Ивана Саяпина «взяли» декабрьским вечером во время традиционной пятничной прогулки возле дома, где жила Цзинь. Эти прогулки начались с той поры, когда он увидел в окне третьего этажа силуэт женщины, остро напомнившей ему Цзинь. Неделями Иван был занят допоздна – идея Толкачёва создать охранное агентство оказалась весьма плодотворной: от заказов не было отбоя – и только по пятницам мог позволить себе пройтись несколько раз напротив притягательных окон. Зимой это случалось после семи часов, летом – после десяти, каждый раз в сумерках: он не хотел никому «мозолить глаза». Со временем такие прогулки стали для него необходимостью, чем-то вроде кокаина, которым увлекались многие знакомые офицеры. Ему хотелось думать, что там, на третьем этаже, действительно живёт Цзинь, он мечтал о встрече с ней, но в то же время боялся так, что становилось стыдно: казак, боевой офицер, побывавший на трёх войнах, дважды чуть ли не смертельно раненый, но никогда не прятавшийся от опасности, а ведёт себя, как желторотый юнец, впервые влюбившийся в красавицу-незнакомку. Казалось бы, чего проще – подняться на третий этаж, позвонить и увидеть, кто откроет дверь. Если не Цзинь, всегда можно сказать, что ошибся квартирой. А если она, что тогда?! От одной мысли об этом его прошибал холодный пот. Однажды Иван, выходя от Толкачёва, у которого бывал всего-то пару раз, спросил у консьержа, кто живёт на третьем этаже. Тот, стоя по стойке смирно, ответил коротко:

– Госпожа Дэ, ваше благородие.

– Дэ? – удивлённо переспросил Саяпин. – Всего одна буква «Д»?!

– Никак нет, две буквы: Дэ-э.

– Понял. А что ещё можешь сказать?

– Ничего. Не имею права.

– Даже так? – Иван подал бумажку в пять иен.

Консьерж взятку не принял:

– Не могу, ваше благородие. Служба!

Иван посмотрел в голубые выцветшие глаза старика, явно бывшего казака (хотя… разве казаки бывают бывшими?), и убрал деньги.

– Служба есть служба! Ты прав, старина.

Каждый раз, вернувшись с прогулки, он прятал глаза от Насти и начинал усиленно тетешкать пятилетнюю Оленьку или заводить «мужской разговор» с Кузей, когда тот навещал родителей. Сын окончил епархиальное училище и был рукоположен в одну из двадцати православных церквей Харбина – в новопостроенный Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он не уставал молить Господа о ниспослании наказания большевикам за их злодеяния, и «мужской разговор» с отцом всегда у него так или иначе вертелся вокруг бойни в Благовещенске после разгрома земской власти Алексеевского-Гамова.

Кстати, отошёл ли Гамов действительно от активной борьбы с большевиками и вернулся к учительству, преподавая в одной из русских школ историю и математику, Иван не знал. Да, честно говоря, и не интересовался. Он ни разу не видел его, но, оставаясь членом «Союза Амурского казачьего войска в Маньчжурии» и бывая на собраниях, нередко слышал порицания бывшего атамана от его сотоварищей: мол, бросил, струсил, перекинулся и тому подобное. Иван никогда не спорил с этими досужими суждениями, хотя знал тёзку с детства и мог бы поведать, каким упорным Ванька Гамов бывал в драках, никакая кровь не останавливала его. Он не мог вычеркнуть его из своей жизни, но надеялся, что их пути уже не пересекутся.

Оказалось, надеялся напрасно.

В очередную пятницу, 28 декабря, в половине седьмого, Иван, как обычно, покинул контору агентства и направился на Бульварный проспект. Настроение было приподнятое: накануне ему приснилось, как они с Цзинь миловались на своём месте, и ничто и никто не нарушали их блаженство. Такого сна не случалось очень давно, Иван увидел в этом добрый знак и неожиданно для себя решил подняться на третий этаж и выяснить, кто же там живёт. Однако не стал спешить, прошёлся по привычному пути, поглядывая на розовые окна, в одном из которых зажглись ёлочные огоньки. Зажглись и через мгновение погасли – видимо, там опробовали новогоднюю иллюминацию. А спустя две-три минуты он увидел в окне первого этажа, как в вестибюль дома сбежали по лестнице парень с девушкой, что-то спросили у консьержа и со смехом выскочили на улицу, начали перебрасываться снежками. Один, метко брошенный девушкой, сбил с парня шапку-ушанку, и в свете уличного фонаря Иван увидел золото кудрявых волос. Сердце Ивана остановилось и упало куда-то в низ живота. Лицо опахнуло жаром.

СЯОПИН! СЫН!!

Не соображая, что делает, Иван, протягивая руки, шагнул на мостовую, намереваясь перейти улицу. Взвизгнув тормозами, путь ему перекрыл автомобиль, из него выскочили двое, скрутили Ивана, затолкали в машину, и она, снова визгнув колёсами, помчалась по проспекту.

Сяопин и Мэйлань – а это были они – удивлённо проводили глазами стремительно удалявшийся экипаж.

– Сдаётся мне, что это было похищение, – сказал Сяопин.

Мэй подняла из снега шапку Сяопина, отряхнула и нахлобучила на его кудрявую голову:

– Скажешь тоже! Может, шпиона поймали.

– Может, шпиона. А может, бандитские разборки. Ты заметила, этот, которого увезли, – одноглазый? Не иначе, главарь шайки!

– Пошли уж, зоркий ты мой! Такая погода чудная – только гулять!

Мэй взяла Сяопина под руку, и они не спеша пошли по проспекту. Говорили о делах насущных: будущей весной предстояла защита дипломов, затем поиски места работы. Устроиться в Пекине было нереально: места учителей в школах и гимназиях прочно заняты.

– Вот поэтому, – сказал Сяопин, – надо последовать совету мамы и прошерстить местные учебные заведения. Включая школы и училища в зоне КВЖД.

– А где жить? – в вопросе Мэй явственно прозвучало возражение. – Согласись, у твоей мамы будет тесно: Госян уже четырнадцать, Цюшэ – девять, – им нужны отдельные комнаты, а тут ещё и мы! Может, поедем в Шанхай, к моим родителям? У них отличный дом, да ты и сам его видел.

– Дом шикарный, – согласился Сяопин, – а как с работой? Думаешь, в Шанхае с ней легче? А в зоне КВЖД учителям дают квартиры.

– А в Шанхае тепло! – лукаво блеснула глазами Мэйлань.

– Не буду спорить, хотя мне Харбин больше по душе.

– Это потому, что ты наполовину русский! – Мэй откровенно засмеялась. – Русские живут под холодным небом, они – варвары. А мы, ханьцы, живём под тёплыми небесами, которые нас оберегают. Мы – народ цивилизованный!

– Что же ты, цивилизованная, живёшь с варваром?

– Ну, во-первых, ты – варвар лишь наполовину, во-вторых, я тебя люблю, в-третьих, человек – самое ценное, что есть между небом и землей[45]. А ты – мой человек. Самый ценный!

Мэй выдернула руку из-под руки Сяопина, пробежала вперёд и начала швыряться снежками. Звонкий смех её, рассыпаясь на мелкие звёздочки, закружился вместе с начавшимся снегопадом.

– Ты посмотри, какая красивая зима! – крикнул Сяопин, любуясь подругой, которая в светлой шубке и такой же шапке сама была похожа на большую снежинку.

Прохожие останавливались и провожали взглядами весёлую взбалмошную пару, свалившуюся неизвестно откуда и убегающую неизвестно куда. И думали: какие же они счастливые, эти юные создания, пока не знающие забот и тягот жизни!

Им никуда не надо было спешить. Цзинь пригласила их отметить вместе русский Новый год. Китайский год зелёной крысы должен был наступить 5 февраля, ждать его показалось невмоготу, от Чаншуня давно не было писем, зато всё чаще вспоминался Иван Саяпин (Цзинь почему-то казалось, что он тут, в Харбине, где-то неподалёку), а главное – очень уж соскучилась по старшему сыну и жене его невенчаной, вот и пригласила. Конечно, это было несправедливо по отношению к Фэнсянь, которая оставалась одна с детьми (от Сяосуна тоже не было вестей), но та вроде бы собиралась навестить родителей, или наоборот, родители намеревались приехать в Пекин – в общем должны были вскоре встретиться, и это немного смягчало чувство вины перед невесткой. Для оправдания приглашения Цзинь напомнила, что она крещёная, и её можно называть Евсевия, но лучше – Ксения, а потому русский Новый год как праздник вполне годится.

Сяопин и Мэйлань сдали последние экзамены, утвердили в деканате темы дипломов и с чистой совестью прикатили в Харбин. В первый же вечер пошли прогуляться по Бульварному проспекту и стали случайными свидетелями то ли похищения, то ли ареста неизвестного одноглазого человека. Однако это не произвело на них особого впечатления и через три-четыре квартала событие благополучно забылось. Знал бы Сяопин, что вдаль по проспекту унеслась не машина, а вероятность встретиться с родным отцом!

…Ивана привезли в какой-то дом в Старом городе. Он понял это, когда по путепроводу пересекали железную дорогу, потом петляли по переулкам. Всю дорогу его спутники молчали, и Иван не навязывался с вопросами. Придёт время – всё скажут.

Привезли, пригласили выйти. Вежливо попросили, без насилия, не сравнить с тем, как усаживали в машину.

Иван вышел, осмотрелся. Тёмный двор, двухэтажный дом с чёрными окнами, в двух окнах – электрический свет. Людей не видать и не слыхать.

– Пройдёмте, господин есаул, – показал рукой в темноту один из спутников.

Ишь ты, «господин есаул»! Уже два года Иван не слышал такого обращения. Похоже, от него чего-то хотят по военной части.

В комнате, ярко освещённой электричеством, находились двое мужчин в цивильной одежде, но по выправке явно люди военные. И точно, одного он узнал – бывшего заместителя атамана Амурского казачьего войска генерала Сычёва. Второй тоже кого-то смутно напоминал, но кого именно – вспомнить не успел. С его приходом оба встали и представились:

– Генерал-лейтенант Сычёв… Генерал-лейтенант Вержбицкий…

Ну точно, Вержбицкий! Григорий Афанасьевич. В 22-м командовал всеми белыми войсками на Дальнем Востоке. Иван видел его всего однажды в Сахаляне, когда уже уволился из Амурской военной организации и собрался уехать в Харбин. Цепкая память сохранила суровый облик генерала.

Иван тоже хотел представиться, но Сычёв сказал:

– Мы знаем, кто вы, Иван Фёдорович. Прошу садиться, – и указал на один из четырёх стульев у продолговатого стола, накрытого белой скатертью с красным русским орнаментом по краям. На столе стоял пышущий теплом самовар, вокруг которого расположились заварник, сахарница с колотым сахаром, чайные приборы и плетёнки с маковыми баранками.

– Благодарю, господа генералы, – не садясь, сказал Иван, – но прежде прошу объяснить, почему меня хватают на улице как преступника, едва не выламывая руки, и везут неизвестно куда.

– Вас приглашали обычным порядком, но вы не реагировали, – желчно ответил Вержбицкий.

Действительно, вспомнил Иван, в контору агентства приходили странные письма, похожие на повестки в суд, он их выбрасывал в корзину.

– А почему я должен был реагировать на непонятные бумажки? Из АВО уволился, никому ничего не должен, я – свободный человек в свободном мире. Или не так?

– Не так, – сказал Сычёв. – Да вы садитесь, садитесь. Выпьем чайку и поговорим.

Иван, поколебавшись, сел. Чай себе наливать не стал, а генералы нацедили в чашки кипятку, добавили заварки, аромат которой заставил трепетать ноздри, дружно пригубили напиток и дружно отставили чашки. Иван с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Ну, вот что, – сказал Сычёв, – не будем вокруг да около. Нам требуется ваш военный опыт девятнадцатого-двадцатого годов, то есть опыт войны с партизанами. Вы, полагаю, слышали о втором съезде антибольшевистских сил, который постановил развернуть новый этап борьбы с антинародной советской властью.

– А чем это постановление отличается от решения съезда в феврале двадцать первого года? – с долей ехидства спросил Иван. – Там, помнится, даже собирались свергнуть советскую власть в Амурской области. Силами семёновцев, каппелевцев и японцев.

– Тогда это было нереально, потому что область была «Красным островом», то есть за Советы, а теперь ситуация изменилась в лучшую для нас сторону.

– Это – как? – искренне удивился Иван. – Я не очень интересуюсь политикой.

– Напрасно, господин есаул. Иначе вы бы знали, что вчерашние красные партизаны сегодня очень недовольны советской властью и готовы с ней бороться. Да, новая экономическая политика Ленина, так называемый НЭП, отменила продразвёрстку, разрешила продавать излишки сельхозпродукции, но осенью этого года Дальревком – думаю, вы знаете, что это за зверь – на четверть увеличил продовольственный налог и потребовал его уплаты в кратчайшие сроки. Естественно, сельчане это сделать не смогли, и большевики вернулись к прежним своим методам: стали проводить реквизиции, то есть отнимать заработанное тяжким трудом. Сельчане начали сопротивляться – пошли аресты, суды, избиения, и очень быстро, как говорил Ленин, стала вызревать революционная ситуация.

– Понятно, – сказал Иван, – но я тут при чём?

– Село готово взяться за оружие. Нужна наша помощь, наше руководство. Освобождение России от ига большевиков начнётся с Амурской области. Мы готовим отряды. Вы должны возглавить один из них.

– Э, нет. Я своё отвоевал. Мне семью кормить надо.

– Ты, есаул, присягу давал, – сурово сказал Вержбицкий.

Иван взглянул на угрюмое лицо генерала и усмехнулся:

– Я присягу давал служить Царю и Отечеству. Царя давно нет, Отечества – тоже. Теперь служу семье. У меня дочке пять годков и жена больная. И вообще: кто вы такие, чтобы говорить мне о присяге? Генералы? Где ваши армии, господа генералы? Что ж вы ловите на улицах раненых-перераненых отставников? – Иван встал и закончил: – Разговор окончен. Честь имею!

Иван направился к двери, она распахнулась, и перед ним появился Гамов Иван Михайлович, собственной персоной. Вот стоило его вспомнить, подумал Иван, как он тут как тут. Чёрт из табакерки!

Сычёв сказал за спиной:

– Есаул Саяпин, вернитесь и сядьте! Разговор не кончен. Мы хотели по-хорошему. Теперь видим: говорить вам о возрождении Отечества бесполезно: чашка риса на чужой земле вам дороже Родины.

Иван дёрнулся – возразить, но понял, что слушать его не будут, и счёл за лучшее изобразить смирение, вернулся и сел. А Сычёв продолжал:

– Давайте по порядку. Кто мы такие? Мы – руководители Амурской военной организации и Восточного казачьего союза, в состав которой входит и Амурская станица, в которой вы – почётный казак. Поэтому имеем полное право говорить вам о присяге, по крайней мере, Отечеству, с которым мы вынужденно временно расстались. Вы кормите семью – прекрасно, все мы этим заняты, однако находим время и для большего. Вы отвергаете присягу – тогда вам придётся кормить семью из других источников, потому что мы закроем ваше агентство, имеем такие возможности. Вас также выселят из занимаемой квартиры, так как она нужна хозяевам, Обществу заамурских офицеров, а вашу дочку отчислят из детского сада, принадлежащего КВЖД. Кстати, сына вашего могут лишить сана и места служения.

Сычёв говорил, а Вержбицкий пристально, прямо-таки пронизывающе смотрел на Саяпина. Гамов продолжал стоять у двери.

Ивана прошиб холодный пот: он ожидал чего угодно, вплоть до угрозы физической расправы, но не такого последовательного давления на самые уязвимые и, как оказалось, болезненные точки. Но Сычёв не закончил, главное приберёг, чтобы уложить наповал:

– Вы, есаул, видимо, забыли, кто убил ваших самых дорогих людей: отца и мать, вашего легендарного деда, который знал самого графа Муравьёва-Амурского. А убила их та самая народная власть, которая сегодня давит народ.

– Достаточно, Ефим Григорьевич, – сказал Вержбицкий. – Есаул всё прекрасно понял и принимает наше предложение.

– Это так? – спросил Сычёв.

Иван посмотрел на Гамова:

– Ты тоже с ними?

Гамов кивнул.

– Будет рейд – пойдёшь со мной.

– Ну, это – как прикажут.