Делегация Гоминьдана прибыла в Москву в воскресенье, 2 сентября. На Ярославском вокзале её встречали работники Народного комиссариата по иностранным делам и большая группа москвичей с красными флагами и транспарантами, которая кричала лозунги и «ура», не переходя линию оцепления из милиционеров в белой форме. Гости приветственно помахали руками, сели в многоместный автобус и поехали, как пояснил Ван Сяосун, в Первый Дом Советов, общежитие для советских и партийных функционеров – там им предстояло жить всё время пребывания в СССР.

Своих подчинённых Ван отпустил, но сам остался с делегацией.

– Я впервые в Москве, – пояснил он, – так что тоже как бы в делегации. Тут нас будут обслуживать другие люди.

– Мы остаёмся под опекой чекистов, – вполголоса сказал Чжунчжен Чаншуню.

– Это плохо?

– На излишнюю вежливость не обижаются[50], – усмехнулся генерал. – Кстати, не удивляйся, если услышишь, что меня тут называют Чан Кайши. Так моё имя прочитали в Европе, а русские всё берут из Европы. Тот же марксизм взяли, как будто нет своих мудрецов.

Два дня китайских гостей возили по Москве, знакомили с Кремлём, с красивыми старинными соборами, с только что открывшейся Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставкой у подножия Воробьёвых гор. Выставка произвела на них колоссальное впечатление как количеством павильонов (больше сорока), так и разнообразной их архитектурой. Чан Кайши (будем теперь так его называть) был в полном восторге.

– Да, русские коммунисты – прекрасные организаторы! – говорил он представителю дирекции выставки, который проводил экскурсию. – Страна после гражданской войны в руинах, а вы сумели заглянуть в будущее, показать цель, к которой надо стремиться. У вас есть чему поучиться не только в военном деле. Мы в Китае обязательно используем опыт вашей новой экономической политики.

– Значит, не всё русские берут в Европе? – ехидно спросил Чаншунь. – Кое-чему весь мир могут поучить.

– Могут, – неожиданно охотно согласился Кайши. – И многое смогут, если их не погубит пресловутая диктатура рабочего класса.

– При чём тут диктатура пролетариата?

– При том, что диктатура класса – пустые слова. Диктатура должна быть единоличная, чтобы железной рукой вести классы к выбранной цели. Тогда будут зримые результаты.

Сяосун слышал этот и другие разговоры. Слышал, наблюдал и запоминал: вечером он должен был представлять отчёт в ГПУ, на Лубянку. Его туда привезли сразу же по приезде в Москву, доставили в кабинет высокого, судя по знакам различия, чина, которому он доложил о задании, полученном в Читинском отделе ГПУ, и выполнении его. Передал записи разговоров.

– Давно в органах? – спросил начальник.

– С двадцатого в Госполитохране, с января этого года – в ГПУ.

– Должность?

– Агент первого разряда. Секретный сотрудник по особым поручениям.

– Что ж тебя, секретника, назначили на такое простое дело?

– Считаю, что моё задание серьёзное. Чан Кайши метит в диктаторы, за ним нужен особый глаз.

– Тебе известно, какое задание ему дал Сунь Ятсен?

– Из разговоров в поезде я понял, что Гоминьдан предлагает план по силовому объединению Китая и организации военной базы во Внешней Монголии.

Начальник задумался, лицо нахмурилось, почему-то недовольно спросил:

– У тебя есть семья?

– Жена и трое детей – два сына и дочь. Живут в Пекине.

– А почему не в Союзе? – ещё более хмуро спросил начальник.

– Меня могут послать в Китай. Семья там – это удобно.

– А вот это очень интересно! – лицо начальника посветлело. – Мы подумаем, как тебя использовать в Китае. А пока работай с Чан Кайши. И ежедневный доклад мне на стол!

Первые официальные встречи делегации были в наркомате иностранных дел: сначала с заведующим Восточным отделом Духовским, а затем и с наркомом Чичериным. Чан не знал, что, пока они были в пути, Сунь Ятсен написал письма Ленину, Троцкому и Чичерину, в которых дал самую превосходную характеристику своему посланцу, назвав его своим представителем, заслуживающим доверия, начальником штаба, имеющим большой авторитет. «Он может работать от моего имени», – резюмировал глава Гоминьдана. У Чана на глазах выступили слёзы, когда он прочитал письмо Чичерину, которое ему показал Духовский, – он не ожидал такого признания от человека, перед которым преклонялся всю свою сознательную жизнь. Духовский же после встречи с ним докладывал наркому: «Чан Кайши принадлежит к левому крылу Гоминьдана, один из старейших членов партии, известен в Китае как один из образованнейших людей».

Чан и впрямь старался показать себя чуть ли не большевиком: выступал на встречах и митингах, заявляя, что гоминьдановцы готовы умереть в борьбе с империализмом, пел «Интернационал», кричал «ура». Правда, когда ему предложили вступить в компартию, уклонился, сказав, что должен посоветоваться со «старшим братом» Сунь Ятсеном.

После Чичерина были беседы с секретарём ЦК РКП(б) Рудзутаком, заместителем Троцкого в Реввоенсовете Склянским и главкомом Красной армии Каменевым, встречи в военных училищах, пехотном полку и Коммунистическом университете трудящихся Востока, экскурсии в Петроград и Кронштадт. Однако Чана волновало одно – как советские руководители воспримут разработанный лично им план военных операций в Китае, а с этим что-то не ладилось.

Основой плана было создание военной базы на территории Внешней Монголии, которая, по сути, давно уже отделилась от Китая, хотя ни милитаристская Китайская республика, ни Гоминьдан не хотели это признавать. К тому же в Монголии находились советские войска, изгнавшие белогвардейские отряды генерала Унгерна, и руководство СССР собиралось через Монголию продвигать на юго-восток идеи мировой революции. Помощь Гоминьдана в столь грандиозной операции была сомнительной. Всё это вместе делало нежелательным присутствие китайских войск в Монголии. Кроме того, в Германии разразилось восстание рабочих, организованное Коминтерном, а в российской компартии развернулась дискуссия между группировками Троцкого («левая оппозиция») и Сталина, отражавшая борьбу за власть, поскольку Ленин был тяжело болен. Проблемы Китая отодвинулись на задний план, и это сильно обидело Чан Кайши.

Однако революция в Германии провалилась, «левая оппозиция» Троцкого потерпела поражение, и советские руководители снова вспомнили о китайских гостях. Военный план Сунь Ятсена и Чан Кайши отклонили, предложив направить силы на политическое воспитание масс, но обещали помочь военными специалистами, оружием и деньгами.

Чан еле сдерживал свою ярость: он относился к плану, как к своему детищу, работал над ним сутками, забывая о сне и еде, а тут такое равнодушие, даже больше – пренебрежение, и от кого?! От людей, которые могли его мечты претворить в жизнь! Могли, но не захотели!

– Они же ничего не знают о Китае, а поучают, как нам поступать, – бушевал Чан, закрывшись в своём номере вместе с Чаншунем. Он раздобыл бутылку байцзю и уже выпил почти всю, в то время как Чаншунь едва пригубил свою порцию в гранёном стакане. – Сколько высокомерия, как будто они – небожители, а мы – обезьяны! Разве не так?!

– Я бы не назвал их тон высокомерием. – Чаншунь не пытался пригасить благородный огонь старого друга: он впервые видел его таким и не знал, что делать. Но и кривить душой ради его успокоения не мог – не умел лицемерить. – Да, они не знают нашей специфики, но у них есть свой опыт, и они пытаются нам его передать. Как учитель передаёт ученикам свои знания. Конечно, самые лучшие мысли – твои собственные, самое лучшее чувство – взаимное[51], однако будь к ним снисходительней: они же нам хотят помочь.

– Ты думаешь?! – расхохотался Кайши. – Какой же ты наивный! Мы им нужны как дрова для печи – чтобы разжигать мировую революцию, в которой они хотят быть главными. Мировая диктатура пролетариата – с ума сойти! Ты знаешь «Интернационал»? Там есть слова: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем». Кто был ничем – это раб, и этот раб станет всем?! Властителем Неба?! Мы-то знаем, что нет страшней тирана, чем раб, дорвавшийся до власти. Вспомни ихэтуаней! Вспомни тайпинов![52] Реки крови, горы трупов! Вот их цель, их государство всеобщего благоденствия!

– Но ты же сам провозглашаешь, что Российская компартия сестра Гоминьдана.

– А что я должен говорить, если нам позарез нужно хорошее оружие, нужны деньги и военные инструкторы? Нам нужна армия, которой у нас нет! Сунь обращался к американцам, французам, англичанам – все отказали! А русские дают, и мы возьмём! Строить тайпин тянь го[53] будем мы!

Чан Кайши добился встреч с Троцким и Сталиным.

Троцкий на просьбу Чичерина принять Чан Кайши откликнулся вяло:

– Георгий Васильевич, с ним уже встречались Склянский и Каменев, а я болен.

– Ну, Лев Давидович, выскажите ему ваше мнение о плане. Мы его обидели невниманием, а с Китаем надо дружить.

– С каким Китаем?! Сунь сидит на юге и бодается с каким-то там местным милитаристом. Ему до Пекина, как до неба! План военных операций я видел – фантастика! Армии-то нет, и не будет, пока не будет обученных командиров.

– А всё-таки, Лев Давидович…

– Ну, хорошо… пусть подъедет завтра к десяти часам.

Троцкий принял Чана в больнице, лёжа в постели. Чан сразу выразил восхищение его работой по созданию Красной армии. Тот был польщён, однако план раскритиковал и сказал:

– Чтобы армия была боеспособна, её командиры и бойцы должны быть политически грамотными, они должны знать, за что отдают свои жизни. Нужна грамотная агитация. Одна хорошая газета и десяток талантливых агитаторов могут стоить больше, чем дивизия. А у вас, дорогой друг, этот вопрос совершенно упущен.

– Но вы сами железной рукой наводили порядок в дивизиях и армиях. Безо всякой газеты. Вас боялись больше, чем огня.

– У меня были агитпоезда, которые выпускали листовки и газеты, ставили маленькие спектакли, в которых доходчиво рассказывали бойцам, за что они идут в бой. Поэты писали стихи, самодеятельные композиторы сочиняли песни, частушки…

– Частушки? Что это?

– Это смешные куплеты про белогвардейцев, буржуев. Хорошая частушка – как снаряд по врагу!

Троцкий приподнялся и неожиданно пропел хрипловатым тенором:

– Очень хорошая частушка! – похвалил Чан Кайши, когда Чаншунь с грехом пополам перевёл содержание. – Я всё понял.

Троцкий внимательно посмотрел на него, кивнул и сказал:

– Военспеца я вам пошлю самого лучшего. Блюхера Василия Константиновича. Он организует военную школу. Будете готовить своих офицеров. И тогда сможете начать боевые действия не в Монголии, а на своей территории.

Выйдя на улицу, Чан смачно плюнул под колёса ожидавшей машины.

– Ты чего? – Чаншунь с беспокойством заглянул ему в лицо.

– Частушка очень понравилась, – процедил сквозь зубы Чан.

Чаншунь не представлял, чего Кайши хочет от Сталина, ведь этот человек был Генеральным секретарём Российской компартии, следовательно, занимался чисто партийными делами, то есть агитацией, пропагандой, политическим воспитанием масс, а такие дела Чана не интересовали. Но, наверное, Чаншунь ошибался. Чан подробно рассказал Сталину о борьбе Сунь Ятсена и Гоминьдана за революционное объединение Китая – Сталин выслушал, не перебивая, не задавая вопросов, лишь попыхивал ароматным дымком из кривой трубки. Потом заключил:

– Сила оружия в хороших руках может сделать очень много, когда есть вождь-герой, одно имя которого поднимает массы в бой. Мы думаем: ваш вождь Сунь Ятсен известен и авторитетен пока что в узком кругу, среди людей более или менее образованных, которые понимают его идеи и готовы бороться за них или против них. Однако он – не герой в народном понимании. Широкие массы рабочих и крестьян о нём знают мало и не понимают, за что они должны отдавать свою жизнь. Это им надо разъяснять терпеливо и доходчиво. Когда идеи овладевают массами, они становятся непобедимы. Мы вам дадим деньги и оружие, разумеется, сколько в наших силах, но мы считаем, что ваша партия должна опираться главным образом на широкие массы трудящихся. Работайте в этом направлении, не забывая о силе оружия, и вы победите.

– А что самое главное в партийной жизни, товарищ Сталин? – спросил Чан Кайши.

Сталин помолчал, искоса поглядывая на терпеливо ждущих гостей, потом усмехнулся в усы и сказал:

– Наш опыт показывает: на всех ключевых постах должны быть надёжные люди. И не только в партии.

– Ты заметил разницу между Троцким и Сталиным? – спросил Чан, когда вечером они сидели в номере Кайши за бутылочкой байцзю.

– Да вроде нет, они же говорили об одном и том же.

– Да, об одном, но как говорили!

– Как? Ты не темни, Кайши, я – человек простой, солдат, а не политик. Моё дело – винтовку в руки и в бой!

– А ты пошёл бы в бой, не зная идей Сунь Ятсена?

– Против русских – да, за одно лишь побоище в Благовещенске.

– Ты так ненавидишь русских?

Чаншунь задумался, медленно осушил рюмочку байцзю и покачал головой:

– Даже не знаю, что сказать. Сейчас заглянул в себя, а там пусто: всё выгорело. Двадцать три года прошло.

– Время лечит, – усмехнулся Чан, разливая напиток. – Но вернёмся к нашим баранам.

– К каким баранам? – сразу не понял Чаншунь, но тут же догадался: – А-а… Ну, и чем они отличаются?

– Ты не заметил? Троцкий всё время говорил: я, я, у меня, моё, со мной. А Сталин: мы, мы, наши. И оба реально рвутся к власти. Ленин наверняка скоро умрёт, вот они и устраивают дискуссии: кто кого прижмёт к стенке. Только Троцкий надеется на свой авторитет и армию, а Сталин – на большинство в партии.

– И кто, по-твоему, победит?

– Вот и посмотрим.

– А ты? Кого бы выбрал ты?

– Я? – Кайши одним глотком опустошил свою рюмку, набрал горсть жареного арахиса, отправил в рот и захрустел вкусными орешками. Чаншунь ждал. Генерал покончил с закуской и посмотрел в окно – вечерняя заря окрасила башню и стены Кремля в боевой оранжево-красный цвет. – Я бы выбрал себя.