– Ульяна, Ульяна, вставай! – кто-то сидел рядом со мной на диване и тряс меня по плечо.

«Господи помилуй, кто это?»– сквозь сон, думала я.

– Времени – восемь утра, – еще не открыв глаза, услышала я голос Смирнова.

– Как восемь? Мы же не успеем из лагеря вернуться! – подпрыгнула я и немедленно завернулась в одеяло. – Халат, дай мне мой халат. Ты на нем сидишь.

Смущенный Димка встал с дивана и вышел из гостиной.

Собирались мы не то, чтобы быстро, а очень быстро. Все мои ночные страхи о неловкости ситуации развеялись. Утренняя толкотня возле ванной, скоростное переодевание в чужой квартире, под шутки подгоняющего меня Смирнова, казалось, напрочь, растопили мою неуверенность. Димка не то, что бы словом, он и взглядом не напомнил про то, как его романтический порыв был не оценен мной.

Смирнов снова рвался приготовить завтрак, но взглянув на часы, ограничился кофе. Правда мою порцию, пока я была в ванной, заботливо перелил в термостаканчик и вручил в машине.

– Ночью в квартиру залезть не пытались. Печально, но факт. Ребята отзвонились, но охрану не сняли, на всякий случай. Вдруг субботнее утро, по мнению нашего негодяя, больше располагает к проникновению в квартиры, – рассказывал Димка по дороге к Максу.

До этого он успел сгонять в шиномонтаж, и пока я набирала в магазине два огромных пакета гостинцев и пару упаковок с водой для сына, ему залатали колесо.

Всю поездку до лагеря Смирнов не ехидничал, а опять, как вчера в парке, травил смешные байки из своего ментовского прошлого. Ни каких поползновение в мою строну не делал и дверь в машину передо мной утром не открыл. Я пила кофе, смеялась над его рассказами. Сегодня с ним опять было легко, просто и весело, как вчера в парке.

Пользуясь тем, что Димка ведет машину, я украдкой поглядывала на него, стараясь сделать это как можно более незаметно. Обычная славянская внешность, короткая стрижка, жесткие, едва начинающие седеть, волосы, простая футболка и такие же джинсы, надетые, видимо, по случаю выходного дня. В рабочее время Смирнов предпочитал, более чем приличные, рубашки и брюки. «Боже, какой мужлан!» – закатив глаза, резюмировала Анюта, при первом знакомстве с ним. Он, безусловно, ни шел ни в какое сравнение с показательно холенным, подчеркнуто аристократическим мужем Ковальковой. Тот из кожи лез, искореняя в себе любое напоминание о своем рабоче-крестьянском происхождении и должности автослесаря в начале своей головокружительной карьеры.

Не было в Димке и лоска австрийского профессора. Действительно мужлан, крепко сжимающий руль, выбивающий, когда необходимо, дверь, с острым, как бритва, чувством юмора, стоически выдерживающий мои взбрыкивания.

И мне, вот до подступающих слез, стало обидно, что вчера он не наплевал на мои метания, не уговорил, не был бесшабашно настойчив.       Хотелось, как вечером прижаться к нему, заурчать, запуская руки под эту чертову футболку, вдыхая так понравившийся мне аромат. Но Димка, моих томных взглядов не замечал, крутил себе руль, смеясь над своими же шутками, а сама я инициативу не проявлю никогда. Банально боюсь быть отвергнутой и все мои тайные терзания, о том, что мне уже тридцать пять лет, вылезут наружу мгновенно. Ну и что мне делать? Глазки начать ему строить? Бред какой-то!

Вот права Страхова, флирт для меня вещь запредельная. Даже несмотря на то, что мужчины в моей жизни пытаются появиться с завидной регулярностью, ведь с моего развода прошло больше десяти лет. Но вот что странно, все они видели во мне только сильную, и обеспеченную, по их меркам, женщину. Стремились сразу и незамедлительно переехать ко мне в квартиру, сесть за руль моего автомобиля. И при этом руководить мной, отдавать приказания, требовать ужина и глаженных рубашек. И вроде бы и достаток у них был, и машины, пусть попроще, но были. Однако стремление прибиться к хорошо зарабатывающей женщине, а значит не стоит волноваться за свой кошелек, попросту и отчетливо читалось на их лицах. Ни у кого из них ни разу не возникло желание предложить мне помощь, пусть в каком-нибудь пустяшном деле.

Последний мой кавалер, домогался моей благосклонности чуть ли не два месяца, присылая цветы и терзая сообщениями мессенджеры. Был он Анютиным протеже, и она разливалась соловьем, утверждая, что кандидат уж больно для меня подходящий, интеллигентный, занимающий приличную должность в нашей областной администрации, более чем обеспеченный. Я, послушав подругу, которая, как известно плохого не посоветует, решила не мучать больше мужика, сходила с ним в театр, потом в ресторан, пару раз днем выпили вместе кофе.

И пусть на этих встречах тянуло зевать от скуки, а оба мы, фальшиво, но усердно, изображали сцену встречи влюбленных, но очень занятых, обремененных бизнесом и политикой людей, из какого-то второсортного сериала, думаю, в конце концов, я смогла бы себя убедить в том, что это нормально, и, вероятно, отношения плавно развились бы во что-то большее. Но… вмешалось проведение. Возвращаясь из одного из районных судов области, я на трассе пробила колесо машины. В принципе, звонить новоявленному бойфренду, с такой пустяковой проблемой, не собиралась, но по стечению обстоятельств, он набрал мой номер сам, с предложением посетить вечером новомодный рыбный ресторан.

На ресторан я, согласилась, но вскользь упомянула, что стою пока в десяти километрах от города, на трассе, с пробитым колесом. И знаете, что сказал мне мой принц? Он попросил меня перезвонить ему, если все же не успею к оговоренной встрече, чтобы вовремя отменить забронированный столик.

Я и не предполагала, что этот солидный, пузатый дядька, с красивым портфелем и важной должностью, прискачет менять мне колесо. На это имеются специальные выездные сервисы. Но хотя бы прислать их ко мне, или выяснить знаю ли я о наличии таких сервисов, он мог? И, знаете, кто мне тогда помог? Правильно – Смирнов. И не потому, что я его попросила. Просто он позвонил следом за моим кавалером, по каким-то рабочим делам, спрашивая, когда можно лицезреть меня в офисе. На мое объяснение причины, почему я не приеду, он только уточнил место, где споткнулся мой железный конь и бросил: «Еду».

Кавалер, тогда, без выяснения отношений, был занесен в черный список, а присланный на следующий день букет – возвращен. Анюта верещала не по-детски, утверждая, что нужно было просто попросить человека о помощи, ведь сам кавалер не догадался ее предложить. Но тут вот какое дело, я помощи просить не умею. Как, впрочем, и вообще чего-либо просить.

Размышляя, про моих несостоявшихся женихов, про глажку и ужин, я вдруг вспомнила, как удивила меня идеальная чистота квартиры Смирнова. Сверкающие краны в ванной, полированная мебель, ни соринки на полу. Мне до этого ох, как далеко. Не то чтобы, я плохая хозяйка. Просто мыть пол каждый день мне банально некогда. Боже мой, а вдруг Смирнов педант, помешанный на чистоте и сложенных по цветам носках? Этот вопрос требует срочного выяснения!

– Дим, а ты сам в квартире убираешься? Ты фанат чистоты?

– Да ладно, с чего ты взяла?

– Так у тебя в квартире ни пылинки, а от блеска кранов в ванной, есть шанс ослепнуть!

– Все очень просто. Ко мне один раз в две недели приходит убираться женщина, долгое время работавшая домработницей у бабушки. Не бросила меня. По старой памяти, денег берет не так много. И уборка была как раз накануне, в среду, и я не успел порядком насвинячить!

– Гора с плеч. А то я испытала чувство восхищения твоим талантом к уборке! Вот еду и думаю, а что если наш Смирнов, тайно укладывает носки и рубашки по цветам?

– Продолжай восхищаться, не останавливайся! Но, хочу тебя огорчить, как всякий порядочный мужчина носки я разбрасываю по квартире не по цветам, а как придется.

За размышлениями и болтовней я не заметила, как мы подъехали к лагерю. Сын встречал около шлагбаума. Увидев, как выхожу из незнакомой машины – нахмурился.

Мальчик мой не в меру ревниво относится к личной жизни матери, отслеживая даже походы в рестораны с подругами. Любого появляющегося в поле зрения мужчину, рассматривает как личного врага.

Не спеша, степенно Макс подошел к машине, клюнул меня поцелуем в щеку.

– Сыночек, я тебе столько всего привезла! Дима, пожалуйста, открой багажник.

– Мам, а что с нашей машиной?

– Сыночек, так сломалась она вчера. Пришлось в сервис отогнать. Говорят, раньше, чем к концу следующей неделе не сделают. А вот дядя Дима (мы работаем вместе) согласился меня подвезти. Доставай сумки. Ты грязные вещи собрал? – я юлила, заговаривала зубы сыну.

Но Макс на это представление не повелся. Вручил мне пакет с грязными вещами и, доставая сумки с продуктами, исподлобья внимательно наблюдал за выходящим из машины Смирновым.

– Привет! Я Дмитрий!

Протянутую руку сыночек все же пожал.

– А Вы кем работаете?

Проверяет! Вот ведь маленький мой начальник.

– Так безопасник я. Занимаюсь охраной предприятия. И безопасностью твоей мамы.

– А маме угрожает опасность? – вскинулся Макс.

– Нет, ну что ты. Действительно машина сломалась. А у меня день свободный.

– Сильно разбила?! – догадался Макс. – Сама цела?

Все таки у меня удивительно догадливый и заботливый ребенок!

– Шерлок Холмс ты мой доморощенный. Разбила, но не сильно. Со мной все в порядке. Вот дядя Дима подтвердит.

И дядя Дима подтвердил, а потом предложил прокатиться до ближайшего кафе – позавтракать пиццей. И все, Макс поплыл. Мои уговоры о том, что мы опаздываем, мне нужно вернуться в город, не действовали на мужчин.

Поездка в кафе, завтрак там, возвращение Макса в лагерь, бурное прощание с ним, заняли у нас кучу времени и в город мы выехали, когда время приблизилось к двенадцати часам.

Мы катили по узкой двуполостной дороге, соединяющей Перово с федеральной трассой, когда зазвонил телефон Смирнова. Скосив глаза в сторону лежащего на торпеде аппарата, прочла имя абонента: «Машенька»,

Димка, достаточно резко выкрутил руль, свернув с асфальта, на обочину, остановился. Посмотрел на телефон, пару секунд подумал, словно ожидая, что абонент прекратит вызов. Но, Машенька оказалась дамой настойчивой, смартфон все пел и пел. Не оглядываясь на меня, Смирнов схватил аппарат, ответил, и тот час вышел из машины, закрыв, за собой дверь.

Разговора мне не было слышно, а повернувшись ко мне спиной, Димка лишил меня возможности, проследить его эмоции от общения с настойчивой Машенькой.

Да и пожалуйста, не очень-то интересно. А то я, видите ли, размечталась о совместных ужинах. А ему, оказывается, дамы звонят, да такие, что ради разговора с ними мы теперь опоздаем к Алексу.

И вовсе мне не важно знать, о чем они разговаривают. Я вот лучше радио послушаю, да погромче. Включила на полную мощность свою любимую радиостанцию, а там обожаемый мной Кипелов пел, что он свободен, словно птица в небесах. Подпевая, убеждала себя в том же. Свободна, никаких привязанностей. Впрочем, как всегда! Так увлеклась песней, помахивая в такт музыки головой и отбивая на ручке двери ритм, что не заметила, как Смирнов вернулся к машине, с размаху открыл дверь, плюхнулся в кресло, бросил телефон на торпеду, сделал радио тише.

– Не знал, что ты слушаешь «Арию», – произнес он, выруливая опять на дорогу.

– А также «Алису», Цоя, Чижа, Князя. Тебе всех перечислять?

Тон мой резко отличался о того, как мы общались за пару минут до пресловутого звонка Машеньки. Оторвавшись от дороги, Смирнов посмотрел на меня и снова съехал на обочину.

– Мы опаздываем, – предупредила я, показывая на часы.

– Никуда твой принц не денется. Уже приехал. Подождет. Я должен тебе объяснить…

– Уверяю тебе, объяснения не требуются. Никто никому не должен, – тон мой не менялся.

Димка развернулся ко мне лицом, усмехнулся, ну просто очень самодовольно.

– Маркова, а ведь ты ревнуешь, – это был не вопрос, а утверждение.

Я задохнулась от возмущения, а про себя, с удивлением поняла, что это правда. Ревную, и кого, Димку Смирнова, о котором еще сутки назад еще не думала как о мужчине. Да что же происходит-то?

– Мне это очень приятно. Но твоя ревность безосновательна. Машка – моя бывшая жена. Чего к ней ревновать-то? Просто не хотел, чтоб ты слышала, как мы ругаемся. Это неприятно.

Историю о том, как разводился Смирнов я знала от Страховой. Но мне же категорически было запрещено признаваться в этом Димке.

– Не Машка, а Машенька. И повторяю, что никого не ревную. Твои бывшие жены, настоящие и гипотетические любовницы меня не волнуют. Поедем уже. Правда, перед человеком неудобно. Он ждет.

– Мы развелись не очень красиво, полгода назад, – помолчав начал Димка. – Но у нас есть дочь, приходится общаться. И мы не всегда можем сдержать при этом эмоции. Пока не можем.

Вспоминая общение с разведенными мужчинами, я испугалась, ожидая откровения в духе психоанализа о незакрытой ране в душе, недостойном поведении бывшей. Но продолжение не последовало. Смирнов сообщил мне все, что он считал необходимым сообщить.

Димка, помедлив, вернул машину на дорогу.

Автомобиль катился в сторону трассы, мы не разговаривали, думая каждый о своем. Лично я переживала о том, что мы катастрофически опаздываем и моя пунктуальность рыдала. О чем думал Смирнов, меня совсем, ни чуть, не волновало. Но машину он вел не позволительно медленно, не превышая разрешенной скорости ни на один километр.

Посмотрев на часы, демонстративно достала косметичку, активно поправляла макияж и волосы. И духами воспользовалась. Мой телохранитель не обращал на это никакого внимания, а после духов нарочито чихнул.

К ресторану мы подъехали в половине второго, после моего второго звонка Эдеру с извинениями за опоздание, припарковавшись рядом со входом.

– Послушай меня, Маркова, – сказал Димка, прерывая чуть ли не часовое молчание, – Можешь сейчас скандал устроить и больше со мной никогда не целоваться, но….

– Что но? – я прямо таки почувствовала неладное. Он меня не пустит? Ха! Три раза Ха!

– Мы пойдем в ресторан вместе! – закончил Смирнов.

– И не надейся!

– Обещаю, что сяду у барной стойки, или через три столика от вас. Но отпустить тебя одну – не могу.

К моему удивлению в голосе Смирнова звучали просительные нотки.

– Нет, нет. Так ждешь меня в машине. С Машенькой поговоришь, без свидетелей.

– Не переживай, мы с ней все обсудили. И не переводи разговор. Повторяю, или я иду один к твоему австрийцу и напрямую спрашиваю, что ему нужно, или ты к нему идешь одна, но я сижу вдалеке, пью кофе, читаю прессу, Вам не мешаю.

Мне стало даже любопытно, а как это он сможет меня не пустить к Алексу? Закроет в машине? Вырубит ловким приемом? Как? Но посмотрев в лицо Димки, мне расхотелось проверять его способности и намерения.

Что он предложил? Что посидит вдалеке? Ну что ж, пусть сидит. Нескучный спектакль я ему обеспечу!

– Хорошо, пойдем вместе.

То, как я просто согласилась, Димку удивило и насторожило. Он был готов к скандалу, истерике, звонкам директору. И теперь пытался понять – в чем подвох, чего ему ожидать?

«Не представляешь, как тебе будет «весело», – мстительно подумала я и, не дожидаясь помощи, выбралась из машины.

– Ты входишь через пару минут после меня.

– Конечно, конечно, – заверил меня Смирнов.

Эдер сидел за столиком у окна. На минуту я забеспокоилась, что он мог видеть наше общение со Смирновым. Но прикинув расположение машины, поняла, что широкая портьера на окне перекрывает вид на парковку.

– Меня ожидают, – пояснила я официанту, – кивнув в сторону австрийца.

За моей спиной послышались шаги, несмотря на то, что пары минут не прошло. Смирнов вломился в ресторан, нарушив наши договоренности.

Навесив на лицо самую благодушную улыбку, двинулась в сторону поднявшегося мне навстречу Алекса.

– Алекс, рада Вас видеть, – приветствовала я, протягивая Эдеру руку. Причем не для рукопожатия.

Алекс, как воспитанный мужчина руку поцеловал, стул для меня отодвинул. Я сидела спиной к залу и соответственно не могла видеть, где изволил занять свой наблюдательный пункт Смирнов. Послышавшийся шум отодвигаемого стула, примерно в паре, тройке метров от нас, обозначил место дислокации моей охраны.

И тут я заметила, что на столе передо мной лежит букет… эустом.

– Это Вам! Спасибо за встречу! Вы сегодня прекрасно выглядите!

Цветы я приняла, подбежавший официант поставил их в принесенную вазу.

– Мои любимые! – нарочито громко произнесла я. – Как Вы узнали? Или догадались?

– Мне помогли, – заулыбался Эдер.

Точно! Надежда Николаевна! Как я могла забыть, что эта добрейшая женщина очень старается устроить мое счастье. На свидание с австрийцем отправила, про мои любимые цветы рассказала.

– Так о чем Вы хотели со мной поговорить? – мне внезапно расхотелось дразнить Смирнова. Надо выяснить все и сразу.

– Я прошу Вас сначала сделать заказ, – Алекс не мог понять моего внезапно изменившегося настроения и покосился на цветы. Дело в них?

«А и правда. Почему бы нам не пообедать…. Сразу после завтрака»,– пронеслось у меня в голове.

Пришлось признаваться, что не голодна, ограничившись, чаем и маленьким десертом. А вот Эдер был явно голоден. Меню этого ресторана я знала наизусть. Поэтому и посоветовала Алексу пару блюд, особенно удававшихся повару.

Едва официант удалился, Алекс взял меня за руку. Похоже, за соседним столиком это не осталось незамеченным, послышалось легкое покашливание.

– Ульяна, я даже не знаю с чего начать. Все что происходит, похоже на сказку или фантастику!

Какая такая сказка? Страшная? Или романтическая? Вот, например, всю последнюю неделю моя жизнь напоминает триллер.

– Я должен Вам кое-что показать! – Алекс взял с соседнего стула свой портфель.

Через пару секунд передо мной на столе лежала фотография, небольшая и очень старая. Не отсканированное старое фото, выведенное на печать в современных мастерских. А именно старое. С обтрепавшимися углами, слегка пожелтевшее от времени.

– Что это?

– Посмотрите внимательно. Вы кого-нибудь узнаете?

Изображение было черно-белым, и сделано явно давно. Очень давно и не в СССР. Достаточно пожилой мужчина в добротном костюме, очень элегантная дама, в отрезном по талии, с отложным воротничком, платье, улыбаясь, смотрели не в объектив фотоаппарата, а на молоденького солдата в форме советской армии, времен окончания Великой Отечественной войны, держащего за руку кудрявую девочку, лет шести – семи в платье с передником.

– Ульяна, этот советский солдат, он никого Вам не напоминает? – Эдер достал из своей портфеля и протянул мне лупу.

Беря ее, моя рука дрогнула. Узнала! Еще не веря своим глазам, я навела увеличительное стекло на лицо солдата. С фотографии на меня смотрел человек, удивительно похожий на моего сына. Человек, которого я помнила только больным стариком. Мой дед!

Опустив лупу, внимательно посмотрела на Эдера. Тот улыбался мне как родному человеку, после долгой разлуки.

– И что все это значит?

Он-то уже все понял, а мне не говорит. Паузу выдерживает.

– Ваш дед, Ульяна, легенда нашей семьи, – произнес Алекс. – Если бы не этот советский мальчик, нашей семьи просто не было.

– Алекс, умоляю Вас, давайте без пафоса, у меня была очень сложная и непонятная неделя. Просто расскажите мне, кто эти люди и почему мой дед с ними сфотографирован.

***

Май 1945 года.

Полк, в котором служил Алексей Ольшанский, расквартировали в небольшом, почти нетронутом войной, городке, в сотне километров от Праги.

Воевал Алексей с декабря сорок третьего. На фронт отправился, едва исполнилось девятнадцать, добившись, чтоб сняли бронь завода.

Как же плакала мать, провожая Алешу. Навзрыд, с причитаниями, висла на шее, не хотела размыкать рук. Только в первом бою, когда казалось, что горят и земля и небо, он понял и про слезы матери, и про молчание вернувшихся с фронта, по ранению, соседей.

А сейчас Алеша наслаждался весной, тем, что мог свободно пройти по улице этого маленького, как будто нарисованного городка.

Вроде бы и здесь встречались разрушенные войной дома, но все равно, это нельзя было сравнить с растерзанными и разбитыми войной городами Советского Союза.

На центральной площади, напротив ратуши, Алеша разглядел маленькое кафе с летней верандой, на три стола. Он видел похожие в других городах. Чистенькие, уютные, с навесами в рюшах.

Кафе работало, пахло выпечкой. Алеша подходил сюда несколько дней подряд, каждый раз выкраивая пару минут, под разными предлогами отлучаясь из части. Он просто стоял, любовался, вдыхая запахи незнакомой мирной жизни и уходил.

А однажды, выбрав время, когда на веранде не было посетителей, Алеша решился. Стесняясь, присел за один из трех маленьких столиков, укрытых клетчатыми скатертями.

Алеша не собирался тут ничего заказывать, нет, но ему давно хотелось вот так, просто, посидеть под навесом в таком уютном, аккуратном заведении.

Появление Алеши заметили, тренькнул звонок, закрепленный над входом в кафе, и на порог вышла женщина. Высокая, худая, с ровной прямой спиной, гордо вскинутой головой, в светлом платье, в белом переднике. В руках поднос. На Алешу посмотрела недобро. Вообще-то местные жители достаточно радушно встречали советских солдат. Не кидались, конечно, на шею со слезами, как это делали советские люди, дождавшиеся освобождения своих городов. Но здоровались, улыбались, мужчины могли просто подойти и пожать руку.

А тут на лице если не ненависть, то брезгливость точно.

– Вы хотели что-нибудь заказать? – к удивлению Алеши, на чистейшем русском языке спросила женщина.

– Нет, нет. Спасибо. Извините. Можно, я просто тут посижу? – растерянно пробормотал Алеша, удивляясь родной речи. Может она тех, кого немцы на работы угнали? Тогда, чего морду воротит? Не рада, что домой поедет?

Женщина вернулась в кафе, тренькнул звонок, дверь закрылась.

Алеша еще немножко посидел, щурясь от яркого, по-летнему теплого, солнца, зачем-то погладил чистую скатерть, поводил носом – больно вкусно пахнет и собрался уходить, потому что командир сильно не любил долгие солдатские отлучки. Все опасался, что с его солдатиками, дожившими до Победы, что-нибудь случится. А они, поди, и матерям отписали, что живы и скоро приедут.

Звонок на двери кафе звякнул снова, и на пороге появился седой господин, с трубкой в зубах. Внимательно посмотрел на Алешу, постоял, а потом приоткрыл дверь, выпуская из кафе давешнюю женщину в переднике. Она несла поднос со, стоявшими на нем, крохотной чашечкой и тарелкой.

Женщина подошла и поставила на столик, перед удивленным Алешей, чашечку с дымящимся кофе и тарелку с десертом, походившем на рулет. Пахло это все так, что рот моментально наполнился слюной, хотя кофе наш солдатик и не любил – горький. То ли дело чай, сладкий, обжигающий, а если еще и лимончика добавить – так вообще красота.

– Нет, нет. Спасибо, мне ничего не нужно, – понимая, что денег нет расплатиться за такую красоту, сказал Алеша.

– Подарок от нас, угощайтесь. Это штрудель. Других десертов пока не готовим, – ответил по-русски седой мужчина, попыхивая трубкой.

Хозяевами кафе, где так удачно, случайно, остановился Алеша Ольшанский оказались Эдуард и Софья Эдер.

Софья, пережившая смерть родителей от рук, восставших в семнадцатом году, солдат, с большой неприязнью отнеслась к находившимся в городе советским солдатам. Пусть хоть трижды освободители, забыть ужас семнадцатого года она не могла и не хотела. В каждом из этих мальчиков видела только разрушителей ее благополучной жизни в России.

Эдуард же был не так прямолинеен. Но все равно кидаться с объятиями к русским военным не спешил, встреч с ними избегал.

Этого русского солдата, совсем мальчика, в выцветшей гимнастерке, Эдер приметил еще неделю назад. Солдат каждый день подходил к их кафе, смущено топтался в тени деревьев, и стремительно уходил, словно опасаясь, что его заметят.

Сегодня мальчик решился, неуверенно присел за столик, замер, несмело улыбаясь. А потом осторожно и с трепетом погладил скатерть на столе. Эдера от этого простого движения точно током пронзило, и он, неожиданно для самого себя, поспешил выйти из кафе и заставил жену угостить посетителя.

Солдатик смотрел открыто и просто, и, сперва, стесняясь, отказывался принимать угощение, а потом, морщась, из вежливости, выпил кофе, специально для него сваренный из припрятанных для особого случая зерен. А штрудель ему понравился, он ел и даже улыбался от удовольствия. Вроде и ничего особенного, тесто да яблоки, а как ведь завернули, в жизни не ел вкуснее.

– Вы русские? – спросил Алеша, осмелившись, наконец.

И Эдуард, вдруг разоткровенничался и немного рассказал этому мальчику про себя. Про то, что уехали из России почти тридцать лет назад, как во времена оккупации Чехословакии к ним настороженно и с неприязнью стали относится местные, для которых они вдруг, в одночасье, стали немцами.

За разговором мужчины не заметили, как из домика выбежала маленькая кудрявая девочка, дочь Эдеров, и, ничуточки не смущаясь, подбежала к солдатику. На странной смеси чешского, немецкого и русского она щебетала, расспрашивая Алешу, кто он, как его зовут, откуда приехал. Обычно дичившаяся чужих людей девочка, удивительно радушно отнеслась к солдату, поразив своих родителей. Принесла к столику игрушки – невиданных для Алеши красивых кукол и медведя. Пыталась заставить играть. Медведя и вовсе норовила подарить, чем вызвала новый приступ смущения у солдата.

Алеша ушел спустя час, дав обещание назавтра вернуться к обеду.

Началась их странная, недолгая дружба, тщательно скрываемая от сослуживцев. Ольшанский забегал к Эдерам каждый день. Не пообедать, а просто так. Ему хотелось прикоснуться к атмосфере уюта, забытого им за полтора года войны, поиграть с Элен, тянувшейся к Алексею, точно к старшему брату.

Так продолжалось неделю. Солдаты, расквартированные в городской школе, ждали приказа о демобилизации, мечтали о доме. Алеша рассказывал Эдерам, что его ждет мама. И он очень скучает по ней.

Софья, видя искренность и доброту солдатика, все же сменила гнев на милость и заваривала к приходу Алеши чай из трав, перестав предлагать кофе.

Идиллия окончилась внезапно.

Под утро, на окраине города, патруль наткнулся на группу немецких солдат. Их было не много, не больше десяти, да и солдатами их назвать трудно. Вчерашние дети, во главе с ефрейтором.

Голодные и озлобленные, скитавшиеся по лесам не один день, они, вместо того, чтобы бежать, или сдаться, открыли огонь. Перебив патруль, разбежались по городу.

Весь гарнизон был поднят по тревоге, проверять разрушенные здания, обходить дома, проверять сараи.

У Алеши, едва услышавшего приказ о поисках беглых немцев, странно заныло в груди. Он, некстати, вспомнил, что так же точно ныло перед боем, в котором он получил свое единственное ранение. Рана тогда оказалась легкой. "Повезло",– уверил его взводный, отправляя в госпиталь. Да, тогда повезло, пуля прошла на вылет, вмиг затянулась. Даже еще свой полк успел нагнать. Повезет ли сейчас?

Алешин взвод прочесывал центр города, а потому Ольшанский, улучив момент, забежал к "своим", так он про себя называл семью Эдеров, предупредить.

В это раннее утро, Софья, занималась уборкой на летней веранде кафе. Подметала, вытирала пыль, расстилала скатерти.

Маленькая Элен копошилась рядом, копируя мать, прилежно протирала сиденья стульев.

Приближаясь, Алеша, помахал им рукой. Софья его не заметила, зашла в кафе. А Элен, обернувшись, замахала в ответ, сделала шаг вперед.

И тут же раздались крики и автоматные очереди. Одна, вторая, третья. Где-то совсем рядом, почти над ухом, Алеша слышал противные, не нужные сейчас, в этом маленьком кусочке мира, звуки, и побежал. Побежал к Элен. Ему и в голову, в тот момент, не могло прийти, что бежать во весь рост глупо, что надо упасть, перекатиться, спрятаться за столики или дерево, а если повезет, то и за угол дома.

Сквозь ставший тягучим и тяжелым воздух, он вбежал на веранду, упал, закрывая собой Элен, и тотчас ощутил яркую, какую-то багровую вспышку боли, услышал, как скрипнули его зубы, подумал, что если будет стонать или кричать, то испугает ребенка.

Он лежал, не выпуская девочку из рук, и не слышал больше криков и выстрелов. Зато он ощущал тонкий запах пионов в саду, слышал, как распускаются листья, как шумит пчела, пролетая над ним, видел луч солнца, отразившийся радугой в невысохшей капле росы. Мир оказался красив, нестерпимо ярок, но прост и понятен. Тут не было места запахам крови, пороха, и неуместен был звук автоматной очереди, и сам, Алеша, в потертой гимнастерке и уставших сапогах, тоже был неуместен.

«Как жаль, как жаль…,» – подумал Алеша, попытался произнести это вслух, но вместо слов получился только тихий стон, который постепенно затих, и Алеша погрузился в пустоту.

Свет, боль, запахи возвращались рывками. Как мигающая электрическая лампочка, сознание Алеши, то зажигалось, то выключалось.

В редкие моменты "включения" он видел перед собой встревоженное, заплаканное лицо мамы, расплываясь, оно превращалось в лицо Софьи Эдер, а еще слышал чей-то очень далекий хриплый голос: "Пить, пить, пить". Чувствовал на своих губах прохладу воды и снова отключался.

Алексей Ольшанский пробыл в беспамятстве после ранения и операции ровно неделю. И всю эту неделю от него не отходила, ухаживая Софья Эдер. Ну а как она могла не ухаживать, если этот мальчик закрыл собой ее единственного ребенка.

Из госпиталя, расположившегося в соседнем городке, Софью, сперва, гнали. Но она оказалась женщиной несгибаемой. В своем стремлении отблагодарить Алешу, она дошла до коменданта города, сначала требовала допустить ее до мальчика, спасшего жизнь ее дочери, потом плакала, потом опять требовала и снова плакала.

Комендант, а вслед за ним и приглашенный посмотреть на эдакое чудо, главный врач госпиталя, настойчивость Софьи оценили, да и терпеть водопад из ее слез не было никакой возможности, а потому госпоже Эдер выдали медицинский халат, выделили стул и определили ухаживать за Алексеем Ольшанским.

Алеша пошел на поправку быстро, и спустя три недели его отпустили из госпиталя.

Полк его, за это время, перебросили на Дальний Восток, и Алешу временно прикомандировали, для долечивания, к комендатуре городка, где проживали Эдеры.

Дожидаться нового места службы, или демобилизации Алешу, с разрешения коменданта, разместили на постой в доме Эдеров.

Это было счастливое, мирное время. Счастливое, но короткое. Всего-то две недели. Тогда то, Алеша и научился печь, так ему понравившийся штрудель. А еще, разучил, под неодобрительные взгляды Софьи, с Элен песню: "Взвейтесь кострами", помог Эдуарду прочистить дымоход, раздобыл своим новым друзьям пару мешков муки, круп и ящик тушенки.

Эдеры пригласили фотографа, чтобы оставить себе память о русском солдате. Торжественный снимок сделали на заднем дворе дома, перед клумбой и кустами зацветающих роз.

 По истечении двух недель счастье закончилось, Алеше приказали прибыть к новому месту службы. Не демобилизовали. По слухам, впереди его, все же, ждал Дальний Восток.

Прощание с Эдерами вышло печальным, плакала Элен, рыдала Софья, хмурился Эдуард. Алеша и сам с трудом сдерживался от проступающих слез, прекрасно понимая, что расстаются они навсегда. И, никогда не то, что не встретятся, просто весточки друг от друга не получат.

Он окинул взглядом дом, вывеску, кафе, открытую веранду, стараясь все запомнить до мельчайших подробностей.

Софья причитала, что фотограф не успел изготовить снимки к отъезду Алеши. Теперь у него и карточки на память не останется. Потом словно спохватившись, кинулась в дом, а через минуту вернулась, неся что-то в руке.

Она показала это "что-то" Эдуарду, и лишь после его одобрительного кивка, раскрыла руку перед Алексеем.

Тот с удивлением увидел на ладони маленькую цепочку, с каким-то кулоном.

– Это все, что осталось у меня от родителей, – сказала Софья, надевая цепочку на шею Алексею.

Тот, покраснев, принялся возражать. Услышав, что это семейная ценность, Алеша испытал жгучее чувство стыда, решив, что Эдеры хотят заплатить за его помощь, отдав последнее, что у них есть.

Но Эдуард мягко пресек попытку Алеши снять цепочку, по-своему истолковав поведение солдата.

– Алеша, это ладанка. Оберег. И ты можешь не верить в Бога, но окажи нам честь – прими ее. Она сохранит тебя и вернет домой. Передай ее своим детям.

В Бога Алексей, как истинный комсомолец, искренне не верил. Но, все же, по настоянию матери, носил в кармане гимнастерки, завернутые в неприметную тряпицу, святые помощи и пришитый к ним нательный крестик.

– Ладанка? – переспросил Алексей, успокаиваясь и понимая, что отдаваемая ему вещь вовсе не семейная реликвия, а только церковный атрибут. И Эдеры не пытаются откупиться, а оставляют ему память о себе. Но все равно, ему было неловко и он, вновь отнекиваясь, пытался снять цепочку.

У Софьи на лице отразилось искренне отчаяние, а Эдуард, нахмурившись, сообщил, что ладанкой они благословляют Алексея, а от благословения отказываться не по-христиански.

– А как же Вы без нее? – примирительно спросил Алеша, осознавая, что его отказ выглядит невежливым и обижает его новых друзей.

– Для нас она, все что смогла – сделала. Теперь будет хранить тебя, – ответил Эдуард.

Алексей махнул головой, соглашаясь, убрал ладанку под гимнастику.

***

– Эту фотографию, – объяснял Алекс, – в нашей семье трепетно хранили все эти годы, а история о спасении Элен, стала семейной легендой.

В последние пару лет мать настойчиво стала просить Алекса разыскать Алешу. Несомненно, она понимала, что самого солдата уже нет в живых. Но остались, наверняка, дети, внуки.

Эдер тогда крепко задумался, ведь кроме имени и фамилии Элен ничего не знала о своем спасителе. Даже название города, откуда родом был Алексей, семье Эдеров было неизвестно.

У Алекса мелькнула мысль нанять частного детектива, но вот беда, в Россию на поиски, австрийские пинкертоны ехать отказывались, а с российскими, Эдер, мысливший стереотипами о русской мафии, связываться опасался.

Откликаясь на просьбу матери, Алекс, раз в месяц забивал в российские поисковые системы фамилию и имя моего деда. Но выпадавшие ссылки ничего общего с разыскиваемым человеком не имели. Так продолжалось пару лет, и, отчаявшись, Алекс планировал вернуться к идее с детективом.

Но, о чудо! Месяц назад, к фамилии Ольшанский, Алекс догадался добавить название города в Чехии, где и произошла встреча с Алексеем Ольшанским. И, на удивление, в поисковике выпала ссылка на статью некой провинциальной газеты, запустившей серию репортажей о земляках – фронтовиках.

– Точно, точно, – радостно закивала я. – Пару лет назад к нам приезжал корреспондент, фотографировал ордена, записывал откуда дед призывался, где встретил Победу.

В то, что Алеша Ольшанский нашелся, вернее, появилось подтверждение, что человек с таким именем и фамилией в действительности существовал, Эдеру верилось с трудом.

– Мне хотелось срочно бежать, лететь в Россию, – торопливо объяснял Алекс. – Опасаясь, что это всего лишь совпадение, я ничего не рассказал матери, полетел в Россию один, якобы собирать материал для работы своего аспиранта.

Как нашел выходы на Давиденко, как через нее узнавал информацию о моем деде, как потом убедил нашу царицу организовать встречу со мной, Алекс не стал рассказывать. Но я, естественно, все обязательно уточню у Давиденко. Причем, уточню с пристрастием. Как не уважаю я Надежду Николаевну, но рамки дозволенного переходить нельзя даже ей.

Так вот, пообщавшись с Давиденко и со мной, убедившись, что мой дед и есть легенда их семьи – Алеша Ольшанский, Эдер решил предъявить мне фотографию. И тем самым окончательно убедиться в том, что поиски легенды его семьи окончены. Фотография шла из Австрии буквально дипломатической почтой. В ожидании, Алекс посетил Нижний Новгород, славно потрудился там, на благо своего коллеги, и только взяв в руки снимок, договорился о встрече со мной.

Надо сказать, железная выдержка у профессора. Это, скорее, менталитет, присущий только немцам. Раскопай я такую информацию, ждать пересылки фотографии, при этом скрупулёзно заниматься работой, точно бы не стала. На мой взгляд, снимка на телефоне или планшете, было бы вполне достаточно, для того, чтобы раскрыть причину своего приезда. Но это мне, а не сдержанному, продуманному австрийцу.

Взволнованный Эдер, сообщил, что нашу семью очень ждут в Вене, Элен не терпится встретиться с нами. А, осенью она приедет в Россию сама – поклониться могиле спасшего ее солдата.

От услышанного, я с трудом приходила в себя. Это было какое-то рождественское чудо. Нет, не так – индийское кино!

– Вы прилетите к нам? – Эдер снова взял меня за руку. – Пожалуйста, поговорите сейчас с моей матерью.

Я согласилась, но ощущение нереальности происходящего не проходило. Эдер набрал номер матери по видеосвязи. С экрана телефона на меня смотрела очень пожилая, совершенно седая дама. Смотрела очень внимательно, смотрела так, точно старалась разглядеть во мне черты, Алеши.

Потом дама заплакала и принялась уговаривать меня прилететь в Вену.

– А ладанка? Алексей передал своей семье ладанку? – словно вспомнив, спросила Элен.

Она говорила по-русски гораздо хуже, чем Алекс, поэтому после пары фраз, которые я не поняла, мы перешли на немецкий. Правда, слово "ладанка" мы все, не сговариваясь, произносили по-русски.

– Да, она у меня. Я привезу ее Вам.

– Нет, нет. Это – оберег Вашей семьи. Мне просто важно знать, что она сохранила Алешу и бережет его семью.

Попрощавшись, и в десятый раз, получив от меня обещания прилететь, Элен отключила связь.

Эдер, деловито принялся объяснять мои действия для срочного оформления визы.

– Алекс…. Понимаете, так сразу прилететь не получится, – вспомнив наконец-то о своих проблемах, начала я. – Вокруг меня происходят очень странные события…

– И самое странное событие это Ваш визит, – довольно грозно произнес Смирнов, усаживаясь за наш столик. Не сомневаюсь, что всю нашу беседу с Эдером он слышал.

– Что Вам нужно? – удивился Алекс, начиная подниматься со стула.

– А что нужно Вам? Это я хочу выяснить в первую очередь! – тон Смирнова ничего хорошего не предвещал.

Мужчины сверкали глазами, не сдерживая неприязни.

– Дим, ну что ты человека запугиваешь? Пожалуйста, говори на тон тише, – я спешно спасала положение и попыталась угомонить Смирнова

– Алекс, это Дмитрий, начальник службы безопасности нашего предприятия, – оправдывалась перед Эдером, за резкость Димки. – Дело в том, что начиная с воскресенья, как бы это помягче сказать, на меня ведется охота. Ко мне в квартиру проник грабитель, убил мою соседку, мою машину вывели из строя, и я чуть не разбилась. Поэтому сейчас мне без круглосуточной охраны не обойтись. Извините, что не сказала сразу.

– Тогда мы немедленно оформляем документы для визы. Наша семья найдет возможность срочно вывезти Вас в Австрию. Вы там будете в безопасности!

– Никуда она не полетит! – Смирнов был категоричен. – Возможно, Ваша семья и стоит за всеми этими происшествиями?

– Как Вы смеете? – Алекс поднялся из-за стола.

Ого, какой пыл! А я думала профессоры – все сплошь ботаники. Что ни говори, а как удивительно изменилась моя жизнь всего за неделю! Еще в прошлое воскресенье мне некому было пожаловаться на судьбу, а сегодня, за право спасать меня могут подраться такие интересные мужчины! И я бы не стала ставить на Смирнова, Эдер – прямо-таки боец!

– Смею. Все очень совпало. И Ваш прилет, и нападение на Ульяну. Что там Вы про ладанку говорили? – Димка спокойно остался сидеть на стуле.

– Я выехал в Нижний Новгород в понедельник и пробыл там до вчерашнего дня. Свяжитесь с местными музеем и отелем, где жил, – уже оправдывался Эдер, возвращаясь на свое место.

– Это понятно. Так что про ладанку?

– Я точно не знаю. Бабушка привезла ее из России. Серебряная. Как выглядит – не представляю.

– Примерная стоимость?– не унимался Смирнов.

– В нашей семье не измеряют деньгами церковные реликвии, – огрызнулся Эдер.

Спустя десять минут переговоров с матерью, Алекс сообщил нам, что ладанка в их семье с очень давних времен. Но опять-таки, и Элен не рассматривала эту вещь с материальной точки зрения. Это был оберег семьи. Не более.

– Звезда моя, а почему в перечне твоих ценностей, не далее как в четверг, этой ладанки я не наблюдал? – с укором сказал Смирнов.

– Так я не помню, куда ее убрала. Не все еще распаковала. Обычно она хранилась в шкатулке с крестиками.

– И?

– И сейчас ее там нет…..

Смирнов даже рот раскрыл, собираясь загнуть очередную тираду про мою рассеянность. Но у него зазвонил телефон,

– Страхова, – пояснил он мне.

– Да, здравствуйте Вера Романовна. Ульяна? Ульяна со мной. Как договаривались, со вчерашнего вечера. Сейчас мы в ресторане, в центре. Маркова тут встречается с иностранным …гостем, – все это Смирнов говорил улыбаясь. А потом замолчал, внимательно слушая директора, и улыбка сползла с его лица.

– Что? – испугавшись перемены, спросила я.

– Ковалькова в больнице. Ее нашли в кабинете с пробитой головой. Страхова ждет нас в конторе.

Ужас произошедшего, доходил до меня постепенно, как бы волнами. Дышать стало трудно. В глазах потемнело.

– Она жива? – выпалила я, боясь услышать самое страшное.

– Пока жива.

Слово «пока» зашумело у меня в голове, сбивая мысли, не давая даже встать из-за стола. Меня слегка качнуло в сторону, едва я поднялась со стула.

– Алекс, нам нужно ехать. Где Вы остановились? В «Фортуне»? Отлично. У Ульяны есть номер Вашего телефона. Она Вам позвонит позже. Нет, ездить с нами не стоит, – все это Смирнов говорил, ведя меня к выходу из ресторана.

В офис мы приехали в рекордно короткие сроки. Оказывается, Димка умеет быстро ездить.