Разговор о здании как о чем-то самодостаточном содержит долю лукавства, на практике мы редко когда сталкиваемся с постройками, стоящими сами по себе. В городе дома складываются в общую картину, воспринимаемую как целое. В теории это может показаться невероятно сложным, но какая-то сила заставляет нас моментально узнавать по фотокарточке Париж, Петербург или Лондон и интуитивно определять, в каком веке была проложена улица, по которой мы идем.

Раздумывая, куда бы поехать путешествовать, те из нас, кто не относит себя к любителям естественных ландшафтов, делают выбор не столько между странами, сколько между городами. Конечно, на туристические предпочтения влияет стандартная культурная программа – в Лондоне надо увидеть Вестминстерское аббатство и зайти в музей Виктории и Альберта, в Париже – посмотреть на Мону Лизу и забраться на Эйфелеву башню, в Вене – сходить в оперу, в Риме – сфотографироваться на фоне Колизея, в Милане – не забыть заранее забронировать билет, чтобы провести пятнадцать минут напротив «Тайной вечери» Леонардо да Винчи.

Однако не только набор «обязательных к посещению» достопримечательностей делает одни направления более желанными или привлекательными, чем другие. Сотни миллионов людей каждый год садятся в самолет и высаживаются в каком-нибудь гигантском аэропорту, чтобы ощутить такую эфемерную вещь, как атмосфера давно любимого или пока незнакомого города.

В том, что касается характера и особой ауры мест, архитектура несколько отступает перед фамилиями министров, выпивавших кофе за столиками кафе, историческими драмами, разворачивавшимися на известных площадях, писателями, жившими в обшарпанных квартирах, художниками, устраивавшими умопомрачительные вечеринки. События прошлого образуют собой миф, составляющий суть притягательности города. Где тут любимый столик Хемингуэя? На какой улице жил Кафка? Здесь была студия Энди Уорхола? С этого балкона Муссолини произносил речь?

Прежде чем стать блистательными призраками прошлого, знаменитостям нужно было где-то поселиться. Прибегнув к материалистическому ходу мысли, легко рассудить, что сначала возникли физические объекты, и только постепенно они обрастали легендой.

Но как тогда появились города? Очевидно, их следовало бы отнести к самым неожиданным, остроумным и необъяснимым находкам человечества. Мы не знаем толком, были ли они чьим-то личным изобретением, и если да, то понимал ли изобретатель всю опасность и величие своего замысла. Бытовая логика ошибочно подсказывает, что после того, как 12 000 лет назад появилось сельское хозяйство и деревни, наиболее процветающие из них однажды разрослись настолько, что им потребовалась центральная площадь и здание администрации. Дело, судя по всему, обстояло несколько сложнее. Превращение деревни в город было скорее революцией, чем эволюцией, качественным, а не количественным переходом. Жители деревни, за редким исключением, занимаются одним и тем же промыслом, а порядок в ней поддерживается силами общины. Мы и сейчас говорим про небольшие поселки, что в них «все всех знают» и «от взглядов соседей деться некуда». В городе мы имеем дело не только с большим количеством людей, но и с совершенно другим устройством жизни.

Существуют формальные отличительные признаки древних городов: стены; главное административное здание, чаще всего дворец; храм; общая инфраструктура. Они возникали по отдельности в разных местах, пока однажды не оказались собраны вместе. Материальные объекты служат только отражением важнейшего свойства города, его социальной сложности. Горожане занимаются самыми разными вещами и связаны друг с другом замысловатой системой иерархических отношений.

Самые древние из известных нам городов находились в долине рек Тигр и Евфрат. Междуречье представляло собой болотистую местность: его жителям приходилось то и дело рыть каналы, осушая землю, и следить, чтобы паводок не унес урожай. Их повседневная жизнь состояла из тяжелого труда, непредсказуемости и стресса. Возможно, это обстоятельство и оказалось решающим. В Древнем Египте, где природа больше благоволила людям, урбанистическая культура едва ли процветала. Экстремальные условия спровоцировали потребность объединить человеческие усилия.

Ранние города не стоит идеализировать, они стали родиной войн, эпидемий и несправедливости. И все-таки, собрав на одной территории людей с разными способностями и навыками, город сделал возможным разделение труда, неотъемлемую часть привычного нам мира. Если ради пропитания работает только часть населения, то остальная может заниматься сложными ремеслами, тратить время на придумывание чего-то нового, совершенствовать умения и узнавать мир. Города дали людям свободное время, а оно в свою очередь стало колоссальным катализатором развития цивилизации.

Сравнительно быстро оказалось, что сельского хозяйства могло вовсе не быть. Шумерский город Мари, находившийся на западе Месопотамии в III–II тысячелетии до нашей эры, практически не имел пахотных земель, зато располагался на торговом пути, поблизости от хвойных лесов и месторождений обсидиана. То и другое стало важным промыслом для жителей: продавать продукцию было легко. Однако гораздо больше денег в казну Мари поступало за счет транзита товаров, то есть чего-то вовсе неосязаемого. Пример Мари демонстрирует, что город сам по себе представляет собой ценность настолько несомненную, что ее можно монетизировать. Хотя эта ценность и имеет прагматическую сторону, ее истоки кроются в области иррационального.

Внутри крепостных стен людей удерживали не перспективы экономической выгоды, тем более что для большинства жителей их, вероятно, и не существовало. Смысловым центром древних городов служили храм, где обитало божество, и дворец – резиденция короля, считавшегося земным наместником бога. Горожане объединялись вокруг того, что казалось им священным. Здесь, конечно, нужно оговориться и упомянуть, что многие все равно стремились бежать от налогов и навязанных порядков, и их нередко удерживали силой. Однако даже она, не будь у нее оправдания в виде большой идеи, едва ли оказалась бы эффективна.

Сакральную природу имела не только власть, но и сам город. Принадлежность к нему делала человека особенным, отличала от жителей деревни и других городов.

В эпосе о правителе Урука Гильгамеше герой совершил путешествие через леса, горы и воды, чтобы найти бессмертие. Он добыл волшебный цветок вечной жизни, но на пути домой змея украла его, пока Гильгамеш купался. Он возвращается в Урук и касается его стен, говоря своему спутнику, корабельщику Уршанаби:

Доступной Гильгамешу альтернативой бессмертию оказывается город. Он дает возможность оставить что-то после себя следующим поколениям, фиксирует в камне сложившийся порядок вещей, делая его, хотя бы иллюзорно, более долговечным.

Город начинается с мифа. Древний Рим, известный исключительно хорошо для своего времени развитыми инженерией, гражданскими институтами и светской архитектурой, мыслил себя в первую очередь как легенду, а не как функцию. И у него тоже была сакральная сердцевина, даже в более буквальном значении, чем в городах Междуречья. Согласно преданию, один из основателей Рима, Ромул, вырыл яму и накидал в нее фруктов из первого урожая, после чего каждый житель Рима взял горсть земли и бросил сверху. Это место называется Umbilicus Urbis, все расстояния в империи измерялись от и до него. Umbilicus в переводе с латыни означает «пуп» – Umbilicus Urbis как бы соединял Рим с силами самой земли. В городе миф находит физическое воплощение, абстрактная идея обретает форму и, наконец, трансформируется в жизненный уклад десятков, сотен и миллионов людей.

История городов опровергает представление о линейности прогресса, неуклонном стремлении от хаоса к порядку. В первых городах были и аккуратно проложенные улицы, и довольно развитая инфраструктура водопровода и канализации. В Мохенджо Даро на территории современной Индии археологи обнаружили общественные туалеты. А вот знаменитый древнегреческий полис Афины был устроен вполне беспорядочно. Живший в них Гипподам из Милета, автор первой в истории градостроительной теории, считал сетку прямых перпендикулярных друг другу улиц идеалом пространственной организации государства. Такую систему до сих пор называют гипподамовой. Она оказалась незаменима при устройстве колоний: самими греками, Александром Македонским, древними римлянами. Ею же охотно пользовались европейцы, переселяясь на американский континент.

Роль регулярной уличной сети до сих пор видится во всех отношениях двоякой. С одной стороны, попытка систематизации города кажется жестом несомненного гуманизма, заботы о населении. Правильно проложенные проходы и проезды – это еще и возможность налаживать инженерные системы, держать кварталы в чистоте. С другой, упрощающее регулирование по самой сути своей тоталитарно, оно означает известную степень несвободы граждан, невозможность отклониться от навязанного порядка, пренебрегает естественным рельефом местности. Неслучайно именно среди колонизаторов гипподамова система стала столь популярна как метод подчинения завоеванных городов и разбивки новых в покоренных землях. Она проста и позволяла выглядеть благодетелем, одновременно довольно жестко навязывая правила.

«Если выпало в империи родиться // лучше жить в глухой провинции у моря» – мы привыкли читать строки из «Писем римскому другу» Иосифа Бродского в политическом контексте, но и в градостроительном они совершенно точно отражают ситуацию. Древний Рим – хаотично застроенный, почти лишенный улиц, перенаселенный и зловонный мегаполис. Городская канализация, клоака Максима, долгое время была открытой, то есть устраняла только нечистоты, а не их запах. Жизнь в бедных кварталах не показалась бы значительно лучше, чем быт рабочих в капиталистическом Петербурге конца XIX века или в современных трущобах. Колонии же, как правило, имели при меньшем населении лучшую инфраструктуру: четко и сравнительно свободно распланированные улицы, стандартный набор гражданских сооружений – базилику, термы, стадион, театр.

Римское градостроительство подарило миру массу тех урбанистических благ, которые по ошибке иногда кажутся чертой исключительно нашего времени. В Антиохии главная торговая улица благодаря продавцам, не желающим упускать прибыль, была освещена ночью, производя на путешественников, наверное, большее впечатление, чем на нас лондонская Оксфорд-стрит. Еще одна черта чрезмерно насыщенной жизни, дорожные заторы, тоже проявилась в Римской империи. Две центральные сквозные магистрали, декуманус и кардо, часто создавали пробку из транзитных потоков на своем пересечении, то есть в самом центре города.

В I веке жизнь цивилизации происходила между двумя мегаполисами: Римом и Чанъанем в Китае. Китайская столица, к слову, была больше Рима, как по площади, так и по населению, скрупулезно разделена на кварталы и районы, а ее существование оказалось не в пример более стабильным. Деградация и падение Римской империи положило конец не только великому городу, чье население сократилось с предполагаемого миллиона до пары десятков тысяч человек, но и всей европейской урбанизации.

На протяжении нескольких сотен последующих лет история городов развивалась между Византией и Китаем, а Европа вплоть до XII века оставалась скорее сельской местностью с разбросанными по ней замками и монастырями.

Средневековые города, как правило, росли вокруг рынков. Приехав в старую Европу, ищите на карте рыночную площадь и будьте уверены, что она и главная, и самая старая.

Миф средневекового города – миф о свободе. Феодальный уклад предполагал всего два способа обогащения, земли и войну, и по большому счету только один тип общественных отношений, подчинение одного человека другому. Города предложили торговлю как источник дохода и сообщество независимых людей в качестве социальной модели. «Городской воздух делает свободным» – поговорка, появившаяся в Германии и имевшая буквальное значение: проживший в городе один год и один день законом освобождался от феодальной зависимости. Дело, конечно, не только в формальности: города давали возможности людям, готовым полагаться на себя.

Античные города мы можем наблюдать теперь только в виде руин и отдельных сохранившихся зданий, и иногда, где мы часто и не догадываемся, – сетки улиц.

А вот многие средневековые поселения сохранились настолько хорошо, что почти не нужно воображения, чтобы представить их себе. Отличительная особенность средневекового урбанизма – спонтанность. В нем все как будто случайно, и в первую очередь – узкие и редко прямые улицы. Здание ратуши на рыночной площади служило одновременно и складом для товаров. Другим обязательным сооружением был, разумеется, собор.

У большинства из нас есть два диаметрально противоположных мнения о средневековом городе. Одно, родом из XIX века, говорит, что он был грязным, неопрятным и опасным местом, гнездилищем неустроенности, отсталости, хаоса, антисанитарии и страшных эпидемий. Подобное видение возникло на волне кризиса, вызванного индустриализацией, и веры в то, что преодолеть его поможет рациональное планирование, обилие свободных пространств и технологический прогресс.

Негативная оценка средневекового урбанистического опыта не совпадает с живыми наблюдениями. Центр Праги, готический квартал в Барселоне, старинные города Германии, Венеция – самые желанные места для туристов, находящих большое удовольствие в бесцельном блуждании по их улочкам. Они куда уютнее и интереснее, чем московское Чертаново или парижский Ла-Дефанс.

Отсталость в одном аспекте не отрицает огромных преимуществ в других. Великие города Античности тоже были какими угодно, но не хорошо спланированными – только их клоны-колонии обрели правильные геометрические очертания.

Среди расхожих представлений о средневековом городе есть заблуждение, будто бы его устройство лишено логики. Почти буквальное деление на функциональные зоны в зависимости от принятых занятий обитателей, традиция строить жилые помещения над лавками и мастерскими, даже петляющие улицы – все это, намеренно или нет, делало жизнь обитателей удобнее. Иррациональность Средневековья сродни иррациональности самой природы. Простые формулы не в состоянии описать всех сложностей человеческих эмоций или форму листьев. Город, не имеющий четкого и ясного плана, учитывает гораздо большее количество факторов, чем имеющий его. Возьмем природный ландшафт: если центральная площадь находится на горе, то подниматься к ней будет физически гораздо легче по извилистой дороге.

У кривых улиц перед прямыми есть и масса других преимуществ. По ним, например, нескучно идти, поскольку перспектива, которую вы видите перед собой, непрерывно меняется, не давая глазу заскучать. Пионер архитектуры Ренессанса Леон Баттиста Альберти – и тот не отдавал предпочтения прямым улицам: «Внутри же города подобает ей (дороге. – Прим. авт.) быть не прямой, а подобной реке, извивающейся мягким изгибом то туда, то сюда, то вновь в ту же сторону, ибо, помимо того что там, где она будет казаться длиннее, она и город заставит казаться больше, чем он есть, принесет много пользы и создаст много удобств, сообразуясь с меняющимися потребностями и нуждами»[33].

Узкие изгибающиеся улицы прекрасно останавливают ветер – не в пример широким и прямым, служащим идеальной ловушкой для его порывов. Посреди сложно переплетающихся дорожек вас гораздо трудней найти. Обитатели города, хорошо знакомые с ним, имели естественное преимущество перед чужаком: тому потребуется время, чтобы сориентироваться. Наконец, мы ценим средневековые улицы за то, что они не были рассчитаны на колесный транспорт. Даже если сейчас по ним и проезжают машины, хозяином положения чувствует себя все равно человек на своих двоих.

Хаос, с которым градостроительство боролось на протяжении почти всего Нового времени, и составляет очарование поселений Темных веков. Их как будто бы случайность, на самом деле подчиненная множеству потребностей и обстоятельств, – материальное отражение свободы, смысла их существования.

Правда и то, что, как многие удачные начинания, города Средневековья деградировали со временем, или – лучше сказать – пришли к кризису. К XIV веку они все больше уплотнялись, зеленых зон оставалось все меньше, этажность зданий росла, а вместе с ней грязь и дурные запахи. Отсюда и возник отталкивающий образ.

К эпохе Возрождения возникла потребность расчистить пространство от слишком сильного скопления людей и предметов, подчинить окружающий мир правилам. Главное, что изменило ход градостроительной истории Европы, – открытие законов линейной перспективы, совершенное архитектором Филиппо Брунеллески в XV веке во Флоренции. Принципиально даже не само по себе знание математических формул. Суть революции в первую очередь свелась к тому, что визуальное восприятие оказалось во главе угла. Не то чтобы раньше никто вообще не обращал внимания на внешний вид, но вот артикулированного понимания, что впечатление строго зависит от расстояния и точки зрения, не было. Идея города в эпоху Ренессанса пополнилась абстрактной составляющей: помимо домов, улиц, площадей, церквей и стен возникло представление о пространстве как таковом. Пустота стала частью застройки.

В Риме есть особенная улица – виа Джулиа. Ее спроектировал Донато Браманте. Она покажется довольно-таки обычной, если вы не гуляли перед этим несколько часов по историческому центру Рима. На фоне лабиринта узких и извилистых улиц виа Джулиа заметно выделяется большей шириной и непривычной прямотой – как будто она проведена по линейке. В конце открывается вид на Тибр. Кроме того, на ней нет совершенно ни одного кафе, что довольно необычно для старой Италии, и почти нет пешеходов – они предпочитают окольные, но более оживленные пути. К зазубриваемому в школе правилу, что самый короткий путь из точки А в точку В проходит по прямой, стоило бы делать обязательную поправку: самый короткий путь не обязательно будет самым удобным и самым приятным. Прогулка по виа Джулиа – удел редких эстетов.

Другая типичная улица времен Ренессанса, проложенная еще раньше, – виа Алессандрина, ведущая от замка Святого Ангела к воротам Ватиканского дворца. Тогда ее появление объясняли желанием создать лучшие условия для паломников, но подспудно подразумевали и то, что на просматриваемом проходе сложно организовать бунт – потенциальным заговорщикам на нем не спрятаться.

Эти два примера дают представление об урбанистических привычках XV–XVI веков: улицы прямые и регулярные, однако все еще довольно скромные по масштабу. Виа Джулиа по меркам основанного в начале XVIII века Петербурга сгодится на роль разве что переулка, да и то скорее тесного.

Ренессанс изменил градостроительство в куда большей степени на бумаге, чем на практике. Он подарил миру образы городов-утопий, геометрически и эстетически правильных. Лучше всего известен план непостроенной Сфорцинды. Во внешних углах крепостной стены в форме восьмиконечной звезды располагались бы башни, во внутренних – ворота. С центром города те и другие соединялись бы восьмью улицами и восьмью каналами. Автор проекта Филарете оставил к нему красочное описание, гораздо более подробное, чем сам план. Фантазии архитектора включали не только обычные социальные учреждения вроде школ, но и Дом порока и добродетели, где в верхних этажах посетители обучались ремеслам и наукам, а в нижних – предавались плотским радостям. Покинуть их, выбрав однажды, никто не смог бы, таковы были представления Филарете о благочестии и справедливости.

Сфорцинда – один из нескольких воображаемых городов, положивших начало радиально-кольцевой системе планирования. «Идеальную» схему с отходящими от центра радиусами множество раз воспроизвели буквально, и еще чаще она использовалась как принцип организации пространства.

Настоящая революция в градостроительстве произошла в эпоху барокко. Точнее, произошла она в политическом устройстве Европы, ее экономике и науке, а архитектура адаптировалась к происходящему. В Новое время начался процесс образования национальных государств. В Средние века город оставался вещью в себе. Он мог вступать в альянсы, вести войны, скупать земли, совершать походы, но все же главным смыслом существования оставался он сам, а его процветание – целью. Теперь город стал сердцевиной чего-то большего, столицей. Высокий статус требовал непременной демонстрации величия, «grandeur». В то же самое время происходит зарождение капиталистической модели экономики, с непрерывным ростом и появлением довольно заметного класса богатых людей.

В качестве ответа на перечисленные вызовы эпоха барокко снабдила город еще одним компонентом, без которого сегодня его невозможно представить, – движением. Оно стало одновременно условием жизни и мечтой.

Неправы те, кто утверждает, будто проблема транспорта в городах – порождение XX века. Уже к XVII столетию произошел критический переход, когда проезжая часть стала достаточно широкой, чтобы по ней беспрепятственно могли ездить кареты, оставляя пешим скромное место с краю. Время принесло только ощутимое усиление тенденции, приведшее в конце концов к появлению проспектов с 12-полосным движением. Скромная по нынешним меркам римская виа дель Корсо – прародительница Ленинградского проспекта в Москве. Глядя на нее, ничего подобного невозможно заподозрить, и едва ли задумавшие ее понтифики хоть отдаленно предвидели будущие автомобильные коллапсы во всех концах света. Грезя о просторе, они не могли догадываться, сколько и каких успешных последователей у них найдется в будущем.

Если в предыдущие столетия между городами не существовало административной иерархии, то теперь среди них появились особенно важные и желанные – Париж, Берлин, Лондон, Вена, Петербург. А поскольку власть в государствах почти всегда была абсолютной, то и у самой столицы непременно был ясно обозначенный центр, фактический или символический, сердцевина, дающая начало всему остальному. Движение в такой картине мира происходило в первую очередь «от» или «к», могло быть центростремительным или центробежным, оно хотело достичь цели, и тем лучше, чем быстрее. Ни прямоугольные кварталы, ни средневековые запутанные улочки не позволяют этого, почти всегда заставляя перемещаться обходами. Теоретически самым подходящим решением послужили бы как раз ренессансные идеальные города, но реализовать их на практике в большом масштабе едва ли получилось бы. Куда практичнее оказалось использовать только фрагмент плана, центр с несколькими расходящимися от него лучами. В моду вошли так называемые трезубцы. Первый из них появился в Риме еще в первой половине XVI века, когда от пьяцца дель Пополо лучами разошлись сегодняшние виа дель Корсо, виа дель Бабуино и виа ди Риппето. Прорезав три широкие прямые дороги через запутанные кварталы старого города, римские папы смогли, хотя бы до некоторой степени, подчинить его общей логике, создать иллюзию цельности замысла.

В той же манере, «трезубцем», расходились улицы от дворца в Версале. В 1690-е годы подобие римского трезубца появилось в Берлине: лучи начинались от площади Рондель, нынешней Мерингплатц. Планировка того времени не пережила Вторую мировую войну, но развязку и сейчас можно представить: хорошо известная Фридрихштрассе служила центральной из осей.

Апофеозом барочного города стал Санкт-Петербург, заложенный Петром I как новая русская столица. «На земле была одна столица, // Все другое – просто города» – строки, повторяемые жителями Петербурга как мантра, написаны Георгием Адамовичем в парижской эмиграции после революции, и их легко читать как ностальгическое преувеличение. Автор и сам задает именно такой контекст – «этого ни вспомнить, ни забыть». Тем не менее с некоторой точки зрения поэт всего лишь озвучил факт. В то время как Рим, Париж и Лондон серьезно реконструировались для того, чтобы более органично принять на себя столичную функцию, Петербург только ради нее и построен. Кроме того, он заложен в ситуации tabula rasa, совершенно уже непредставимой в таком масштабе для Европы.

Начиная с XVI века ширина городской магистрали неуклонно увеличивается. Петербургский Невский проспект в узком месте шире римской виа дель Корсо на 15 метров, что показывает разницу не столько между двумя городами, сколько между XVI и XVIII столетиями. Сейчас же и ближайший к Адмиралтейству отрезок Невского кажется весьма скромным, почти домашним в отношении размаха – всего каких-то 25 метров. Елисейские поля шириной 70 метров когда-то и правда были полями, полудикой местностью, потом – парком, но в середине XIX века вполне сгодились на роль бульвара.

Еще одно последствие централизации – разрастание городов и их выход за пределы городских стен, надобность в которых отпала. В результате появились новые типы улиц, бульвары и проспекты. Еще раньше в мирное время земляные валы, где для лучшей прочности высаживали деревья, служили удачным местом для прогулок. Когда от стен стали избавляться, на их месте и появились улицы с зелеными зонами по центру. Слово bollwerk в переводе с голландского означает «укрепленный земляной вал». Парижские Большие бульвары, от Бомарше до Мадлен, разбиты в XVII столетии на месте укреплений времен Людовика XIII. Точно так же в XIX веке появилось бульварное кольцо в Вене, Рингштрассе – Габсбурги устроили его на месте снесенной городской стены.

Проспект изначально был дорогой за пределами стены, уходящей вдаль от ворот, к соседнему, например, городу. Этимологически названия «Московский проспект» и «Ленинградский проспект» совершенно точные. По краям таких дорог часто росли деревья. От улицы проспект отличает не столько ширина, сколько протяженность, он непременно должен уходить куда-то к линии горизонта, открывать дальний вид. Отсюда старое слово «першпектива». Зато понятие avenue, используемое в американском английском, предписывает проспектам большую человечность, поскольку подразумевает в первую очередь аллею, обсаженную деревьями с двух сторон.

Модель величественного барочного города со временем мутировала, в основном увеличиваясь в масштабах, но просуществовала несколько столетий. План развития Чикаго, составленный в 1909 году Даниелом Бёрнемом, предлагал среди прочего прорезать кварталы диагоналями. Даже проект преобразования Москвы 1930-х годов можно с некоторыми важными оговорками назвать барочным.

Все сказанное выше только частично проливает свет на вопрос, с которого мы начали. Как все-таки выходит, что мы по фотографии, где нет ни одной узнаваемой постройки, часто без труда угадываем город? Что мешает нам принять парижский бульвар за бульвар в Москве? И благодаря чему не спутать вид на Амстердам с видом на Лондон? Одним только гением места столь заметный феномен не объяснишь.

Начиная с XVI века стали появляться градостроительные кодексы. Они определяли расположение, минимальную и максимальную высоту, облицовку фасадов домов. Эпоха барокко грезила непрерывностью, мечтала срежиссировать впечатления от города во время передвижения по нему, и это подразумевало, что каждый объект должен иметь органичное продолжение себя. Представьте, что вдоль помпезной диагонали строили бы дома, которые значительно отличаются друг от друга высотой и внешним видом; одни стояли бы у красной линии, а другие отступали бы от нее на метр-другой; или между зданиями оставались бы неравномерные интервалы. Очевидно, некоторая унификация была необходима, вопрос заключался только в соотношении допустимых различий и обязательных сходств. Регулирование застройки происходило и в Средние века, но тогда его цель заключалась скорее в соблюдении правил общежития. В Сиене, например, однажды запретили выступающие на консолях лоджии, чтобы они не создавали опасность для прохожих и не загораживали улицы от света. И все же слишком строгих указаний, сообщающих улицам общий визуальный тон, тогда не существовало.

Один из первых современных дизайн-кодов появился в Риме: при папе Григории XIII всем владельцам новых участков предписали строить дома с высоким фасадом по красной линии. В Лондоне правила застройки приняли после пожара 1644 года. Наиболее строгими регламентами известны города Пруссии: дома в районах Фридрихсхайн и Доротеенштадт в XVII веке в Берлине должны были быть всегда одного и того же оттенка серого цвета. Фридрихштрассе представляла собой коридор из практически идентичных строений.

Санкт-Петербург цельностью вида обязан указу основателя, Петра Великого: строить «единой фасадою» по красной линии. Высотные регламенты при этом менялись от обозначения минимального количества этажей для разных типов улиц при Екатерине II в 1760-е годы до запрета строить выше козырька Зимнего дворца в 1840-е при Николае I.

Не любые особенности среды зависят от прописанных законов. Уместная в северном климате привычка штукатурить и красить стены в Петербурге возникла не благодаря чьей-то мудрости, а из-за дурного качества местного кирпича. Узкие фасады домов в Амстердаме появились из-за дороговизны видов на канал.

Регламенты не определяют совершенно все, они только задают рамки, в которых город может меняться. Предписывая количество этажей или форму крыши, вы не решаете, что будет внутри дома. Современные градостроительные регулирования гораздо сложнее тех, что появлялись несколько сот лет назад, они могут, скажем, определять минимальные расстояния между остановками общественного транспорта или ставить размер налога в зависимость от плотности и типа застройки. Но и самые замысловатые стандарты только задают границы возможного, обеспечивают соблюдение некоторых условий, но не определяют будущее, вынужденно оставляя его непредсказуемым.

Последствия вводимых ограничений не всегда возможно наверняка просчитать. В Нью-Йорке, где раньше, чем во многих других местах, появилось массовое высотное строительство, в 1916 году был принят Закон о зонировании. Двумя годами ранее Эквитабл-билдинг, на тот момент самая высокая постройка в городе, заслонила собой солнечный свет для соседних кварталов. Тогда придумали правило, что высокая часть здания может занимать только четверть от площади его отпечатка. С тех пор дома стали стараться строить во весь квартал, чтобы и башни были как можно больше в основании, а значит, и выше. Нью-Йорк в итоге стал гибридом привычного приятного для прогулок европейского города и мощного силуэта вертикалей – вероятно, одного из самых важных образов всего прошлого века.

Понимание города стало еще раз радикально меняться в XIX столетии, на волне быстрой и болезненной урбанизации. Слово «мегаполис», использующееся по отношению к очень большим городам сегодня, означает не то же, что столица. Мегаполис может вовсе не быть административным центром и тем не менее процветать за счет собственных ресурсов и способности привлекать все новых и новых людей. Нью-Йорк – не столица США и даже не столица штата Нью-Йорк.

Промышленные центры, предлагавшие работу на многочисленных фабриках, оказались не в состоянии обеспечить достойные условия жизни для большинства. Мрачные описания Лондона Чарльзом Диккенсом и Петербурга – Достоевским близки к действительности. По большому счету для мира возникшая тогда проблема не решена до сих пор, но XX век предложил по крайней мере две модели, которые могли бы помочь с ней справиться.

Самый очевидный способ разместить много людей на сравнительно небольшой территории – увеличение этажности. Дело не в новой эстетике. Виды, подобные манхэттенскому, состоящие из довольно плотно расположенных монотонных простых вертикалей, как мы видели, можно было обнаружить в Италии задолго до открытия Америки. Небоскребы означали, кроме всего прочего, увеличение плотности.

Рост городов вверх предполагал, что должна принципиально измениться система передвижений. Или дороги должны были стать слишком широкими, что и произошло много где, или… Очевидной альтернативой расширения проезжей части казалось использование подземных и надземных пространств.

Впервые в виде теории идея о разделении потоков транспорта и пешеходов высказана довольно давно, еще Леонардо да Винчи. Практически это произошло еще раньше в Венеции, где по улицам невозможно передвигаться иначе как пешком, а транспортными артериями стали каналы. В 1910-е годы многоуровневый город будущего появляется в фантазиях итальянца Антонио Сант-Элиа. В 1920-е годы, когда ударными темпами строился Нью-Йорк, Харви Вили Корбетт предложил отдать глубокие подземные уровни поездам, тоннель под проезжей частью предназначить для быстрого движения автомобилей, уровень земли оставить для городских поездок, а для пешеходов соорудить аркады вдоль зданий на уровне второго этажа и соединить их мостами.

На Манхэттене на такой шаг не пошли, а в последние годы и вовсе ограничили движение личных машин, но вот в городах Азии предсказание Корбетта сбылось. Многие из них превратились в настоящие лабиринты, где вы можете даже и не чувствовать, какой уровень следует считать условно «нулевым».

Сегодня архитекторы и инженеры пророчат пришествие «вертикального города», где передвижение вверх или вниз будет таким же естественным и необходимым, как в разных направлениях по поверхности.

И все-таки чаще происходит рост города вширь. Большие однообразные кварталы бетонных многоквартирных домов, разделенные просторными автомобильными дорогами, простирающиеся на километры и километры. Такой тип районов, встречающийся на всех континентах и почти во всех странах, везде похожий сам на себя, был изобретен как «лекарство от всех болезней». Архитекторы искали рациональный выход для бедного населения, живущего в недостатке пространства, света и коммуникаций.

Редкий путешественник с любопытством посмотрит на то, что в итоге получилось из их лучших устремлений, однако благородство намерения и хотя бы отчасти достигнутая цель создания более справедливого города многое оправдывают.

В архитектуре довольно рано увидели социальный инструмент. Витрувий в первом известном учебнике по профессии описывает, как устройство разных типов зданий должно соответствовать потребностям общества: каким должен быть храм, какими – бани, каким – дом патриция и так далее. Идея социального жилья впервые встречается еще в заметках Леонардо да Винчи, но только в XX веке она становится важнее чуть ли не всех остальных.

Наиболее известный вдохновитель «безликих окраин» – Ле Корбюзье, придумавший в 1920-е годы «Лучезарный город». В нем высотные бетонные дома стоят посреди просторных газонов, кварталы разделены широкими проспектами. В Афинской хартии, урбанистическом манифесте, составленном Ле Корбюзье с другими, теперь знаменитыми, коллегами в 1933-м году, предлагается строго делить города на функциональные зоны: жилые, промышленные, рекреационные и даже транспортные.

Ле Корбюзье предъявил миру свою утопию как руководство к действию, предлагая устроить «Лучезарный город» на месте то Парижа, то Нью-Йорка. И хотя это ему, к нашему счастью, не удалось, идеологически Ле Корбюзье одержал сокрушительную победу. За пару десятков лет предложенные им принципы стали стандартом чуть не для всей планеты. Решение одной проблемы вылилось в возникновение новой. Людям неудобно ходить на большие расстояния пешком, особенно пересекать многополосные дороги; необходимость передвигаться на машине провоцирует заторы; эстетически скучные монофункциональные кварталы пустуют в неурочные часы и не вызывают желания выйти на случайную прогулку.

Из всех критиков модернистского градостроительства, кажется, наиболее емко его недостатки описал Ричард Роджерс, скорее сочувствующий сторонникам радикального обновления:

«Если цель модернистов создать демократичную, доступную архитектуру вместо существующих трущоб похвальна, правда и то, что в своей страсти привнести в жизнь обычных людей солнечный свет, зелень и чистоту они недооценили сложность и насыщенность города; они пренебрегли важностью спонтанного взаимодействия и обмена между людьми, составляющих самую суть городской жизни»[34].

Главное отличие исторического города от условного корбюзианского жилого массива даже не в разнообразии фактур и компактности. Функциональный подход в первую очередь уничтожил то, что было основой городов со времени их изобретения, тот самый неосязаемый миф, первопричину обаяния домов, улиц и площадей.

За не лишенными харизмы современными городами, точно так же как за Уруком и Древним Римом, обязательно стоит легенда, придающая смысл всему происходящему. Полностью отстроенный после войны центр Роттердама, один из самых успешных градостроительных проектов современности, хорош не только удачной планировкой и неожиданностью архитектурных решений, но в первую очередь ощущением прорыва, совершаемого у нас на глазах, верой в уникальность времени и места.

С рациональных позиций города – вечный эксперимент с непредсказуемым результатом. Тем не менее сама история их становления иррациональна, и с такой точки зрения они скорее похожи на пророчества, которые сами себя исполняют, сказку, оживающую благодаря тому, что в нее верят, образ, сначала возникающий в воображении, а только потом материализующийся в сооружениях.