! Дребезжащее, грохочущее пламенной речью, вращающееся на вертлюге из стороны в сторону электронное чудище из металла с пластмассой – такого ужаса я и представить себе не мог. Если теперь придется любоваться им всю оставшуюся жизнь…»

Не прошло и десяти минут, как в двери комкварта постучался наряд из пары нарполовцев. К тому времени изображение ужасающего рукотворного механизма, без умолку, размахивая псевдоподиями, горланившего с телеэкрана, вновь постепенно, рывками, сменилось знакомым лицом Вождя. Охваченный дрожью, Чень впустил копов в квартиру и проводил к столу, где оставил пакетик с нюхательным табаком.

– Галлюциногенный токсин, – глухо пояснил он и прерывисто перевел дух: с появлением полицейских на сердце сделалось гораздо спокойнее. – Кратковременного действия. Поступающий в кровь непосредственно, через капилляры в слизистой носа. Готов рассказать, где взял его, у кого… словом, сообщить все подробности.

Полицейские, приготовив шариковые ручки, вопросительно уставились на него, а Вождь на экране телевизора в дальнем углу все это время бубнил, бубнил, продолжал бесконечную речь. Под точно такие же речи Тун Чень провел сотни, тысячи вечеров, но…

«Но больше им точно такими же не бывать – по крайней мере для меня, – подумал Чень. – Одна щепотка ядовитого дурмана перевернула вверх дном всю жизнь».

Может, на это они и рассчитывали?

«Они»…

Странно, но мысль эта, неожиданная для самого Ченя, почему-то казалась верной. На миг Чень засомневался, задумался, стоит ли посвящать полицейских в подробности, позволяющие разыскать уличного лоточника: дескать, столкнулся с торговцем случайно, а где – убей бог, не припомню… Однако тот самый перекресток он помнил, помнил прекрасно и с необъяснимой неохотой выложил все как есть.

– Спасибо, товарищ Чень, – поблагодарил его старший полицейского наряда, аккуратно собрав оставшийся – то есть почти весь – табак и спрятав сверточек в карман ладно сидящего, безукоризненно отутюженного мундира. – Это мы передадим на исследование при первой же возможности, – пообещал коп, – и незамедлительно сообщим о результатах – особенно если вам будет показано вмешательство медиков. Некоторые из старых, военного времени психоделиков в итоге приводят к смерти… о чем вы, несомненно, читали.

– Читал, – подтвердил Чень, – а как же.

Читал… и именно этого опасался больше всего.

– Ну что ж, удачи вам. Еще раз благодарим за сигнал.

С этим оба копа и отбыли восвояси. Похоже, происшествие нисколько их не удивило: должно быть, с подобными жалобами им приходилось сталкиваться по нескольку раз на дню.

Как ни удивительно, учитывая громоздкость и неповоротливость необъятной бюрократической машины, результаты анализа не заставили себя ждать. Видеофон зазвонил еще до того, как Вождь на телеэкране завершил речь.

– Это не галлюциноген, – обрадовал Ченя нарполовский лаборант.

– То есть? – озадаченный и, как ни странно, не испытавший никакого, ни малейшего облегчения, пролепетал Чень.

– Напротив, это фенотиазин. Препарат, как вам, несомненно, известно, антигаллюциногенный. Доза на грамм смеси, я бы сказал, лошадиная, но это не страшно. Максимум – снизит кровяное давление или подействует как снотворное. Видимо, из разграбленных фармацевтических захоронок военного времени, брошенных отступавшими варварами… словом, я бы на вашем месте не волновался.

Озадаченный сильнее прежнего, Чень необычайно медленно, точно во сне, повесил трубку, отошел к окну комкварта – к окну, открывавшему прекрасный вид на прочие высотные коммунальные здания Ханоя, – поразмыслить…

Звонок над входной дверью вновь разразился заливистой трелью.

Все так же, словно сомнамбула, Чень пересек устланную ковром гостиную и отворил дверь.

– Э-э… товарищ Чень? – заговорила девушка в рыжевато-коричневом дождевике и цветастом русском платке поверх необычайно длинных, черных, глянцевито блестящих волос, не переступая порога. – Тун Чень из Министерства Культурного На…

Машинально посторонившись, Чень впустил гостью в квартиру и затворил за ней дверь.

– Вы слушали мою видеофонную линию, – сказал он.

Конечно, то был выстрел наугад, но Чень, сам не зная почему, нисколько не сомневался: да, так оно и есть.

– Остаток табака… нарполовцы его не забрали? – взволнованно спросила гостья, оглядывая гостиную. – Надеюсь, нет… его в наше время так трудно достать…

– Нюхательный табак в наше время достать проще простого, – возразил Чень. – В отличие от фенотиазина. Полагаю, речь именно о нем?

Девушка подняла взгляд. В неярком свете луны ее глаза – огромные, карие – казались черными, точно пара углей. Не в пример нарполовским копам, уверенностью в себе она отнюдь не блистала. Скорее наоборот.

– Да, господин Чень… Прошу, расскажите: что именно вы увидели? Для нас это крайне важно… мы должны убедиться…

– А что, возможны варианты? – догадался Чень.

Глаза девушки потемнели, словно бездонный омут.

– Д-да, и даже очень. Это-то нас и смущает. На подобное мы не рассчитывали и теперь не понимаем, с чем столкнулись. Происходящее не укладывается ни в одну из гипотез. Каков ваш вариант? Чудовище из океанских глубин? Клыкастая скользкая тварь, форма жизни внеземного происхождения? Прошу вас, скажите… мы должны, должны разобраться! Что видели вы?

Дышала она прерывисто, с трудом, грудь девушки под рыжевато-коричневым дождевиком вздымалась и опадала, и Чень, завороженный ритмом неровного дыхания, с трудом отвел от нее взгляд.

– Машину, – ответил он. – Говорящую машину.

– О! – Девушка энергично, горячо закивала. – Да, понимаю: не имитация, не человекоподобный робот… электромеханическое существо, ни в чем не похожее на человека!

– Это точно, на человека оно не походило нисколько, – подтвердил Чень.

И даже говорить, как человек, не пыталось…

– И вам известно, что это не галлюцинация?

– Я официально извещен, что нюхнул фенотиазина, и больше ничего определенного не знаю.

Говорить он старался как можно меньше: ему хотелось вовсе не болтать, а послушать. Послушать, что скажет нежданная гостья.

– Но, господин Чень… – Девушка прерывисто перевела дух. – Господин Чень, если это не галлюцинация, то что же? Что тогда остается? Так называемое «надсознание»?

Вместо ответа Чень отвернулся от гостьи и, будто не замечая ее присутствия, принялся лениво листать экзаменационные сочинения. Ну-ка, что у нее еще найдется в запасе?

От девушки, шагнувшей к нему, остановившейся за плечом, веяло весенним дождем, свежестью, волнением. Казалось, в ней прекрасно все – и внешность, и запахи, и манера разговора, так не похожая на наборы суровых, заскорузлых речевых шаблонов из телепередач, набивших оскомину еще в младенчестве…

– Некоторые из тех, кто принимает стелазин… а вам, господин Чень, именно он, стелазин, и достался, – с хрипотцой зашептала она, – видят одно, некоторые – другое. Однако число вариантов не бесконечно: все эти мороки делятся на определенные разновидности. Кое-кто видит ту же машину, что и вы; мы зовем ее Железякой. Кое-кому является подводное чудище, по-нашему – Большерот. Есть еще Птица, и Ползучий Шланг, и… – Осекшись, девушка махнула рукой и перевела дух. – Но это неважно. Все эти вариации вам почти ничего не объяснят. И нам не объясняют практически ничего. Суть, господин Чень, такова: после того, что вы испытали, мы приглашаем вас присоединиться к нашему обществу. К группе видящих то же, что видели вы, к Красным. Мы хотим выяснить, что все это значит в действительности, и…

Сделав паузу, гостья щелкнула тонкими, гладкими, точно воск, суженными к кончикам пальцами.

– Дело ведь наверняка не только в этих явлениях!

Слова ее прозвучали до трогательного наивно, и настороженность Ченя слегка утратила силу.

– Что видите вы? Вы лично? – спросил он.

– Я из группы Желтых. То есть вижу… бурю. Оглушительно завывающий, безжалостный смерч, сметающий все на своем пути, крушащий жилые комплексы, выстроенные на века. По-нашему, «Сокрушителя», – с блеклой улыбкой пояснила девушка. – Групп у нас, господин Чень, общим счетом двенадцать. Двенадцать абсолютно разных взглядов на одни и те же телевизионные выступления Вождя, кем он ни окажись… под одними и теми же производными фенотиазина.

Улыбнувшись чуть шире, незнакомка подняла взгляд, призывно, даже доверчиво взмахнула длинными – вероятно, искусственно надставленными – ресницами, будто не сомневаясь, что Чень посвящен в некую тайну либо может чем-то помочь.

– Мне следовало бы взять вас под гражданский арест, – заметил Чень.

– Но мы не нарушаем никаких законов. Мы изучили советскую юриспруденцию, прежде чем… подыскивать тех, кто станет распространять стелазин. Запас у нас невелик, а потому получателей приходится выбирать крайне тщательно. Вы показались нам превосходной кандидатурой: видный, целеустремленный молодой карьерист из послевоенного поколения, идущий на взлет… Кстати, что это? – внезапно заинтересовалась нежданная гостья, выхватив из рук Ченя экзаменационные сочинения. – Вам поручили политвычитку?

– «Политвычитку»? – переспросил Чень. Такое выражение он слышал впервые.

– Изучение чего-либо сказанного или написанного на предмет соответствия текущему общепартийному мировоззрению, – вновь улыбнувшись, пояснила девушка. – В ваших кругах это, кажется, называют попросту «читкой». Подниметесь на ступень выше, сравняетесь с господином Цзо-пинем, не раз это слово услышите… а уж если догоните господина Петеля – тем более, – посерьезнев, добавила она. – К вашему сведению, господин Чень, Петель – особа высокого, очень высокого положения. Никакой идеологической школы в Сан-Фернандо не существует, а эти экзаменационные работы – липа, сфабрикованная специально для вас. Для всестороннего анализа вашей идеологической благонадежности. Вам уже удалось отличить правоверную работу от еретической? – Тут ее голос зазвучал насмешливо, на грани злорадства, в глазах словно бы заплясали проказливые чертенята. – Ошибетесь с выбором, и ваша расцветающая карьера навеки застрянет на полпути. Выберете верно, и…

– А вам известно, какая из них какая? – оборвал гостью Чень.

– Да, – со всей серьезностью кивнув, подтвердила она. – Все разговоры в личном кабинете господина Цзо-пиня мы слушаем тоже и внимательно выслушали его беседу с господином Петелем… вернее, вовсе не Петелем, а Джаддом Крейном, генеральным инспектором Нарпола. Возможно, вы о нем слышали: в девяносто восьмом, на Цюрихском процессе по делу главных военных преступников, он был старшим помощником Генерального прокурора, Ворлавского.

– П-понятно, – с трудом выдавил Чень.

Действительно, это многое объясняло.

– Меня зовут Таня Ли, – представилась гостья.

Чень молча кивнул. Ошеломлен он был так, что на время утратил не только дар речи, но и способность пораскинуть мозгами.

– Официально я – всего-навсего младшая канцеляристка из вашего министерства, – продолжила госпожа Ли, – однако вам со мной, кажется, сталкиваться не доводилось. Мы стараемся занимать и удерживать за собой любые должности – чем выше, тем лучше. Например, мой начальник…

– А стоит ли рассказывать обо всем этом здесь и сейчас? – перебил ее Чень, кивнув в сторону включенного телевизора. – Разве наш разговор не слушают?

– Мы глушим… забиваем помехами трансляцию аудио– и видеоматериалов из этого здания. На поиски глушилки уйдет почти час, а значит, еще пятнадцать минут можно разговаривать без опаски, – успокоила его Таня Ли, сверившись с крохотными часиками на тонком, изящном запястье.

– Тогда скажите, какое из сочинений идеологически безупречно.

– Вас только это сейчас и волнует? Серьезно?

– А о чем мне, по-вашему, еще волноваться?

– А вы, господин Чень, не понимаете? Теперь вам известно кое-что новое. Наш Вождь – вовсе не Вождь, а некто совсем другой, но кто – неизвестно. Пока неизвестно. При всем уважении, господин Чень, скажите: приходило ли вам когда-нибудь в голову отдать на исследование воду, которую вы пьете? Знаю, знаю, на вид – паранойя чистой, простите за каламбур, воды, но все же?

– Нет. Разумеется, нет, – ответил Чень, прекрасно понимая, что она скажет дальше.

– Наши анализы, – резко, энергично заговорила госпожа Ли, – показывают наличие в ней галлюциногенов. Так было, есть и будет. Не тех, что использовались в войну, не дезориентирующих, а синтетический алкалоид сродни производным спорыньи под названием «Датрокс-три». Эту воду вы пьете здесь, дома, как только проснетесь, и в ресторанах, и в гостях у знакомых, и в министерстве, на службе: в водопроводные трубы ее подают из одного, общего для всех источника.

С каждым словом голос девушки звучал все суровее, яростнее.

– Допустим, с этой проблемой мы разобрались, как только ее обнаружили: достаточная доза фенотиазина нейтрализует галлюциноген. Однако реальность подкинула нам неприятный, противоречащий всякой логике сюрприз, вариативность подлинных впечатлений. Казалось бы, варьироваться от человека к человеку следует галлюцинациям, а реальность должна быть единой для всех и каждого, а тут… все наоборот, наизнанку. Нам даже не удается выстроить гипотезу, хоть сколько-нибудь убедительно объясняющую такой поворот – а мы, Господь тому свидетель, старались изо всех сил. Двенадцать взаимоисключающих галлюцинаторных образов – явление вполне понятное, но двенадцать различных реальностей, тогда как галлюцинация – одна на всех…

Умолкнув, госпожа Ли наморщила лоб и наскоро перелистала экзаменационные сочинения.

– Идеологически безупречно вот это, с арабским четверостишием, – обнажив в улыбке ровные, белые, потрясающей красоты зубы, констатировала она. – Выберете его – заслужите доверие и повышение в должности. Подниметесь на новую ступеньку в иерархии партийного чиновничества. Видите, какую прибыль приносят утренние инвестиции? Карьерный взлет вам обеспечен… по крайней мере, на ближайшее будущее, а кем? Нами.

– Я вам не верю, – откликнулся Чень.

Инстинктивная осмотрительность, осторожность, развитая на протяжении жизни среди безжалостных политиканов из Ханойского городского комитета КП Востока до необычайной остроты, не оставляла его никогда. Способов расправы с соперниками в среде партийных бонз имелось без счета: некоторыми Чень успешно пользовался сам, некоторые испытал на собственной шкуре, а сколько всякого повидал со стороны… Кто поручится, что сейчас на нем не пробуют нечто новенькое, незнакомое? К подобным вещам следует быть готовым в любую минуту.

– Сегодня в вечерней речи Вождь говорил о вас. Отличил вас, – напомнила госпожа Ли. – Вам это странным не кажется? Не кого-нибудь – вас, мелкого госаппаратчика из скромного министерства…

– Признаться, да, – согласился Чень. – Да. Действительно, странно.

– А между тем ничего странного тут нет. Его Величие исподволь пестует избранных, готовит новые кадры из молодежи, послевоенного поколения, надеясь вдохнуть в заскорузлую, чахнущую на корню организацию из высокопоставленного старичья, оседлавшего мелкую партийную сошку, новую жизнь. Другими словами, Его Величие остановил выбор на вас по той же причине, что и мы: построенная с умом карьера приведет вас к самому верху. Как минимум на некоторое время… насколько мы можем судить. Вот так-то, господин Чень.

«То есть, – подумал Чень, – в меня верят практически все вокруг. Практически все, кроме меня самого. Лично я после пережитого сегодня, после щепотки антигаллюцинаторного снадобья, не уверен ни в чем».

Действительно, увиденное, противоречившее всему, в чем он ни секунды не сомневался с самого детства, потрясло его до глубины души. Тем не менее в эту минуту Чень, понемногу приходивший в себя, опомнился окончательно. Шагнув к видеофону, он снял с аппарата трубку и начал во второй раз за вечер набирать номер ханойского управления Народной Полиции.

– Выдать меня властям, конечно, не самое, но второе из худших возможных решений, – заметила госпожа Ли. – Я попросту заявлю, что вы затащили меня к себе с целью подкупа, решив, будто мне, служащей министерства, известен ответ на задачу о двух экзаменационных работах.

– Ну, а какое же из возможных решений самое худшее? – полюбопытствовал Чень.

– Больше не принимать фенотиазин, – спокойно, как ни в чем не бывало отвечала госпожа Ли.

«Не понимаю… что со мной происходит? – задумался Тун Чень, опустив трубку на рычаги. – Две силы: Партия и Его Величие, с одной стороны, эта девица, якобы представляющая некую группу, – с другой. Первая стремится как можно выше поднять меня в партийной иерархии, вторая… да, а чего, собственно, добивается Таня Ли? Что кроется за ее словами, под оболочкой едва ли не банального презрения к Партии, Вождю, моральному кодексу Единого Народно-Демократического Фронта? Что требуется ей от меня?»

– Выходит, вы – антипартийная оппозиция? – осведомился он вслух.

– Нет.

– Но…

Запнувшись, Чень озадаченно развел руками, смерил гостью изумленным взглядом, однако Таня Ли выдержала его взгляд, даже бровью не поведя.

– Но третьего ведь не дано. Есть Партия, и есть антипартийные силы. Вы организованы, регулярно встречаетесь… Что вы намерены делать? Совать палки в колеса правительства? Как предательски настроенные студенты американских колледжей во время Вьетнамской войны, останавливавшие воинские эшелоны в знак несогласия с…

– Там дело было вовсе не так, – устало возразила госпожа Ли, – ну да ладно. Не в этом суть. Мы просто хотим точно выяснить, кто возглавляет нас. Для этого нужно обзавестись своим человеком из молодых, идущих в гору партийных идеологов, которого теоретически могут пригласить на личную встречу с Вождем… Понимаете? – Едва не сорвавшись на крик, она взглянула на ручные часики: пятнадцать минут подходили к концу, и ей, очевидно, не терпелось убраться восвояси. – Как вам известно, Вождя видели – то есть видели собственными глазами – очень и очень немногие.

– Возраст, – пояснил Чень. – С годами Вождь все чаще и чаще предпочитает уединение.

– Так вот, – продолжала госпожа Ли, – мы надеемся, что, выдержав липовое испытание, – а с моей помощью это не составит труда, – вы будете приглашены на одну из холостяцких пирушек, время от времени устраиваемых Вождем, о чем, естественно, не пишут в газетах. Теперь-то вам ясно? – В голосе девушки зазвучали резкие, визгливые нотки отчаяния. – Тогда мы и выясним правду. Прибыв туда под действием антигаллюцинаторного препарата, вам удастся увидеть его таким, как есть…

– На чем и закончится моя карьера в госаппарате, если не жизнь, – размышляя вслух, подытожил Чень.

– Не забывайте: вы кое-чем нам обязаны! – мертвенно побледнев, прорычала Таня Ли. – Не подскажи я, какую из экзаменационных работ нужно выбрать, вы наверняка выбрали бы неверно, и с вашей драгоценной карьерой в госаппарате произошло бы в точности то же самое! Вы бы не выдержали испытания – проверки, о которой даже не подозревали!

– Ну, это еще как сказать, – мягко заметил Чень. – Пятьдесят на пятьдесят… шансы и без вас были не так уж плохи.

Таня Ли яростно замотала головой:

– Ничего подобного! В «крамольное» сочинение вставлена уйма партийного жаргона: обе работы нарочно составлены так, чтобы запутать, подловить вас! Чтобы вы не прошли проверку!

Изрядно растерявшись, Чень просмотрел обе работы еще раз. Не ошибается ли она? Скорее всего, нет. Зная нравы партийных функционеров вообще и натуру Цзо-пиня, в это нетрудно поверить…

Казалось, внезапно навалившаяся усталость пополам с унынием вот-вот свалит его с ног.

– Одним словом, – помолчав, заговорил он, – вам хочется повязать меня обычным «ты – мне, я – тебе». Да, вы кое в чем мне помогли, подсказали верный, ну, или якобы верный ответ на подкинутую партийным начальством задачку… однако я свое уже получил, не так ли? Что мне мешает попросту, без затей, спустить вас с лестницы? Зачем еще что-либо делать, черт побери?

Голос его звучал ровно, бесцветно, как всегда: в партийных кругах вообще не слишком щедры на эмоции.

– По мере подъема наверх вам предстоит немало новых проверок. О них мы позаботимся тоже, – заметила госпожа Ли.

Очевидно, предвидевшая нечто подобное со стороны Ченя, держалась она спокойно, ничего не боясь.

– Сколько у меня времени на размышления? – спросил Чень.

– Мне пора уходить. Думайте, мы вас не торопим: приглашение к Вождю на виллу над рекой Янцзы вы получите не раньше, чем через неделю, а то и через месяц.

Направившись к выходу, Таня Ли распахнула дверь, но на пороге остановилась.

– Ну, а новых негласных проверок можете не опасаться. Мы будем на связи и верные ответы вам предоставим, так что с кем-то из нас вы еще встретитесь, но, скорее всего, не со мной. Скорее всего, вам продаст их у выхода из министерства тот самый инвалид, ветеран войны, – с мимолетной, тут же угасшей, словно пламя свечи на ветру, улыбкой добавила она. – Но в один прекрасный день вы – разумеется, совершенно неожиданно – получите весьма внушительное, предельно официальное приглашение на виллу Вождя, а отправляясь в гости, примете для успокоения нервов убойную дозу стелазина… возможно, последнюю дозу из наших скудных запасов. Всего хорошего!

Шагнув через порог, госпожа Ли затворила за собой дверь.

«Бог ты мой, – подумал Чень, – да ведь теперь у них есть все возможности для шантажа! Причем на это она даже не намекнула: в свете их затей шантаж – мелочь, не стоящая упоминания».

Шантаж… а собственно, что он такого сделал? О покупке наркотика, оказавшегося фенотиазином, Нарпол уже извещен…

«Так, значит, в Нарполе уже все знают, – осенило его. – Знают и наблюдают за мной, держат ухо востро. Конечно, никаких писаных законов я не нарушил, но… но следить они будут, это как пить дать».

Впрочем, Нарпол в любом случае следит за ним постоянно. Вспомнив об этом, Чень слегка успокоился. К постоянной слежке он с годами привык, как и все остальные.

«А еще мне удастся увидеть Наивысшего Благодетеля Народа таким, каков он есть, – напомнил Чень себе самому. – Чего, весьма вероятно, не удавалось еще никому. Кем-то он окажется? Которой из разновидностей „негаллюцинаций“… кстати, совершенно мне незнакомых? Что, если эта встреча перевернет с ног на голову всю мою жизнь, погубит меня безвозвратно? Как я смогу целый вечер держать себя в руках, увидев что-нибудь вроде той штуки на телеэкране? „Сокрушителя“, „Железяку“, „Птицу“, „Ползучий Шланг“, „Большерота“… или что-нибудь еще более страшное?»

Поразмыслив, что могут представлять собой другие видения, он вскоре бросил гадать: во-первых, непродуктивно, а во-вторых, слишком уж пугающе.

На следующее утро господин Цзо-пинь с господином Дариушем Петелем – спокойные, но словно бы что-то предвкушающие – вновь встретили Ченя в его кабинете. Чень, не говоря ни слова, вручил им одну из двух «экзаменационных работ», идеологически безукоризненную, с коротким, однако разящим в самое сердце арабским стихотворением.

– Вот эта работа, – сдержанно объявил он, – принадлежит верному члену либо кандидату в члены Партии. А эта – реакционерский хлам! – С этими словами Чень в гневе швырнул на стол оставшиеся страницы. – Несмотря на кажущуюся…

– Прекрасно, господин Чень, – оборвал его Петель. – Анализировать все отклонения до единого ни к чему. Ваш вердикт верен. Вы слышали, как отзывался о вас Вождь во вчерашнем вечернем выступлении по телевидению?

– Еще бы, – подтвердил Чень.

– В таком случае вы, несомненно, догадываетесь, как много значат предпринимаемые нами усилия, – продолжил Петель. – Вдобавок вы приглянулись Вождю, это яснее ясного. Говоря откровенно, он даже связался со мной по вашему поводу.

Открыв пухлый портфель, он принялся рыться внутри.

– Куда же я, черт возьми, его сунул? Как бы там ни было…

В ответ на вопросительный взгляд Петеля Цзо-пинь едва заметно кивнул.

– Как бы там ни было, Его Величие хотел бы видеть вас у себя за ужином, на ранчо у берега Янцзы, вечером ближайшего четверга. Госпожа Флетчер особенно ценит…

– «Госпожа Флетчер»? – переспросил Чень. – А кто такая госпожа Флетчер?

– Супруга Наивысшего Благодетеля, – сухо, выдержав паузу, пояснил Цзо-пинь. – А самого его, о чем вы, разумеется, прежде не слышали, зовут Томасом Флетчером.

– Он европеец, – добавил Петель. – Начинал в Коммунистической Партии Новой Зеландии, участвовал в нелегкой революционной борьбе новозеландского народа… Нет, в строгом смысле слова данные сведения секретными не являются, но, с другой стороны, на каждом углу о них не шумят.

Призадумавшись, он принялся машинально перебирать по звенышку часовую цепочку.

– Пожалуй, вам лучше об этом забыть, – посоветовал он. – Конечно, встретившись с ним лично, увидев его собственными глазами, вы сразу поймете все. Догадаетесь, что он евр. Такой же евр, как и я, и многие наши однопартийцы.

– С верностью Вождю и Партии расовое происхождение не связано абсолютно, – заметил Цзо-пинь, – и господин Петель – наглядный тому пример.

«Но ведь на телеэкранах Его Величие совершенно не похож на уроженца Запада», – опешив, подумал Чень.

– А в выступлениях по телевидению, – начал он, – наш Вождь…

– Транслируемое на экраны изображение, – пронзив Ченя осуждающим взглядом, вмешался Цзо-пинь, – подвергается множеству самых разных, весьма искусных изменений. По идеологическим соображениям. Большинству персон, облеченных высоким доверием, это известно.

«Значит, в этом все сходятся, – подумал Чень. – То, что нам показывают каждый вечер, нереально… Вопрос: насколько? Отчасти или… или целиком?»

– Я буду готов, – серьезно, строго сказал он.

«Только вот незадача: те, кого представляет Таня Ли, вряд ли готовы к тому, что меня пригласят к Вождю так быстро. Как быть с антигаллюциногеном? Сумеют они передать мне фенотиазин или нет? Скорее всего, не успеют: времени слишком мало».

Странно, однако все эти мысли внушали нешуточное облегчение. Отправившись к Его Величию, он сможет увидеть Вождя в человеческом облике, точно таким же, каким все до единого – и сам Чень в том числе – привыкли видеть его на телеэкранах. Затем его ждет весьма воодушевляющий дружеский ужин в компании некоторых из самых влиятельных партийных деятелей Азии, и…

«Словом, без фенотиазина я как-нибудь обойдусь», – решил он.

На сердце сделалось легко, спокойно.

– Ну вот, наконец-то, – внезапно проворчал Петель, вынимая из портфеля белый конверт. – Ваш пригласительный билет. На виллу Вождя вас доставят ракетой Китайских Народных Авиалиний к утру четверга, и к вечеру референт по протоколу объяснит вам, как требуется держаться. Одеться следует официально: фрачная пара, белая «бабочка», но атмосфера за столом будет сердечной. Великое множество тостов, и… Самому мне довелось побывать на таких холостяцких застольях дважды, а вот господин Цзо-пинь такой чести пока не удостоился, – с вялой усмешкой добавил он. – Но, как говорится… точнее, как выразился Бен Франклин, терпенье и труд все перетрут.

– На мой взгляд, господин Чень удостоился данной чести несколько преждевременно, – философски, пожав плечами, заметил Цзо-пинь, – но ведь моим мнением, как обычно, никто не поинтересовался.

– Вот что запомните накрепко, – продолжил Петель, обращаясь к Ченю. – Возможно, увидев Его Величие собственными глазами, вы будете некоторым образом разочарованы. В таком случае позаботьтесь следить за собой: ваших чувств никто – никто! – не должен заметить. Да, мы с детства склонны, приучены видеть в нем более чем человека, но за столом… – Слегка замявшись, Петель развел руками. – За столом от его величия не остается ничего, кроме вилообразной редьки с причудливо вырезанной головой, как выражался Том Карлейль. Впрочем, кто из нас в этом смысле безгрешен? Вот и Вождь под стать среднему человеку порой позволяет себе орально-агрессивное либо орально-пассивное поведение: может, к примеру, рассказать анекдот, выходящий за рамки приличий, или перебрать с выпивкой… Положа руку на сердце, никто никогда не знает заранее, чем обернется ужин, но, как правило, подобные ужины завершаются не ранее следующего утра, ближе к полудню. По данной причине настоятельно рекомендую не отказываться от дозы амфетаминов, предложенной референтом по протоколу.

– Вот как? – удивился Чень.

Да уж, новость так новость! Любопытно…

– Для пущей выносливости. И чтобы выпивку уравновесить. Его Величие изумительно стоек: зачастую все прочие – в лежку, а он еще на ногах и рвется в бой.

– Выдающийся, выдающийся человек, – вклинился в разговор Цзо-пинь. – По-моему, его… э-э… слабости только демонстрируют, что Его Величие – замечательный малый. Развитый всесторонне, как идеальный человек Ренессанса! Как, например, Лоренцо де Медичи!

– Действительно, сходство налицо, – согласился Петель, буравя Ченя таким пристальным взглядом, что тот вновь вспомнил о страхах вчерашнего вечера.

«Уж не заманивают ли меня в одну ловушку за другой? – невольно задумался он. – Эта девица… может, на самом деле она служит в Нарполе, прощупывает меня на предмет нелояльности, скрытых антипартийных настроений? Пожалуй, надо бы позаботиться, чтоб тот безногий уличный торговец травяными снадобьями не перехватил меня на выходе из министерства. И домой, в комкварт, вернуться совершенно другой дорогой».

Удача оказалась на его стороне. Встречи с безногим лоточником удалось избежать – и в тот день, и на следующий, и так до самого четверга.

С утра в четверг лоточник, стремительно выкатив из-за припаркованного у обочины грузовика, преградил Ченю путь.

– Лекарство мое как? Помогло? – осведомился он. – Вот, а я что говорил! Рецепт проверенный, времен империи Сун. У меня все без обмана.

– Позволь пройти, – буркнул Чень.

– На вопрос ответь, будь так добр.

Тон калеки оказался ничуть не похож на привычный скулеж уличного торговца, орудующего на грани законности. Прозвучавшие «громко и четко», как выражались в марионеточных империалистических войсках давнего прошлого, слова ветерана пробирали до самых печенок, до мурашек по коже.

– Я знаю, что ты всучил мне, – негромко ответил Чень. – Знаю, и с меня хватит. Понадобится, в аптеке куплю. Всего хорошего.

Кивнув лоточнику, он двинулся дальше, но тележка с безногим пассажиром тронулась следом.

– Я от госпожи Ли, – во весь голос сообщил лоточник.

– Хм-м-м, – промычал Чень, машинально ускоряя шаг и замахав рукой приближающемуся аэрокэбу.

– Нынче вечером тебя ждет холостяцкая вечеринка на вилле у берега Янцзы, – пропыхтел лоточник, изо всех сил стараясь не отставать, и с мольбой в глазах протянул Ченю бумажный конвертик. – Возьми же снадобье, живей! Товарищ Чень, дорогой, ради себя самого, ради всех нас! Мы должны выяснить, с чем столкнулись! Бог ты мой, может, это создание вовсе не с Терры – вот что самое страшное! Пойми ты, Чень, пожалуйста, пойми! Что значит твоя карьера в сравнении с таким поворотом? Не сможем узнать кто…

Аэрокэб с мягким стуком приземлился на мостовую и распахнул дверцы. Чень устремился внутрь.

Брошенный ему вслед конвертик перелетел порог и соскользнул внутрь, в салон, на пол, мокрый после прошедшего дождя.

– Пожалуйста, – сбавив тон, повторил лоточник. – Ни гроша не возьму. Подарок. За счет заведения. Только возьми и воспользуйся перед началом гулянки. А амфетамины принимать воздержись. Таламические стимуляторы сочетать с адреналовыми супрессантами вроде фенотиазина противопоказано, так как…

Дверца кэба захлопнулась, и Чень мешком осел на сиденье.

– Куда едем, товарищ? – спросил электромеханический робот-водитель.

Чень назвал роботу идентификационный номер собственного комкварта.

– Этот полоумный лоточник ухитрился намусорить своим сомнительным товаром в чистом салоне, – посетовал робот. – Взгляните, он лежит прямо у вас под ногами.

Опустив взгляд, Чень пригляделся к конверту. С виду – конверт как конверт, самый обыкновенный…

«Наверное, так вот наркота людей и цепляет, – подумал Чень. – Не успел оглянуться – уже на крючке».

К снадобью, как и прежде, прилагалась обертка с текстом, только на сей раз текст оказался написанным от руки. Женским почерком… почерком госпожи Ли.

Внезапность необычайная, но, хвала Небесам, события не застали нас врасплох. Где вы пропадали во вторник и в среду? Как бы там ни было, вот все, что необходимо. Желаем удачи! Меня искать не нужно: ближе к концу недели разыщу вас сама.

Записку Чень сжег в дверной пепельнице кэба, но темный порошок бережно спрятал в карман.

«Выходит, нас пичкают галлюциногенами, – подумал он. – Каждый день, год за годом, десятилетие за десятилетием… и не в военное – в мирное время! Не во вражеском лагере, на собственной же земле! Ублюдки… одно слово, ублюдки! Пожалуй, снадобьем нужно воспользоваться. Выяснить, кто он такой, что собой представляет, и сообщить Тане с товарищами. Да, так и сделаю».

Принять решение не в последнюю очередь помогло разыгравшееся любопытство.

Скверное чувство, конечно. Небезопасное. Скольким – особенно в партийных кругах – излишнее любопытство стоило карьеры…

Разумеется, Чень об этом обстоятельстве помнил прекрасно, однако в данный момент любопытство вцепилось в него мертвой хваткой. Протянет ли оно до вечера, до тех пор, когда настанет время зарядить темным порошком ноздри? Об этом оставалось только гадать.

Ладно. Время покажет. Ответит и на этот вопрос, и на все остальные.

«Мы – лишь цветы, цветы на бескрайнем лугу под его ногами, как выразился создатель тех арабских стихов, – подумал Чень. – Как там еще было…»

Увы, других строчек четверостишия вспомнить не удалось.

Что ж, бог с ними. Возможно, и к лучшему.

Рослый, внушительного сложения, очевидно отставной профессиональный борец, японец по имени Кимо Окубара, исполнявший на вилле обязанности референта по протоколу, встретил Ченя неласково и продолжал взирать на гостя с глубочайшей неприязнью даже после того, как Чень предъявил пригласительный билет с золотым тиснением и сумел успешно доказать, что он – действительно он.

– Не понимаю, зачем вас сюда принесло, – проворчал Окубара. – Сидели бы дома, по телевизору все посмотрели… Кто бы тут по вам заскучал? Жили мы как-то до этой минуты без вас и дальше прекрасно бы прожили.

– Телевизор я и так смотрю каждый вечер, – сдержанно ответил Чень.

Тем более что гулянки в узком кругу по телевизору, как правило, не показывают: зрелище чересчур грубое. Чересчур.

Подручные Окубары дважды обыскали Ченя, не забыв проверить на предмет припрятанного оружия даже задний проход, после чего вернули ему одежду. Однако фенотиазин они не нашли. Почему? Потому что фенотиазин он уже употребил по назначению. Как известно, действие подобных препаратов продолжается около четырех часов, а этого более чем достаточно. Вдобавок доза, как и предупреждала Таня, оказалась изрядной: движения сделались вялыми, неуклюжими, язык спазматически заплетался… псевдопаркинсонизм, да и только! Таких неприятных побочных эффектов Чень, если честно, не ожидал.

Первой ему на глаза попалась обнаженная по пояс девица с длинными медно-рыжими волосами, распущенными по плечам. Любопытно…

Вторая девица, дефилировавшая навстречу первой, щеголяла голышом от пояса и ниже. Еще любопытнее…

В пустых, потускневших глазах обеих не отражалось ничего, кроме смертельной тоски.

– К ужину выйдете так же, – сообщил Окубара Ченю.

– Мне было сказано: фрачная пара и белая «бабочка», – удивленно подняв брови, возразил Чень.

– Ага, испугались! Розыгрыш, – без тени улыбки пояснил Окубара. – Розыгрыш новичка. Голышом ходят только девчонки – вам же на радость… если вы, конечно, не гомик.

«Ну что ж, если на радость, придется радоваться, ничего не попишешь», – подумал Чень и побрел следом за другими гостями – мужчинами во фраках, при белых «бабочках», как и он сам, дамами в длинных, до пола, платьях.

От волнения не спасало даже успокаивающее воздействие стелазина.

«Зачем я здесь?» – снова и снова гадал он, остро чувствуя двусмысленность собственного положения. С одной стороны, он прибыл сюда ради карьерного роста, ради новой ступеньки в пирамиде партаппарата, дабы удостоиться задушевного, личного одобрительного кивка Его Величия… с другой же – намеревался уличить Его Величие в обмане, сорвать с Вождя маску. В чем состоит обман, с какой целью затеян? Этого Чень не понимал, но знал: обман Партии, обман всех миролюбивых, демократически настроенных народов Терры – налицо.

«Ну не забавно ли?» – подумал он, смешавшись с толпой гостей.

Вскоре к нему подошла, попросив прикурить, девушка с небольшой, ярко фосфоресцирующей грудью.

– Почему ваши груди светятся? – спросил Чень, машинально вынимая из кармана зажигалку. – Инъекции радионуклидов?

В ответ девушка молча пожала плечами и двинулась дальше, оставив Ченя одного. Очевидно, с реакцией он просчитался.

«Может, мутация… наследие военных времен», – решил он.

– Выпьете, сэр?

Сняв с грациозно протянутого лакеем подноса бокал мартини – последний писк моды в высших партийных кругах Народного Китая, – Чень пригубил холодный, точно лед, ароматный, терпкий напиток.

«Прекрасный джин, – отметил он про себя. – Английский, а может, даже настоящая голландская настойка… на можжевельнике, если не путаю. Неплохо, неплохо».

Слегка воспрянув духом, он двинулся дальше. Правду сказать, общая атмосфера пришлась ему по душе. Люди вокруг сплошь солидные, уверенные в себе, добились успеха и заслужили отдых. Очевидно, пресловутая невротическая тревога, охватывающая каждого вблизи от Его Величия, – просто расхожий миф: гости как на подбор спокойны, сам Чень вроде бы тоже…

Тут Ченя попросту, преградив ему путь бокалом, остановил грузно сложенный лысый старик во фраке.

– Ты что же, не врубился, кто у тебя прикурить просил? – давясь смехом, просипел незнакомец. – Так знай: эта цыпа с сиськами – впору на елку к Рождеству вешать – парень. Парень, ряженый под девчонку. Тут, понимаешь, ухо востро держать надо!

– А как же тогда отличить настоящих женщин, если здесь таковые имеются? По фракам с белыми «бабочками»? – полюбопытствовал Чень.

– Ищущий да обрящет, – сквозь смех пробулькал старик и, канув в толпу возбужденных сверх меры гостей, оставил Ченя наедине с бокалом мартини.

Внезапно весьма привлекательная, рослая, прекрасно одетая дама, остановившись рядом, крепко впилась в его плечо напряженными, дрожащими пальцами.

– Вот он, Его Величие… идет… страшновато как-то: я ведь здесь в первый раз. Скажите, у меня прическа в порядке?

– В полном, – рассеянно заверил ее Чень и, приготовившись впервые увидеть воочию Наивысшего Благодетеля, устремил взгляд туда же, куда смотрела она.

К столу в центре огромного зала шел… кто угодно, но вовсе не человек.

И вовсе не та электромеханическая конструкция, которую Чень видел по телевизору. Очевидно, то было просто-напросто устройство для произнесения речей, вроде искусственной руки, придуманной некогда Муссолини, чтобы без труда салютовать утомительным многочасовым процессиям.

«Господи», – обмирая от ужаса, подумал Чень.

Не этот ли облик Таня Ли называла «чудовищем из океанских глубин»? Нет, облика у создания, представшего перед Ченем, не имелось вообще – ни туловища, ни псевдоподий, ни металла, ни живой плоти. В определенном смысле его попросту не существовало: стоило взглянуть прямо, неведомая тварь исчезла из виду. Вот дальняя стена, вот люди, стоящие позади, а странного создания нет как нет… однако, слегка повернув голову, взглянув искоса, Чень вновь явственно различил его очертания.

Парализованный страхом, Чень замер, не сводя со странного создания глаз. Двигаясь сквозь толпу, прозрачное существо вытягивало жизнь из каждого поочередно, пожирало гостей одного за другим, одного за другим! Казалось, его аппетиты не знают предела. Мало этого, от него веяло безграничной ненавистью, ненавистью пополам с отвращением ко всему вокруг, вмиг охватившим и Ченя. Доля секунды – и он вместе со всеми прочими собравшимися в стенах громадной виллы превратился в жалкого ползучего слизня. Над трупами павших слизней жуткая тварь ненадолго задерживалась, смаковала добычу, но неуклонно двигалась к нему, к Ченю… или ему это только кажется?

«Если это галлюцинация, галлюцинаций страшнее я еще не переживал, – подумал Чень. – Если же нет, выходит, реальность невероятно, невообразимо ужасна. Ненасытная, не знающая жалости тварь, губящая, увечащая всех на своем пути…»

Пройденный чудовищем путь устилала россыпь раздавленных, растоптанных человеческих тел. Останки изувеченных копошились на полу, тщась снова собраться воедино, встать и даже пробовали заговорить!

«Я знаю, кто ты, – догадался Тун Чень. – Ты, возглавляющий партийную организацию мирового масштаба, уничтожающий все живое, к чему бы ни прикоснулся… тот самый, о ком писал древний арабский поэт, на моих глазах собирающий, поедающий цветы жизни… гуляющий по земле, по бескрайнему лугу, где несть для тебя ни гор, ни бурных рек, ни долин. Гуляющий где угодно, появляющийся в любую минуту, пожирающий все и вся, создающий жизнь, чтобы после, себе на радость, набить ею утробу… ты… ты… ты – Бог».

– Господин Чень!

Разумеется, ртом внезапно возникший прямо перед Ченем дух не обладал: голос его исходил не извне – изнутри, из самой сердцевины мозга.

– Господин Чень! Рад снова видеть тебя, дружище. Нет, ты ничего не узнал. Не узнал и не понял. Убирайся прочь. Ты откровенно скучен. Какое мне дело до слизи? Я погряз в слизи и должен от нее избавиться. И чем скорее, тем лучше. Мне ничего не стоит сокрушить и тебя, и даже себя самого. Опора мне – островерхие камни: ими мощу я топкую слизь, а укромные глубины волей моей кипят не хуже котлов. Океан для меня – что великое множество целебной мази. Чешуйки кожи моей срастаются со всем сущим. Ты есть я. Я есть ты. Разницы никакой. Какая, к примеру, разница, парень или девица то давешнее создание со светящимся бюстом? Употребить к собственному удовольствию можно и то и другое, дело только в привычке!

Ужасающее существо разразилось утробным хохотом, ну а Чень…

Чень онемел, не в силах поверить, что чудовище действительно говорит с ним, не в силах – слишком уж это казалось ужасным – представить, что оно выбрало, выделило из толпы именно его.

– От моего внимания не укроется никто и ничто, – пояснило чудовище. – Передо мной все равны: все на свете гибнет, все умирает, а я… мое дело – наблюдать. Наблюдать. Ничего иного от меня не требуется. Прочее происходит само по себе: так уж устроено мироздание.

С этими словами оно прервало разговор, отодвинулось, однако Чень по-прежнему видел его, чувствовал его всевидящий взор. Странное существо обернулось парящей посреди зала сферой с пятьюдесятью тысячами, миллионами, миллиардами глаз – по глазу на каждого из живущих, продолжило ждать угасания очередной жизни, чтобы затем безжалостно смять, растоптать ее, павшую к его стопам.

«Ради этого оно и сотворило все живое на свете, – осенило Ченя. – Смерть из тех арабских стихов – вовсе не смерть, а Бог… точнее, Бог и есть смерть! Бог и смерть есть одна и та же высшая сила, один и тот же охотник, одна и та же тварь, пожирающая людей! Сколько раз с ним ни разминешься, он может позволить себе подождать, ведь на его стороне целая вечность!»

А Драйден? Да, Драйден тоже, тоже писал о нем! Последний час… это же о нашем мире, а ведет наш мир к гибели он. Ведет, гнет свою линию, гонит всех нас к одной цели!

«Ладно, – стиснув зубы, рассудил Чень. – По крайней мере, человеческого достоинства тебе у меня не отнять».

С достоинством опустив недопитый бокал на поднос ближайшего из лакеев, он двинулся к выходу из зала. За порогом тянулся вдаль длинный, устланный ковром коридор. Еще один из лакеев, наряженных в пурпур, распахнул перед ним двери, и Чень, выйдя наружу, оказался на темной веранде совершенно один.

Нет. Нет, не один.

Чудовищное создание последовало за ним, а может, и опередило его… да, так и есть. Вот оно. Ждет. Ждет его. На самом деле разговору еще не конец.

– Не конец? А черта с два, – сквозь зубы прорычал Чень, бросившись к перилам.

Высота – добрых шесть этажей. Внизу поблескивают воды Желтой реки. Смерть… только совсем не такая, какой изобразил ее древний арабский поэт.

Однако стоило Ченю забросить ногу на ограждение, плечо захлестнула протянутая всевидящим существом псевдоподия.

– Зачем? – хмыкнул Чень, но приостановился, задумался, перестав понимать хоть что-либо.

– Не стоит бросаться вниз из-за меня, – откликнулось существо.

Разглядеть его, оказавшееся позади, Чень не мог, однако щупальце на плече начало превращаться в человеческую ладонь.

Помолчав, существо негромко рассмеялось.

– Что тут смешного? – буркнул Чень, качнувшись в сторону бездны.

Псевдоладонь без труда удержала его от падения.

– Ты делаешь за меня мое дело, – заметило существо. – Торопишься. Неужто у тебя нет времени подождать? Дай срок, и я выберу тебя среди прочих. К чему торопить события?

– Хотя бы из отвращения к тебе, – огрызнулся Чень.

Существо вновь рассмеялось и не ответило ни слова.

– Так и будешь молчать?

Существо за спиной вновь не удостоило его ответа.

Стоило Ченю соскользнуть с перил на веранду, псевдоладонь, стискивавшая плечо, разомкнулась.

– Основание Партии – твое дело? – полюбопытствовал Чень.

– Я есть начало всему. Всему существующему. И антипартийной оппозиции, и Партии, что на деле не является Партией вовсе, и тем, чью сторону держишь ты, и тем, с кем ты борешься, тем, кого вы зовете империалистами-янки, реакционным лагерем, и так далее, и так далее, и так далее. Все это создано мной. Выращено, точно трава на лугу.

– Себе же на радость?

– Что до тебя, – будто не заметив ехидства, продолжило существо, – от тебя требуется всего лишь увидеть меня – вот как сейчас, а после поверить мне.

– В чем? – с дрожью в голосе спросил Чень. – В чем поверить?

– В меня ты веришь?

– Да, – подтвердил Чень, – ведь я тебя вижу.

– Тогда возвращайся к работе в министерстве. А Тане Ли сообщи, что видел здесь измотанного трудами растолстевшего старика, не в меру пьющего любителя щипать девчонок за задницы.

– Господи Иисусе, – выдохнул Чень.

– Ну, а в то время как ты живешь далее, не в силах остановиться, я буду мучить тебя, отнимать то одно, то другое из того, что ты имеешь и чего хочешь, и, наконец, сокрушенного, на пороге гибели, посвящу тебя в тайну.

– В какую же?

– Покинут мертвецы гробы, и не спасут живых мольбы… Губя живущих, я сохраняю, спасаю умерших. Знай: на свете есть вещи много, много хуже меня. Однако ты с ними не столкнешься, поскольку прежде я лишу тебя жизни. Теперь ступай. Возвращайся в столовую, готовься к ужину, а в моих деяниях больше не сомневайся. Начаты они куда раньше, чем на свет появился некий Тун Чень, и с исчезновением оного отнюдь не закончатся.

Чень, сжав пальцы в кулак, ударил с разворота, что было сил…

… и голова его взорвалась нестерпимой болью.

Непроглядная тьма, падение…

И снова тьма.

«Ничего, я до тебя еще доберусь, – подумал Чень. – Доберусь, позабочусь, чтоб ты тоже сдох. Сдох в муках, как мы, все наши мучения испробовал на собственной шкуре. Прижму тебя к ногтю, богом клянусь, где-нибудь да прищучу, и тогда ты позавидуешь моей нынешней боли».

С этими мыслями он закрыл глаза, и почти в тот же миг его грубо, бесцеремонно встряхнули за ворот.

– Вставай на ноги, пьянь подзаборная! – прогремел голос Кимо Окубары над самым ухом. – Вставай, говорят!

– Кэб мне вызовите, – пробормотал Чень, не открывая глаз.

– Кэб уже ждет. Отправляйся сейчас же домой. Позор! Буянить затеял, и где!

С трудом поднявшись, Чень открыл глаза, опустил взгляд, проверяя, цел ли.

«Выходит, наш Вождь, глава Партии, ведущий нас за собой, не просто Вождь, а Единственный Истинный Бог. И враг, с которым мы боролись и боремся, тоже Бог. Да, верно сказано: Господь вездесущ… только я прежде не понимал, что это значит. И этот вот, референт по протоколу, тоже Бог, – подумал он, уставившись остановившимся взглядом на Окубару. – От Бога не скрыться, даже прыгнув с высоты шести этажей, как подсказывали первые побуждения».

– Мешать выпивку с наркотой – последнее дело, – прошипел Окубара, смерив его убийственным взглядом. – И для здоровья вред, и на карьере крест. Я таких случаев насмотрелся без счета. Проваливай.

Едва волоча ноги, Чень двинулся к массивным парадным дверям виллы над берегом Янцзы. Двое лакеев, одетых средневековыми рыцарями, качнув плюмажами шлемов, церемонно распахнули перед ним створки.

– Доброй ночи, сэр, – пожелал один.

– Пошел ты, – буркнул Чень и вышел в ночную тьму.

Вернувшись домой, он долгое время сидел в гостиной без сна, куря одну «Куэста-Рей Асторию» за другой. Без четверти три утра в дверь комкварта негромко постучали.

Отворив дверь, Чень оказался нос к носу с Таней Ли – все в том же знакомом дождевике, лицо посинело от холода, однако в глазах полыхает огонь жаркого любопытства.

– Нечего на меня так таращиться, – проворчал Чень и, обнаружив, что сигара погасла, полез в карман за зажигалкой. – Чужими взглядами я сыт по горло.

– Значит, вы его видели, – констатировала девушка.

Чень молча кивнул.

Гостья уселась на подлокотник дивана.

– Рассказать, что именно видели, не желаете? – выдержав паузу, спросила она.

– Бегите. Бегите отсюда как можно дальше. Как можно дальше, – ответил Чень, но тут же вспомнил, что бегство тут не поможет: об этом он тоже читал. – Ладно. Пустое.

Поднявшись на ноги, он поплелся в кухню, к кофеварке.

– Неужели дело так плохо? – удивилась Таня, вошедшая в кухню следом.

– Нам не победить, – заверил ее Чень. – То есть не нам, а вам: на меня больше не рассчитывайте. Мне лично хочется одного – продолжить службу в министерстве и забыть обо всем, что видел. Обо всей этой проклятой истории.

– Кто он? Внетерранин?

– Да, – кивнул Чень.

– К нам враждебен?

– И да и нет, – ответил Чень. – Но большей частью враждебен.

– Тогда нужно…

– Отправляйтесь домой, – оборвал гостью Чень. – Отправляйтесь домой, спать ложитесь, хотя…

Умолкнув, он пристально оглядел Таню Ли. В гостиной он сидел долго и все это время думал. Думал о множестве самых разных вещей.

– Ты замужем? – спросил он.

– Нет. Сейчас – нет. Когда-то была, но это в прошлом.

– Тогда оставайся со мной. Хотя бы до утра. До рассвета. Ночью… страх слишком, слишком силен.

– Хорошо, – согласилась Таня, расстегивая пояс дождевика, – но кое на какие вопросы все же ответь, будь так добр.

– Я одного не пойму, – признался Чень. – «Но помните, в последний час не станет Музыки для нас»… Что Драйден имел в виду под музыкой? При чем здесь музыка?

– То есть настанет конец всей небесной гармонии. Всему упорядоченному мироустройству, – пояснила Таня, вешая дождевик в платяной шкаф.

Под дождевиком на ней оказался полосатый оранжевый свитер при брючках в облипку.

– И это вроде как плохо? – уточнил Чень.

Таня Ли, сделав паузу, призадумалась.

– Не знаю. Наверное, да.

– Не многовато ли значения тут приписано музыке? – хмыкнул Чень.

– Как сказать… Вспомни о древней пифагорейской «музыке сфер».

Без стеснения присев на кровать, Таня сбросила мягкие, вроде тапочек, туфли без каблуков.

– Ты в это веришь? Или ты веришь в Бога?

– В Бога? – Таня негромко рассмеялась. – Ну, вера в Бога отошла в прошлое вместе с паровыми лебедками… Да, и о чем, кстати, речь – о Всемогущем Творце или о божествах вообще?

Придвинувшись вплотную, она взглянула Ченю в глаза.

– Да не смотри же в упор! – прорычал тот, отпрянув назад, и в раздражении отодвинулся как можно дальше. – Не выношу я чужого взгляда… не выношу!

– По-моему, – задумчиво заговорила Таня, – если Бог и есть, дела человеческие для Него – недостойные внимания пустяки. Мне лично ничего другого в голову не приходит. Судя по всему, торжество зла, страдания и гибель людей и зверей Ему безразличны. Положа руку на сердце, я Его просто не вижу. Нигде не вижу, ни в чем. К тому же и Партия последовательно отрицает существование высших сил в какой бы то ни было…

– Ну, а раньше – к примеру, в детстве – ты Его видела? – перебил ее Чень.

– Маленькой – да, разумеется. Однако тогда я верила и в…

– А тебе никогда не приходило на ум, что добро и зло – просто два разных названия для одного и того же? – продолжал Чень. – Что Бог одновременно может быть и добром и злом?

– Пойду приготовлю тебе выпить, – пробормотала Таня и, шлепая по полу босыми пятками, направилась в кухню.

– «Сокрушитель», «Железяка», «Птица», «Ползучий Шланг», «Большерот» плюс прочие имена и обличья, мне неизвестные… Понимаешь, там, на гулянке в кругу своих, мне привиделось кое-что новое. Галлюцинация. Масштабная. Ужасающая.

– Но стелазин…

– Он-то и вызвал к жизни нечто гораздо худшее, – пояснил Чень.

– А противостоять ему как-нибудь можно? – вмиг посерьезнев, спросила Таня. – Как справиться с этим явлением… очевидно, вполне реальным, хоть ты и зовешь его галлюцинацией?

– Поверить в него, – ответил Чень.

– И чего мы этим добьемся?

– Ничего, – вздохнул Чень. – Абсолютно ничего. Знаешь, устал я – сил нет. Не нужно мне выпивки… давай укладываться.

– О’кей, – согласилась Таня и, прошлепав в спальню, начала стягивать через голову полосатый свитер. – Подробности подождут до утра.

– Галлюцинации – это еще ничего. Можно сказать, милосердно, – будто в бреду, зачастил Чень. – Вернуть бы их обратно… те, прежние. Стать снова тем же, кем был до того, как ваш лоточник подсунул мне нюхательный табак с фенотиазином…

– Хватит. Ложись в постель. Тепло, уют… что сейчас может быть лучше?

Избавившись от галстука и рубашки, Чень обнаружил на правом плече отметины, стигматы, оставленные щупальцем существа, удержавшего его от прыжка за перила. Казалось, синевато-багровые кровоподтеки не сойдут никогда, останутся с ним на всю жизнь. Невольно вздрогнув, Чень поспешил спрятать их под пижамной курткой и улечься в постель рядом с Таней.

– Как бы там ни было, – заметила Таня, – карьера одним скачком вознесла тебя на невообразимую высоту. Ты этому разве не рад?

– Еще бы, – кивнув, хоть кивок в темноте и не виден, подтвердил Чень. – Очень рад.

– Иди ко мне, – обняв его, шепнула Таня. – Иди ко мне и забудь обо всем остальном. Хотя бы до завтра.

Охотно подчинившийся ее зову, не говоря уж о зове собственных желаний, Чень привлек Таню к себе. Умелая, ловкая, гибкая, Таня не забывала ни о себе, ни о нем. Понимая друг друга без слов, разговорами они не утруждались, пока она, содрогнувшись, ахнув, не обмякла в объятиях Ченя.

– Эх, если бы все это продолжалось без конца… вечно, – вздохнул Чень.

– Так и есть, – откликнулась Таня. – Все это – вне времени, безгранично, как океан. Такими мы были еще в эпоху Кембрия, до выхода на сушу, и только в подобные моменты, соединяясь друг с другом, возвращаемся назад, в древние, первозданные воды. Потому это и значит для нас так много. К тому же в те времена мы существовали не по отдельности… представь себе громадную медузу вроде тех, что море выбрасывает на песок.

– Ну да, выбрасывает… и оставляет умирать под жарким солнцем.

– Не мог бы ты дать мне полотенце или хоть салфетку? – спросила Таня. – Очень бы пригодилось.

Чень, шлепая по полу ногами, направился в ванную за полотенцем. Здесь, обнаженный, он снова увидел на плече синяки, оставленные чудовищным существом, схватившим его, удержавшим, потащившим назад – очевидно затем, чтобы поиграть с ним еще немного.

Странно, но синяки, без видимых на то причин, кровоточили.

Озадаченный, Чень промокнул кровь, однако кровотечение только усилилось. Сколько он еще протянет? Похоже, считаные часы…

– Ты в настроении продолжать? – спросил он, вернувшись к Тане.

Едва различимая в ночном полумраке, девушка подняла на него немигающий взгляд.

– Конечно. Все дело только в тебе… у тебя есть еще силы?

– Найдутся, – подтвердил Чень, привлекая ее к себе.