Чжан Цюбай на заседании Военного комитета Гоминьдана доложил о съезде революционных организаций Дальнего Востока, но сделал упор на встрече с Лениным и Троцким, на особом внимании советских вождей к роли Гоминьдана в объединении Китая и на готовности помочь советниками и оружием. Упомянул и о предложении Ленина действовать совместно с коммунистами, однако именно так – лишь упомянул, не придавая этому особого значения. Да и как иначе: в Гоминьдане десятки тысяч членов, его поддерживают широкие слои населения – от низших до самых высоких, а коммунисты представляют собой жалкую кучку в 500 человек, ратующих за диктатуру пролетариата. Компартия, по сути, – несколько ячеек, разбросанных по провинциям, да и китайский пролетариат – островок на необъятной глади крестьянского океана. О какой диктатуре речь, с кем солидаризироваться?! К тому же второй принцип Сунь Ятсена – народовластие – исключает понятие диктатуры в принципе.

К удивлению Чжан Цюбая, этот вопрос вызвал дискуссию.

– Западный принцип демократии, миньцюань чжуи, – говорил Чжан Бинлинь, советник Сунь Ятсена, – действительно исключает понятие диктатуры как таковой, но вторая часть принципа народовластия, чжицюань[46], не запрещает единоличного руководства. У нас пять основных национальностей, если не будет единого руководителя, они быстро передерутся. Слава Небу, такой руководитель у нас есть – доктор Сунь Ятсен.

– Мы живём в военное время, – продолжил Цзян Чжунчжен, недавно назначенный начальником Генерального штаба Гоминьдана. – Мы должны создать мощную армию, чтобы сломить сопротивление милитаристов и объединить Китай, сформировать общенациональное правительство. А в армии, как известно, главенствует принцип единоначалия, и мы должны ему содействовать, по крайней мере, пока идёт борьба за объединение.

– К нам приезжали представители Коммунистического Интернационала Маринг и Никольский, – напомнил Ху Ханьминь, бывший редактор журнала «Народ», пропагандировавшего идеи Сунь Ятсена, и бывший во время Синьхайской революции военным губернатором Гуандуна. – Они рекомендовали коммунистам для победы над империализмом ленинскую идею единого фронта с Гоминьданом, но те рвались направить Китай по пути большевизма. Союз с ними будет непрочным, но использовать их надо.

Ху поддержали ближайшие соратники Сунь Ятсена Ляо Джункай и Ван Цзинвэй, сторонники развития отношений с Советским Союзом.

Сунь Ятсен слушал выступления членов комитета, но на его усталом лице никаких чувств не отражалось, даже усы поникли. Казалось, он наперёд знал, кто что скажет, а, впрочем, наверное, так оно и было: он полагал, что слишком хорошо знает своих сподвижников, все их достоинства и недостатки. Он понимал, что идеальных людей нет, надо работать с теми, кто так или иначе разделяет его взгляды. Главное – чтобы они подчинялись ему как олицетворению партии и направляли все силы на возрождение Китая.

Сунь чувствовал себя больным, но нужно было собраться и завершить заседание.

– Как вы знаете, «Три принципа» основаны на понятиях западной демократии, потому что западная политическая мысль ушла вперёд на тысячи ли, и Китаю надо этот разрыв навёрстывать. Но надо учитывать и китайские традиции, поэтому к трём ветвям власти – законодательной, исполнительной и судебной, я добавил ещё две – контрольную и экзаменационную. Нам не нужна диктатура одного класса, при демократии все классы должны быть равны, но мы этого не добьёмся, пока страна разъединена. – сказал он. – Армию создавать необходимо, советники из России нам нужны. Мы должны покончить с военщиной силой оружия. Я писал Ленину, Троцкому, народному комиссару иностранных дел Чичерину, общался письменно с другими руководителями – все горячо откликаются на просьбу о помощи, в партии большевиков и советском правительстве принято решение оказать нам финансовую и военную помощь. Таким образом Советский Союз признал Гоминьдан главной силой национальной революции. Мы направим в Москву своих людей, чтобы разработать конкретные планы строительства вооружённых сил Гоминьдана. Главой нашей делегации я назначаю Цзян Чжунчжена. Цзян – наш главный военный специалист, я напишу о нём в Москву. Что касается сотрудничества с нашими коммунистами… У нас много общего по вопросам объединения страны, принцип народного благосостояния они считают социалистическим – ну и пусть считают, время покажет, кто прав. Большое расхождение по принципу национализма: они стоят на позициях интернационализма, а я, если помните, писал: «Следует развивать славу и величие ханьцев. Те нации, которые вместе с нами будут строить государство, пусть сплавятся в одной печи, вольются в ханьскую нацию и создадут такое китайское государство, чтобы его величие потрясло весь мир». – Сунь Ятсен сделал паузу, дав присутствующим проникнуться глубиной его мысли, и закончил: – С коммунистами надо работать. Они через профсоюзы привлекут к нам рабочий класс, это поможет революции.

– Да их же ничтожное количество! – воскликнул Цзян Чжунчжен.

– Когда совершалась Февральская революция, коммунистов в России было меньше тридцати тысяч, а в Октябрьской участвовало уже больше трёхсот пятидесяти, – Сунь Ятсен обвёл испытующим взглядом присутствующих. – У нас может произойти то же самое. Поэтому коммунистов будем принимать в Гоминьдан и воспитывать на наших принципах. Но межпартийные отношения исключаются.

В московскую делегацию включили двух гоминьдановцев и двух коммунистов по рекомендации нового представителя Коминтерна. Цзян дополнительно взял в свою команду Дэ Чаншуня в качестве переводчика. 16 августа 1923 года делегация покинула Шанхай и через неделю разными путями добралась до станции Маньчжурия. Нелегально, под видом торговцев, чтобы обмануть полицию Чжан Цзолиня, который был полновластным хозяином Северного Китая. Границу преодолели порознь с помощью местных мастеров по переходу с той и другой стороны. На станции Даурия зарубежных гостей встречала группа сопровождения – трое мужчин в серых плащах и шляпах. Чаншунь остолбенел, узнав среди них Сяосуна. Тот едва заметно отрицательно качнул головой, и Чаншунь догадался: они не знакомы. В кабинете начальника станции Сяосун взял слово, говорил, естественно, по-китайски:

– Уважаемые товарищи! С этой минуты вы – гости советской страны. Моё имя Ван Сяосун, я – руководитель группы сопровождения. Задача группы – обеспечить вам комфортное пребывание в Советском Союзе. По-китайски говорю только я, поэтому по всем вопросам следует обращаться ко мне. Нам предоставлен специальный вагон. В вагоне одноместные купе со всеми удобствами – прошу выбрать по своему желанию, а также – кухня и столовая. Будет обеспечено трёхразовое питание. Чай – в течение дня – можно также пить в столовой, можно в купе. В обед на каждого бутылка пива, на ужин – бутылка лёгкого китайского вина на двоих. Все обслуживающие, кроме повара, по-китайски не говорят. Повар – специалист китайской кухни. Вопросы есть?

– А по-русски вы говорите? – спросил коммунист Чжан Тайлэй.

– Естественно. Я родился и пятнадцать лет жил в России.

– Полагаю, вопросы появятся по пути. Кстати, я немного понимаю и говорю по-русски, – сказал Цзян Чжунчжен. – И у нас есть переводчик – Дэ Чаншунь.

– Очень хорошо. Что ж, тогда желаю всем нам счастливой дороги. Как говорил Великий Учитель: «Куда бы ты ни шел, иди со всей душой».

– О, вы знаете Кун Фу-цзы! – удивился гоминьдановец Шао Юаньчун.

– Я изучал «Лунь Юй».

– Коммунизм плюс учение Кун-цзы – истинный путь китайского революционера! – воскликнул коммунист Шень Динъи.

– Ну, с этим можно поспорить, – возразил Чжан Тайлэй.

– А можно без пафоса и партийных дискуссий? – брезгливо поморщился Цзян. – У нас один Учитель – Сунь Ятсен!

…Дорога до Москвы заняла восемь длинных и скучных дней. После первого же ужина (подавали чуньцзюань, блинчики с начинкой из грибов шиитаке, и гунбао цзидин, жареные куры с арахисом, к ним бутылка хуанцзю, двадцатиградусного фруктового вина) Цзян позвал в своё купе Чаншуня и показал бутылку крепкого байцзю[47]:

– Попросил у Ван Сяосуна. Мы с ним, оказывается, тун синь[48].

Чаншунь сходил к себе, принёс пакет жареного арахиса:

– Запасся в Харбине на всякий случай.

Цзян, с удовольствием попивая из маленькой рюмочки ароматное байцзю, спросил Чаншуня:

– Как, по-твоему, нас принимают?

– Скажу честно: не ожидал. Страна в полной разрухе, а тут всё на высшем уровне.

– Ну, для избранных всегда деликатесы найдутся.

– Думаешь, мы – избранные?

– Думаю, России очень нужен Китай в борьбе с международным империализмом. Поэтому она будет помогать нашей революции всеми силами. А мы должны пользоваться ею очень умело и осторожно, чтобы не впасть в зависимость.

– Ты, старший брат, становишься политиком, и я верю: станешь великим человеком. Я пью за тебя!

– Спасибо, брат! Держись меня, и я тебя не забуду.

Они чокнулись рюмочками, выпили, и Чжунчжен обнял Чаншуня. Отстранился и вдруг хохотнул. Чаншунь удивился:

– Ты – чего?

– Я подумал, – давясь смехом, сказал Цзян, – что вы теперь с женой-коммунисткой – одна семья. В полном согласии с политикой Сунь Ятсена.

Чаншунь тоже рассмеялся, но смех его был безрадостным:

– Я уже не знаю, есть ли у меня семья. В Харбине заскочил на минутку домой, чуть не замёрз. Ни любви, ни ласки. Когда был в Японии, у меня была любовница, японка. Страстная! Она хотела, чтобы я остался с ней.

– Богатая?

– Ну-у… небедная.

– Вот и оставался бы. У меня тоже есть японка-любовница. К сожалению, небогатая. Были и другие… да и сейчас есть. Мужчине нельзя быть долго без женщины. Правда, меня женили, когда мне было всего четырнадцать. Мать настояла. Жене девятнадцать, всё при ней, и лицо, и грудь, пышная такая! Но я не стал с ней спать, я хотел учиться. И только через восемь лет мать потребовала, чтобы я выполнил супружеский долг. Ей, видите ли, нагадали: если Фумэй – это моя жена – в определённый срок забеременеет, то сын – мать была уверена, что будет именно сын, – станет главой государства. Представляешь? Даже имя ему заранее выбрала – Цзинго![49] – Чжунчжен хохотнул. – Долг я выполнил, мальчик родился, так что будущему правителю Китая уже тринадцать лет. А я развёлся. Привык отдыхать в борделях.

– Я не хожу в бордели, у меня трое детей. Я их люблю. И жену люблю… и Амайю люблю! – последние слова Чаншунь почти выкрикнул и закрыл лицо руками.

В вагоне было тихо, только под полом равномерно стучали колёса на стыках рельсов. Некоторое время в купе царило молчание. Цзян с удивлением разглядывал друга с опущенной головой. Наконец сказал:

– Как я понимаю, Амайя – та самая японка?

– Амайя Кобаяси, – Чаншунь поднял голову. – «Вечерний дождь в маленьком лесу».

– Я знаю японский. А ещё понял, что ты признался жене в своей, так сказать, измене. – Чаншунь кивнул. – Ну и дурак! Ты же знаешь, в китайской традиции важно иметь наложниц, и это правильно: наложницы могли родить здоровых детей. Цинские императоры имели сотни наложниц. И ты бы привёз свою Амайю. – Цзян откровенно захохотал. – Вот бы твоя жена обрадовалась!

– Ага, нам только наложницы не хватает, – с вызовом сказал Чаншунь и в этот миг вдруг вспомнил Янь Ён с козой Байсюэ, которую он звал Белоснежкой. Кем была для него Ён, отдавшая раненому солдату свою невинность? Кем угодно, только не наложницей! А как назвать эту недолгую связь? Они же совсем чужие!

– Кстати, одна из них стала лучшей императрицей, – посерьёзнел генерал. – Если бы не Цыси, Китай до сих пор прозябал бы в качестве средневековой колонии европейцев.

– Только сын её оказался никудышним императором.

– Он слишком любил удовольствия. Я бы на его месте все силы приложил, чтобы избавить народ от мучений, стать настоящим «отцом нации». – Чжунчжен поймал иронический взгляд Чаншуня и резко сменил тему. – Да, всё забываю тебя спросить: ты знаешь, что твоя жена была переводчицей в нашей делегации на съезде в Москве? Так что вы оба оказались партийными переводчиками. Она даже преподнесла подарок Ленину.

– Она ничего об этом не писала, – хмуро сказал Чаншунь. – А при встрече было не до того.

– Правильно, что не писала. Чжанцзолиньская охранка читает письма, её бы сразу арестовали. – Цзян разлил по рюмочкам остатки байцзю. – Давай выпьем последнюю стопку за твою Цзинь. Она хоть и коммунистка, но достойная женщина: работает, воспитывает трёх детей, занимается нелегально партийной работой и терпеливо ждёт мужа, солдата великой революции. Да-да, ждёт. Извини, что-то от меня понесло пафосом. Ладно, на закуску: что можешь сказать о Ван Сяопине? Что, по-твоему, он делает у русских?

Чаншунь пожал плечами:

– Служит революции. Я где-то читал, что сотни тысяч китайцев участвовали в гражданской войне в России.

– И не только на стороне красных. – Цзян покрутил в пальцах рюмочку и со вздохом поставил её на столик. – Нам это ещё предстоит испытать.

– А мы, то есть Гоминьдан, красные? – осторожно спросил Чаншунь.

– Мы – розовые в крапинку, – усмехнулся генерал. – Пока такие, а там посмотрим.

– Куда кривая выведет?

– Я хочу нашу кривую вывести туда, – Цзян показал на потолок. – К единой Поднебесной. И выведу!

Глаза его сверкнули. Чаншуню даже показалось – жёлтым огнём, как у тигра. А ведь он, и верно, затаившийся тигр. Талантливый военный стратег, а у Суня на вторых, если не третьих, ролях, ниже тех же Ху Ханьмина и Ляо Джункая, от которых, кроме громких слов, никакого толку. Ему стало жалко друга: как, должно быть, он страдает от такой несправедливости! А что делать, чем помочь?! Сунь Ятсен – глава партии, «Отец революции»… Как он писал? «Подчинение мне – это подчинение революции, за которую я выступаю. И если вы участвуете в моей революции, вы должны, естественно, подчиняться мне». Во всех речах его сквозит, что мнит он себя на небе, а выше неба не будешь.