Ну и вот мы садимся в Париже:

Где гоним по Рю-де-Медичи, Бо, Лу и Мьюз – внутри ограды, я с Келли – снаружи, корчим друг другу рожи, шумим, поднимаем Люксембургские сады на уши в два часа ночи. Потом вылезаем – и давай на площадь перед Сен-Сюльпис, где Бо пытается толкнуть меня в фонтан.

И тут Келли замечает, что творится вокруг, хватает крышку с мусорного бака и влетает в писсуар, колотя по стенам. Выскакивают пятеро; здесь даже в ну очень большой писсуар влезают только четверо.

Очень светловолосый парень кладет мне ладонь на руку и улыбается:

– А ты не думаешь, спейсер, что вам… пора бы отсюда?

Я смотрю на его руку на моей голубой форме.

– Est-ce que tu es un frelk?[179]

Он поднимает брови, качает головой.

– Une frelk[180], – поправил он. – Нет. Я – нет. К сожалению для меня. А вот ты выглядишь так, будто когда-то был мужчиной. Но теперь… – он улыбнулся. – Теперь у тебя нет ничего, что мне бы понадобилось. Полиция. – Он кивает через улицу, где я впервые замечаю жандармерию. – Нас-то они не трогают. Но вы не местные…

Но Мьюз уже вопит:

– Эй, давайте! Погнали отсюда, а? – И уходит. Ну и вот мы снова взлетаем.

Ну и вот мы садимся в Хьюстоне.

– Твою-то мать! – заявляет Мьюз. – ЦПУ «Джемини» – тут, говорите, все и началось? Давайте валить отсюда, пожалуйста!

Ну и вот мы едем на автобусе через Пасадену, потом монорельсом в Галвестон, собираемся к Заливу, но тут Лу находит парочку с пикапом…

– Рады подбросить, спейсеры. Вы там на всяких планетах и прочих штуках делаете нужное дело для правительства.

…которая собиралась на юг, с ребенком, ну и вот мы проезжаем в кузове двести пятьдесят миль солнца и ветра.

– Как думаешь, фрелки? – спрашивает Лу, тыкает в меня локтем. – Спорим, что фрелки. Так и ждут, когда мы начнем кадриться.

– Кончай ты. Просто хорошие и глупые деревенские ребята.

– Это еще не значит, что не фрелки!

– Ну никому ты не доверяешь, да?

– Никому.

И наконец опять автобус, в котором мы дребезжим через Браунсвилл и через границу в Матаморос, где ссыпаемся по ступенькам в пыль и обугленный вечер с кучей мексиканцев, кур и креветочников Мексиканского залива – от кого воняет хуже всех, тогда как мы громче всех орем. Навстречу креветочникам выходят сорок три шлюхи – мы считали, – и ко времени, когда мы разбили в автовокзале два окна, они уже все хохочут. Креветочники говорят, что едой угощать не будут, но напоить напоят, если мы не против, поскольку таков обычай креветочников. Но мы вопим, разбиваем еще окно; потом, пока я валяюсь на спине на ступеньках телеграфа и пою, надо мной наклоняется женщина с темными губами и кладет руки мне на щеки.

– Это все очень славно. – Ее жесткие волосы падают на меня. – Но мужики – они стоят вокруг и пялятся на вас. Тратят время. К сожалению, их время – наши деньги. Спейсер, ты не думаешь, что вам… пора бы отсюда?

Я хватаю ее за руку.

– ¡Usted! – шепчу я. – ¿Usted es una frelka?[181]

– По-испански frelko. – Она улыбается и поглаживает солнечную вспышку, висящую у меня на пряжке ремня. – Прости. Но у тебя нет ничего… что мне бы понадобилось. А жаль, потому что, кажется, ты когда-то была женщиной, нет? А мне женщины тоже нравятся…

Я скатываюсь с крыльца.

– Ну скукота здесь или скукота? – кричит Мьюз. – Давайте! Погнали уже отсюда!

Каким-то чудом мы умудряемся вернуться в Хьюстон до рассвета. И взлетаем.

Ну и вот приземляемся мы в Стамбуле.

Этим утром в Стамбуле дождь.

Пьем в столовке чай из стаканчиков в форме груши, смотрим на Босфор. Принцевы острова похожи на мусорные кучи перед колючим городом.

– Кто разбирается в этом городишке? – спрашивает Келли.

– А мы что, не вместе гуляем? – возмущается Мьюз. – Мы вроде как везде вместе.

– Мою зарплату задержали у казначея, – объясняет Келли. – Я на мели. По-моему, у казначея на меня зуб, – и пожимает плечами. – И не хочется, но, видать, придется найти богатого фрелка и подружиться. – Возвращается к чаю; только тогда замечает тяжелую паузу. – Ой, да вы чего, завязывайте! Будете так на меня таращиться – переломаю все кости в вашей специально подготовленной с пубертатного возраста тушке. Эй, ты! – Это уже мне. – Не надо смотреть с таким праведным видом, будто в жизни не приходилось подкатывать к фрелку!

Начинается.

– Да не смотрю я, – отвечаю и тихо злюсь.

Томление, давнее томление.

Бо смеется, чтобы разрядить обстановку.

– Кстати, когда меня в прошлый раз заносило в Стамбул – это за год до того, как меня к вашему взводу прикомандировали, – помню, идем мы с площади Таксим по Истикляль. И после всех дешевых кинотеатров находим маленький пассаж с цветами. Перед нами – еще два спейсера. Там рыночек, чуть дальше торгуют рыбой, потом – двор с апельсинами, сладостями, морскими ежами и капустой. Но в начале – цветы. Короче, заметили мы кое-что странное в тех спейсерах. Не форма – форма-то идеальная. Прическа – как надо. И только потом мы их услышали… а это мужчина и женщина, одетые в спейсеров, чтобы цеплять фрелков! Вы только представьте – они сами искали фрелков!

– Ага, – говорит Лу. – Мне тоже попадались. В Рио таких полно.

– Мы этим двоим наваляли, – договаривает Бо. – Поймали их в подворотне и оттянулись!

Стаканчик Мьюз звякает о стойку.

– Значит, от Таксим по Истикляль до цветов? Что ж ты только сейчас говоришь, что фрелков надо искать там, а? – Улыбка на лице Келли сгладила бы настроение. Улыбки нет.

– Черт, – говорит Лу, – а меня никто не учил, где искать. Выхожу на улицу – и фрелки сами меня чуют. Я их вижу за половину Пикадилли. А здесь что, только чай наливают? Где тут можно выпить?

Бо ухмыляется:

– Мусульманская страна, помнишь? Но в конце Цветочного пассажа куча маленьких барчиков с зелеными дверями и мраморными стойками, где наливают литр пива где-то за пятнадцать центов в лирах. И там же стойки с жаренными в жире жуками и сэндвичами со свиными потрохами…

– А вы когда-нибудь замечали, как фрелки обожают это дело? Я имею в виду выпивку, не… свиные потроха.

И пошли успокаивающие байки. Заканчиваем мы на байке про фрелка, кому хотел навалять спейсер, а он объявил: «Я люблю две вещи. Одна – спейсеры; вторая – хорошая драка…»

Но они только сглаживают. Они ничего не лечат. Теперь даже Мьюз знает, что на этот день мы разделимся.

Дождь прекращается, и мы едем на пароме по Золотому Рогу. Келли сразу выясняет насчет площади Таксим и Истикляля, так мы узнаем про долмуш – как мы поняли, это такси, только едет по маршруту и набирает по дороге много народу. И дешево.

Лу двигает по мосту Ататюрка посмотреть виды Нового города. Бо решает узнать, что такое на самом деле Долмабахче; а когда Мьюз узнает, что здесь можно попасть в Азию за пятнадцать центов – лира и пятьдесят курушей, – ну, Мьюз решает двинуть в Азию.

Я сворачиваю через столпотворение машин в начале моста, мимо серых обтекающих стен Старого города, под трамвайными проводами. Бывают времена, когда крики и развлекуха не заполняют вакуум. Бывают времена, когда просто надо пройтись в одиночестве, потому что в одиночестве так больно.

Я иду по мелким улочкам с мокрыми ослами, мокрыми верблюдами, женщинами в паранджах и по большим улицам с автобусами, мусорными корзинами, мужчинами в деловых пиджаках.

Одни таращатся на спейсеров, другие – нет. Кое-кто таращится или не таращится по-особому, и спейсер это распознает уже через неделю после выпуска из учебки в шестнадцать лет. Я иду по парку, когда ловлю ее взгляд. Она видит, что я вижу, и отворачивается.

Я шлепаю по мокрому асфальту. Она стоит под аркой маленькой и пустой скорлупы мечети. Когда я прохожу мимо, она выходит во дворик среди пушек.

– Прошу прощения.

Останавливаюсь.

– Вы не знаете, это церковь Святой Ирины? – У ее английского очаровательный акцент. – Я забыла путеводитель дома.

– Простите. Тоже не из местных.

– А. – Она улыбается. – Я из Греции. Решила, вы из Турции, с такой смуглой кожей.

– Из американских индейцев, – я киваю. Ее очередь.

– Ясно. Я только что поступила в университет в Стамбуле. Ваша форма, она означает, что вы… – И через паузу все гадания кончаются: – Спейсер.

Мне неловко.

– Ага. – Сую руки в карманы, ерзаю ступнями в ботинках, облизываю третий с конца левый зуб – в общем, все, что полагается делать, когда тебе неловко. «Ты так возбуждаешь, когда так выглядишь», – говорил мне один фрелк. – Ага, спейсер, – говорю слишком резко, слишком громко, и она тут же подскакивает.

Ну и теперь она знает, что я знаю, что она знает, что я знаю, и я гадаю, как мы разыграем нашу прустовскую сцену.

– Я турчанка, – говорит она. – Не гречанка. Я не только что поступила. Я уже аспирантка по истории искусства. Что мы только ни придумываем для незнакомцев, чтобы защитить свое эго… Зачем? Иногда мне кажется, что у меня очень маленькое эго.

Это одна стратегия.

– Далеко живешь? – спрашиваю я. – И какая сейчас ставка в турецких лирах?

А это другая.

– Я не могу заплатить. – Она запахивает дождевик. Очень красивая. – Я бы не против. – Пожимает плечами и улыбается. – Но я… из бедных студенток. Не из богатых. Если хотите развернуться и уйти, не обижусь. Но немножко расстроюсь.

Я остаюсь. Думаю, она все-таки назовет цену немного погодя. Не называет.

И это третья.

Я спрашиваю себя: «А на черта тебе вообще деньги-то?» – как тут ветер стряхивает воду с большого кипариса.

– Все это, по-моему, очень грустно. – Она утирает капли с лица. Ее голос надламывается, и на миг я приглядываюсь к полоскам воды на ее лице. – По-моему, очень грустно, что вас приходится менять, чтобы сделать спейсерами. Если бы не пришлось, тогда бы мы… Если бы спейсеров никогда не было, мы бы не смогли… быть такими, какими есть. Вы изначально были мужчиной или женщиной?

Очередной душ с дерева. Я смотрю в землю, так что капли стекают мне за воротник.

– Мужчиной, – отвечаю я. – Это неважно.

– Сколько вам? Двадцать три, двадцать четыре?

– Двадцать три, – вру я. Рефлекс. Двадцать пять, но чем моложе тебя считают, тем больше платят. Но мне же и не сдались ее чертовы деньги…

– Значит, угадала. – Кивает. – Большинство из нас эксперты по спейсерам. Вы уже заметили? Наверное, нам некуда деваться. – Она смотрит на меня широкими черными глазами. В конце концов быстро моргает. – Из вас получился бы красивый мужчина. Но теперь вы спейсер, строите цистерны для хранения питьевой воды на Марсе, программируете горнодобывающие компьютеры на Ганимеде, обслуживаете ретрансляторные вышки на Луне. Изменение… – (Фрелки – единственные, от кого я слышу слово «изменение» с таким интересом и сожалением.) – Кажется, можно было бы найти и какое-то другое решение. Другой способ, чтобы не кастрировать вас, не превращать даже не то что в андрогинов, а в существ, которые…

Я кладу ей руку на плечо, и она замолкает так, будто я ее ударил. Оглядывается, нет ли кого рядом. И тогда медленно, так медленно поднимает свою руку к моей.

Я свою убираю.

– Которые что?

– Они могли бы найти другой способ. – Теперь обе ее руки в карманах.

– Могли бы. Да. Там, за ионосферой, детка, столько радиоактивного излучения для наших драгоценных гонад, что хочешь не хочешь, а надо что-то делать, чтобы жить круглосуточно – на Луне, на Марсе, на спутниках Юпитера…

– Могли бы придумать защитные костюмы. Могли бы дальше исследовать биологическую инженерию…

– Демографический взрыв, – напоминаю я. – Не, им и так нужен был только повод, чтобы поуменьшить число детей – особенно больных.

– Ах да. – Она кивает. – Мы все еще боремся с неопуританской реакцией на сексуальную свободу двадцатого века.

– Нормальное было решение. – Я ухмыляюсь и хватаю себя за пах. – Меня устраивает. – Сам не знаю, почему это выглядит настолько неприличней, когда так делает спейсер.

– Прекратите, – отрезает она, отодвигаясь.

– А что такое?

– Прекратите, – повторяет она. – Не надо так делать! Вы же ребенок.

– Но нас отбирают из детей, чья сексуальная реакция безнадежно заторможена на стадии пубертата.

– И эти ваши детские, жестокие замены любви? Пожалуй, среди прочего это в вас и привлекает. Да, я знаю, что вы ребенок.

– Ну прям? А как же фрелки?

Она ненадолго задумывается.

– Наверное, это те люди с заторможенным половым развитием, кого упускают при отборе. Может, это и правда правильное решение. Вы в самом деле не жалеете, что не можете заниматься сексом?

– А у нас есть вы, – говорю я.

– Да. – Она опускает взгляд. Я приглядываюсь, какое выражение она прячет. Улыбка. – У вас есть ваша великая жизнь в эмпиреях – и мы. – Она поднимает лицо. Она сияет. – Вы кружитесь в небе, мир кружится под вами, вы ступаете с планеты на планету, пока мы… – Она смотрит налево, направо, ее черные волосы свиваются и распрямляются на плече ее куртки. – А мы ведем скучную ограниченную жизнь, скованную гравитацией, в поклонении вам!

И снова смотрит на меня.

– Извращенцы, да? Влюблены в кучку трупов в невесомости! – Она вдруг задирает плечи. – Мне не нравится комплекс сексуального смещения на невесомость.

– Всегда казалось, что это слишком длинное название.

Она отворачивается.

– Мне не нравится быть фрелкой[182]. Так лучше?

– Мне и это не нравится. Будьте кем-нибудь еще.

– Извращения не выбирают. У вас вот их вообще нет. Вы от всего этого свободны. И за это я люблю вас, спейсер. Моя любовь начинается со страха любви. Разве не поэтично? Извращенец заменяет что-либо недоступное для «нормальной» любви: гомосексуалист – зеркалом, фетишист – обувью, или часами, или корсетом. А люди с комплексом сексуального…

– Фрелки.

– Фрелки заменяют… – Она снова резко смотрит на меня. – Бесчувственным болтающимся мясом.

– Мне не обидно.

– Жаль.

– Почему?

– У вас нет желаний. Вам не понять.

– А вы скажите.

– Я хочу тебя, потому что ты не можешь хотеть меня. Вот в чем мое удовольствие. Если у кого-то правда есть настоящая сексуальная реакция на… нас, нам страшно. Интересно, сколько таких людей было раньше, до вас, ожидало вашего создания. Мы некрофилы. Наверняка со времен вашего появления упал уровень разграбления могил. Но вы не понимаете… – Она помолчала. – А если б понимали, я бы не шаркала сейчас в листве и не думала бы, у кого занять шестьдесят лир. – Она переступила через узлистый корень, проломивший мостовую. – И это, кстати, текущая стамбульская ставка.

Я пересчитываю.

– Чем дальше на восток, тем дешевле.

– Знаешь, – и она оставляет дождевик свободно висеть, – ты отличаешься от остальных. Тебе хотя бы интересно…

– Если бы я плевал на тебя каждый раз, когда ты говорила это спейсеру, – отвечаю я, – ты бы утонула.

– Возвращайся на свою Луну, кусок мяса. – Она закрывает глаза. – Уматывай на Марс. Вокруг Юпитера хватает спутников, где от тебя будет польза. Улетай и садись в каком-нибудь другом городе.

– Где живешь?

– Хочешь пойти со мной?

– Дай мне хоть что-нибудь, – говорю я. – Что-нибудь – необязательно на шестьдесят лир. Дай что-нибудь, что тебе нравится, что для тебя что-то значит.

– Нет!

– Почему?

– Потому что я…

– …не хочешь расставаться с частичкой своего эго. И никто из вас, фрелков, не хочет!

– Нет, ты правда не понимаешь, почему я просто не хочу тебя покупать?

– Да тебе и не на что.

– Ты дитя, – говорит она. – Я тебя люблю.

Мы доходим до ворот парка. Она останавливается, и мы стоим так долго, что ветер успевает подняться и умереть в траве.

– Я… – начинает она робко, показывает, не вынимая руки из кармана пальто. – Я вон там живу.

– Ну ладно, – говорю я. – Пошли.

Когда-то вдоль этой улицы взорвался газопровод, объясняет она: дорога, изрыгающая пламя до самых доков, сверх-раскаленная и сверх-живая. Потушили в считаные минуты, ни одно здание не пострадало, но обугленные грани поблескивают.

– Это как бы квартал художников и студентов. – Мы переходим брусчатку. – Юри Паша, дом номер четырнадцать. Если вдруг снова занесет в Стамбул.

Вся ее дверь – в черных чешуйках, канава забита мусором.

– Многие художники и квалифицированные специалисты – фрелки, – говорю я, пытаясь вести бессмысленный разговор.

– И не только они. – Она заходит и придерживает дверь. – Мы это просто не скрываем.

На лестничной площадке – портрет Ататюрка. Ее комната – на втором этаже.

– Погоди, пока достану ключи…

Виды Марса! Виды Луны! На ее мольберте – шестифутовый холст с рассветом, пылающим на краю кратера! К стене приколоты копии первых лунных фотографий «Обсервера», фотографии всех гладколицых генералов из Международного корпуса спейсеров.

На углу стола – стопка фотожурналов о спейсерах, как можно найти почти во всех киосках мира: кое-кто всерьез утверждает, будто их печатают для школьников, которые любят приключения. Это они датских не видели. У нее были и такие. Еще полка книг об искусстве, об истории искусства. Выше – шестифутовые плакаты космических опер: «Грех на космической станции № 12», «Ракетный лихач», «Дикая орбита».

– Арак? – спрашивает она. – Узо или «Перно»? Есть выбор. Но все наливается из одной бутылки.

Она выставляет на стол стаканы, открывает шкафчик высотой по пояс, который оказывается холодильником. Распрямляется с подносом прелестей: фруктовые пудинги, рахат-лукум, разное тушеное мясо.

– А это что?

– Долма. Рис и кедровые орешки, завернутые в виноградные листья.

– Еще разок?

– Долма. От того же турецкого слова, что и «долмуш». Значит «заполнять». – Она ставит поднос рядом со стаканами. – Присаживайся.

Я сажусь на диван, раскладывающийся в кровать. Чувствую под парчой глубокое, жидкое сопротивление гликогелевого матраса. Им кажется, будто это близко к ощущению невесомости.

– Удобно? Я отскочу на минутку? У меня тут друзья дальше по коридору. Хочу забежать ненадолго. – Она подмигивает. – Им нравятся спейсеры.

– Плату за меня собираешь? – спрашиваю. – Или хочешь, чтобы перед дверью выстроилась очередь?

Она втянула воздух через зубы.

– Вообще-то хотела предложить и то и другое. – Вдруг она качает головой: – Ох, ну чего ты хочешь?!

– А что дашь? Что-то мне да нужно, – отвечаю я. – Поэтому и пришел. Мне одиноко. Может, мне интересно узнать, как далеко это зайдет. Я еще не знаю.

– Так далеко, как сам скажешь. Я? Я учусь, читаю, рисую, общаюсь с друзьями… – Она подходит к кровати, садится на пол. – Хожу в театр, смотрю на спейсеров, которые проходят по улице мимо, пока один не оглянется; мне тоже одиноко. – Она кладет голову мне на колени. – Я чего-то хочу. Но… – И спустя минуту, когда никто из нас не двигается: – Ты мне этого не дашь.

– А ты мне за это не заплатишь, – парирую я. – Ведь не заплатишь, да?

Она качает головой, лежащей у меня на коленях. Через некоторое время говорит – сплошь дыхание и никакого голоса:

– Ты не думаешь, что… тебе пора бы отсюда?

– Ладно, – говорю я и встаю.

Она садится на край своей куртки. Так ее и не сняла. Иду к двери.

– Кстати. – Складывает руки на коленях. – В Новом городе есть место, где ты можешь найти, что ищешь, называется Цветочный пассаж…

Я в ярости разворачиваюсь к ней:

– Где тусят фрелки? Слушай, да не нужны мне деньги! Я же сказал, можно что угодно! Не нужны мне…

Она уже качает головой, тихо посмеиваясь. Теперь ложится щекой на мятое место, еще теплое после меня.

– Все еще не понимаешь? Там тусят спейсеры. Когда уйдешь, я пойду к друзьям рассказывать о… ну да, об упущенной возможности. И решила, может, тебе захочется встретиться… ну, со своими.

И на гневе все заканчивается.

– А, – говорю я. – А, там тусят спейсеры. Да. Ну, спасибо.

И ухожу. И нахожу Цветочный пассаж, и Келли, и Лу, и Бо, и Мьюз. Келли идет за пивом, чтобы нажраться, и мы едим жареную рыбу, и жареных моллюсков, и жареную колбасу, и Келли размахивает деньгами, говорит: «Вы бы его видели! Что этот фрелк со мной чувствовал – вы бы его видели! Местная ставка – восемьдесят лир, а он дал сто пятьдесят!» – и пьет еще пиво. Ну и вот мы взлетаем.