Мне не забыть жаркое солнце над песками Плаза-дель-Аутос, крики разносчиков напитков, ряды людей, набившихся напротив меня на солнечной стороне арены; темные очки – как дыры в их блестящих лицах.

Мне не забыть запахи и краски: красные, и голубые, и желтые, вечную вонь выхлопов, разлитую в воздухе.

Мне не забыть тот день, тот день с солнцем посреди неба и со знаком Овна, горящим в расцвет года. Я помню поступь красовавшихся заправщиков, их закинутые назад головы, машущие руки, белые вспышки зубов меж улыбающихся губ, торчащие из задних карманов комбинезонов тряпки, словно цветастые хвосты; и гудение – я помню рев тысяч гудков из динамиков, они то ревели, то нет, то ревели, то нет, опять и опять и снова, и затем одна последняя, долгая, переливающая нота, чтобы пронзить ухо и сердце своей бесконечной мощью, своим пафосом.

Потом – тишина.

Я вижу тот давний-предавний день так же, как сейчас…

Он вошел на арену, и поднявшиеся крики сотрясли голубой свод небес на колоннах из белого мрамора:

«¡Viva! ¡El mechador! ¡Viva! ¡El mechador!»[176]

Помню я его лицо, темное, печальное и мудрое.

Длинны были его подбородок и нос, и смех его был реву ветра подобен, и движения его были музыкой терменвокса и барабанов. Комбинезон его был голубым, шелковым, обтягивающим, расшитым золотой нитью и опоясанным черной лентой. Куртка его была в бусах, и сверкали чешуйки на груди, на плечах, на спине.

Губы его скривились в улыбке человека, кто познал слишком много славы и имел слишком много власти, что принесет ему еще больше.

Он сдвинулся, повернулся по кругу, не пряча глаз от солнца.

Был он выше солнца. Был он Маноло Стиллете Дос Муэртос, самый могучий мехадор, какого только видел мир: черные сапоги на ногах, поршни в ногах, пальцы точные, как микрометры, нимб темных локонов и ангел смерти на правом плече, – там, посреди заляпанного маслом круга истины.

Он поднял руку, и вновь поднялся общий крик:

– Маноло! Маноло! Дос Муэртос! Дос Муэртос![177]

После двух лет отсутствия на арене он выбрал для возвращения сей день – годовщину его смерти и ухода: ибо текли в его крови бензин и метил, а сердце его стало вороненым насосом страсти и смелости. Он дважды умирал на ринге, и дважды медики возрождали его. После второй смерти он ушел на покой, и кое-кто поговаривал, что он познал страх. Но того просто быть не могло.

Он махал рукой и купался в восхвалении его имени.

Вновь протрубили гудки: три долгие ноты.

Вновь настала тишина, и заправщик в красном и желтом вынес ему плащ, снял с него куртку.

Сверкнула на солнце подкладка из фольги, когда Дос Муэртос взмахнул плащом.

А затем раздалось последнее гудение.

Большие ворота поднялись, свернулись.

Он накинул плащ на руку и повернулся к воротам.

Сначала свет над ними был красным, и из темноты раздался рокот мотора.

Свет стал желтым, потом зеленым – и раздался звук осторожного переключения передач.

Машина медленно выкатилась на ринг, остановилась, прокралась вперед, остановилась вновь.

То был красный «понтиак»: капот сорван, двигатель – как гнездо змей, которые переплетались и спаривались за расплывшимся в кружении невидимым вентилятором. Крылья антенны вращались, вращались и вращались, пока наконец не остановились, глядя на Маноло и его плащ.

Своим первым противником Маноло выбрал неповоротливого тяжеловеса – для разминки.

Вращались цилиндры его мозга, что никогда не встречали человека.

Потом его пронизало сознание, присущее его роду, и «понтиак» сдвинулся вперед.

Когда он проревел, Маноло взметнул перед ним плащ и пнул в крыло.

Ворота большого гаража закрылись.

У противоположной стороны арены автомобиль остановился.

Из толпы слышались возгласы отвращения, насмешки, шипение.

Но припаркованный «понтиак» не сдвигался с места.

Из-за ограды показались двое заправщиков с ведрами и плеснули грязь ему на лобовое стекло.

Тогда-то он заревел и погнался за ближайшим, стукнувшись в ограду. Затем вдруг развернулся, заметил Дос Муэртоса и рванул вперед.

Взмах плащом «вероника» преобразил Маноло в статую с серебряной юбкой.

Автомобиль развернулся и ринулся вновь, и я подивился мастерству Маноло, потому что казалось, что его пуговицы оцарапали самую вишневую краску на боковой панели.

Тогда автомобиль остановился, раскрутил колеса, пробежал по кругу вдоль стены арены.

Толпа ревела, когда он носился мимо нее вновь и вновь.

И вот автомобиль снова остановился – где-то в пятидесяти футах.

Маноло отвернулся и помахал толпе.

И вновь – ликование, крики с его именем.

Он дал знак кому-то за оградой.

Вышел заправщик и поднес на бархатной подушечке его хромированный гаечный ключ.

Тогда Маноло вновь развернулся и направился к «понтиаку».

Тот стоял, дрожа, когда Маноло сбил ему крышку радиатора.

Брызнула в воздух струя кипятка – и толпа возликовала. Затем он ударил по радиатору, колотил по каждому крылу.

Вновь отвернулся от «понтиака» и остался стоять.

Услышав переключение передач, он повернулся – и автомобиль пронесся мимо, но не раньше, чем Маноло дважды наподдал ему гаечным ключом по багажнику.

«Понтиак» припарковался в противоположном конце арены.

Маноло подал знак заправщику за оградой.

Тот вернулся с подушечкой и поднес длинную отвертку и короткий плащ. Забрал гаечный ключ и короткий плащ.

Вновь повисла тишина над Плаза-дель-Аутос.

«Понтиак», словно все чувствуя, снова развернулся и дважды прогудел. А затем ринулся.

Там, где из радиатора подтекала вода, на песке оставались темные пятна. Выхлопные газы росли за «понтиаком», словно привидение. Он мчался со страшной скоростью.

Дос Муэртос вскинул перед собой плащ и положил конец отвертки на левое предплечье.

Когда казалось, что его вот-вот раздавят, он выкинул руку вперед – да так быстро, что глазу было не уследить, – и отступил в сторону, когда двигатель закашлялся.

И все-таки «понтиак» пролетел на мертвой инерции дальше, развернулся не тормозя, перевернулся, проскользил к ограде и загорелся. Двигатель поперхнулся и умер.

Плаза сотряслась от ликования. Дос Муэртосу вручили фары и выхлопную трубу «понтиака». Он поднял их над головой и медленно пошел по периметру арены. Оглушали автомобильные гудки. Женщина бросила ему пластиковый цветок, а он отправил к ней заправщика с выхлопной трубой в подарок и просьбой отужинать с ним. Толпа заревела еще громче, ведь Маноло славился любовью к женщинам – и в мою молодость это было обычным делом, не то что теперь.

Следующим выехал голубой «шевроле», и он играл с ним, как дитя играется с котенком, мучил, провоцировал сбить себя, а затем остановил навсегда. Ему вручили обе фары. Небо к тому времени затянуло тучами, где-то робко бормотал гром.

Третьим был «Ягуар XKE», который требует наивысших навыков, допускает только кратчайший момент истины. Когда Маноло расправился и с ним, на песке были и бензин, и кровь: боковое зеркало заднего вида выдвигалось дальше, чем можно подумать, и к завершению у Маноло осталась красная борозда на ребрах. Но он вырвал систему зажигания с таким изяществом и мастерством, что толпа перехлестнула на арену, и охране пришлось отбиваться от нее дубинками и загонять обратно на места электрохлыстами.

Разве можно после всего этого сказать, что Дос Муэртос когда-либо знал страх?

Поднялся холодный ветер, и я купил себе попить в ожидании последнего сражения.

Финальная машина вырвалась на арену, когда еще горел желтый. То был кабриолет «форд» горчичного цвета. Пронесшись мимо Маноло в первый раз, «форд» прогудел и включил дворники. Все возликовали, потому что видели его дух.

Потом он встал на месте, переключился на заднюю и покатил на Маноло где-то на сорока милях в час.

Тот отскочил, жертвуя грацией, и автомобиль резко ударил по тормозам, переключился на первую скорость и вновь помчался вперед.

Маноло взмахнул плащом – и тот вырвало из его рук. Не отскочи он назад, его бы сбили.

– Он разрегулирован! – воскликнул кто-то.

Но Маноло вскочил на ноги, вернул плащ и вновь вышел против «форда».

О тех пяти стычках рассказывают до сих пор. Никто еще не видел такого заигрывания с бампером и решеткой! Никогда еще на земле не было такой битвы машины и мехадора! Кабриолет ревел, как десять веков обтекаемой смерти, и сам дух Святого Детройта, ухмыляясь, сидел за его рулем, а Дос Муэртос встретил его с плащом из фольги, усмирил и затем послал за своим гаечным ключом. Автомобиль берег свой перегретый двигатель, поднимал и опускал окна – вверх-вниз, вверх-вниз, – прочищал глушитель с сортирным шумом и черным дымом.

Но тут хлынул дождь, такой мягкий, и гром прогремел над нами. Я отставил пустой стакан.

Никогда еще Дос Муэртос не касался гаечным ключом двигателя – только корпуса. Но в этот раз он все-таки метнул ключ. Одни знатоки говорят, он целился в распределитель, другие – что он хотел сломать бензонасос.

Толпа освистала его.

На песок из «форда» капало что-то вязкое. На животе Маноло наливалась красная полоса. Шел дождь.

Он не смотрел на толпу. Он не отрывал глаз от машины. Он поднял правую руку ладонью вверх и ждал.

Запыхавшийся заправщик положил в ладонь отвертку и побежал обратно к ограде.

Маноло сдвинулся в сторону и подождал.

«Форд» рванул на него – и он нанес удар.

Его снова освистали.

Он промахнулся.

Но никто не расходился. «Форд» развернулся на пятачке, дым теперь валил из его мотора. Маноло потер руку и поднял с земли оброненные отвертку и плащ. И вновь его освистали.

Когда автомобиль настиг его, из двигателя уже вырывалось пламя.

Одни говорят, Маноло ударил и снова промахнулся, потеряв равновесие. Другие – что он только размахнулся, но замер от страха. Третьи – что, возможно, на мгновение он познал роковую жалость к одушевленному противнику, и это остановило удар. Я же говорю: стоял слишком густой дым, чтобы кто угодно мог утверждать наверняка, что случилось.

Но автомобиль вильнул, и он пал, и его понесло на том двигателе, пылающем, словно божий катафалк, навстречу его третьей смерти, когда они вместе врезались в ограду и сгорели.

Много сломано копий в спорах о последней корриде, но точно известно одно: обломки выхлопной трубы и обе фары похоронили вместе с останками мехадора, в песке Плазы, и немало его знакомых женщин пролило слезы. Я же говорю, что он не мог бояться или испытывать жалость, ведь сила его была рекой ракет, бедра его – поршнями, а пальцы точны, как микрометры; волосы его были черным нимбом, и ангел смерти сидел у него на правом плече. Такой человек, человек, познавший истину, могущественнее любой машины. Такой человек выше всего, ему под стать лишь хранить власть и тяжесть славы.

Но теперь он мертв, в третий и последний раз. Так же мертв, как все мертвые, погибшие под бампером, под решеткой, под колесами. Известно, что ему уже не восстать, ибо я говорю: эта последняя машина была его апофеозом, и любой другой исход все только бы испортил. Раз я видел, как меж металлическими плитами мира, где они расшатались, пробивается травинка, и я раздавил ее, решив, что ей одиноко. Нередко я жалел об этом, ведь тем самым я отнял у нее славу того одиночества. Так же машина нашей жизни, думается мне, смотрит на человека: строго, а потом с сожалением, и небеса проливают по нему слезы из глаз, какие скорбь раскрывает в небесах.

Всю дорогу домой я раздумывал об этом, и копыта моего скакуна цокали по этому городу, когда той весной я уезжал под дождем навстречу вечеру.