Кирилл получил от мамы задание выполоть заросшую морковку. Он не сумел ничего придумать, чтобы отказаться от такого скучного, на его взгляд, занятия, и нехотя поплёлся в огород. В другой раз он упросил бы Анюту с Гришей выполоть грядки за него. Даже и не особенно просил бы, они сами с радостью согласились бы выручить старшего брата, но теперь он не смеет их просить. Они обиделись на него, потому что он не дал им посмотреть в подзорную трубу окрестности Заячьих Двориков и звёзды на небе. С тех пор как бабушка ему подарила подзорную трубу на день рождения, он близнецам даже в руки её не даёт и гонит их от себя. Сначала они просили: «Покажи нам трубу». А потом перестали просить, отвернулись от него и ушли. Конечно, после этого ни Гриша, ни Анюта, даже если он назовёт её хозяюшкой, не станут делать за него работу. Придётся самому поработать, как велела мама.

Кирилл лениво выдернул одну травинку, потом другую, посмотрел на корень, длинный ли он или короткий, вместе с травой вырвал тоненькую морковинку, вытер её и съел.

Из-за кустов вынырнул Афонька. Он всегда появлялся с предосторожностями, чтобы не попасться на глаза маме или бабушке, и всё из-за того, что они учительницы. У Афоньки было странное представление об учителях: будто бы они и дома, и на улице только и думают, какой бы потрудней вопрос задать ученику и какую отметку ему поставить. Вдруг увидят его в саду и спросят правило по русскому языку или где протекает самая длинная река на свете. Потому-то Афонька и появлялся неожиданно и таинственно, выждав, пока не будет учительниц.

— Тебя Каллистратыч звал, — шёпотом сказал Афонька, чтобы никто не услышал. — Говорит, чтобы ты Звёздочку отвёл искупать на речку.

— Ух, ты! — обрадовался Кирилл. — Звёздочку!

Он любил эту красивую и норовистую лошадь и хотел сразу бежать к Каллистратычу. Но, вспомнив, что ему надо прополоть морковку, нахмурился. Опять мама обидится на него, если он бросит грядки.

— Нельзя мне, Афонь, — отказался он, безнадёжно махнув рукой. — Плохая у меня теперь жизнь. Мама каждый день воспитывает, говорит «надо трудиться» и даёт урок. То картошку велит окучить, то грядки полоть. Это у мамы называется трудовое воспитание.

— Да? — сочувственно удивился Афонька.

— Ага, — сказал Кирилл. — И зачем мне трудовое воспитание? Я бы сейчас лучше верхом скакал, а тут возись с этой недорослой морковкой.

— Хитрое дело, — солидно проговорил Афонька — Меня тоже заставляют работать. Только у нас это не называется воспитанием. «Иди, огород тебя ждёт». Я иду и полю,

— Эх, — вздохнул Кирилл, не слушая Афоньку, — пропал человек не за синь-порох.

Афонька поморщился, силясь понять, что это значит и, не поняв, переспросил:

— Не за какой порох пропал человек?

— Не за синий, разве не знаешь? — ответил Кирилл. Но ему и самому стало непонятно, что это значит. — Пойду бабушку спрошу. Она так говорит.

Афонька сразу нырнул в малинник, чтоб его не заметила бабушка, а Кирилл издалека закричал:

— Бабушка, какой это синий порох? Вы говорили, что за него человек пропал.

Бабушка сразу догадалась, ответила:

— Ты всё перепутал, Кирилка. Есть такая русская поговорка: «И пропал человек не за синь-порох». Одним словом, зря пропал. Попусту.

— Ага, — подтвердил Кирилл. — Это про меня. Я тоже ни за что пропал.

— Иди, иди работай, горемыка, — засмеялась бабушка, — тебя урок ждёт, к маминому приходу надо выполнить.

— Ээээх… Пропал человек… — тянул Кирилл поправившуюся ему поговорку, чтобы посмешить бабушку.

Он вернулся и ещё ленивей, чем раньше, принялся за работу. Ему помогал Афонька, вырывая вместе с травой подросшую морковку. Кирилл недовольно ворчал:

— Человека Звёздочка ждёт, а тут — морковка! Лучше бы её и не было…

— Я пойду, — сказал Афонька. — Может, Каллистратыч мне даст Звёздочку. Я сам отведу её на речку.

Кирилл распрямился и сердито закричал:

— Не даст он тебе! Не даст! Тебя Звёздочка не любит. Ещё ударит или сбросит.

— Может, и даст, — проговорил Афонька спокойно, уползая в кусты.

И исчез так же неожиданно, как и появился. А Кирилл вдруг завопил отчаянным голосом:

— Ой, ой, ой! — Он упал на траву и ещё более жалобно застонал: Ооооох!.. Ой! Оооох!.. — и смотрит по сторонам приподняв голову, не идёт ли к нему кто-нибудь на помощь.

Первой услышала его жалобные стоны Анюта. Сначала она посмотрела на старшего брата недоверчиво: отчего это он стонет не переставая? Может быть, опять что-нибудь придумал, чтобы посмеяться над ней и Гришей? Потом всё-таки не выдержала, подошла поближе к нему.

— У тебя что-нибудь болит, что ты охаешь и ойкаешь? — спросила она участливо.

— Ага, болит, — пожаловался он. — Ещё как болит. У меня заболела спина.

Продолжая охать и всхлипывать, Кирилл встал с земли и согнулся перед Анютой, показывая, что он даже не может разогнуть свою больную спину.

— Видишь, она уже не разгибается. Не знаю, что мне теперь делать. Как же я выполю морковку? У меня спина сильно разболелась. Оооох! Ох! — простонал он, страдальчески глядя на сестру.

Анюта сразу забыла все обиды и сказала заботливо:

— Ты иди скорей домой, раз у тебя спина болит, а мы с Гришей сами выполем твою морковку. Правда, Гриша?

— Да, — согласился Гриша. — Ты иди домой.

— Спасибо, — шмыгнув носом, проговорил Кирилл. — Я пойду, полежу.

И, громко охая, согнувшись, он пошел, а Анюта с Гришей наклонились над грядкой.

Вернулась из школы мама, заглянула в огород, но вместо Кирилла увидела близнецов:

— Я дала урок Кириллу, а работаете вы. Почему?

— У него спина заболела, — объяснила Анюта. — Нам с Гришей его стало жалко. Он сказал. «Пойду полежу».

— Что-то тут не так, — усомнилась мама. — Раньше у него не болела спина, а как заставили работать, сразу заболела. Странно.

— Нет, мамочка, — стала защищать Анюта старшего брата, — у него даже слёзы были на глазах. Значит, ему больно было.

— Да? — встревожилась мама и вздохнула: — Одно беспокойство мне с этим Кириллом…

Действительно, всё у него идёт не так, как полагается. Всё очень шумно, всё тревожно. То он вдруг мчится сломя голову на самой норовистой лошади Звёздочке. Её даже взрослые остерегаются, а он не боится, ездит, купает её на речке. Знакомый конюх Каллистратыч только ему одному из ребят доверяет Звёздочку.

У Кирилла вся деревня — знакомые: и взрослые и ребята. Есть у него и знакомые водители. И это самое большое мамино беспокойство. Вдруг ни с того ни с сего Кирилл забирается в автобус и едет в город, будто у него там дела. Возвращается поздно, когда уже дома и не знают, что делать и где его искать.

А однажды он явился домой с разбитым лбом, пришлось везти его в больницу, так как рана была глубокая. Оказывается, он прыгнул с моста в речку, там, где самое глубокое и опасное место, — он его разведать вздумал и на корягу попал. Долго потом ходил с перевязанной головой, будто из сражения вернулся, раненный в голову. Только тогда и можно было удержать его дома. Но наступил покос, и никто не мог его удержать. Он любит ходить на покос и работает охотно со взрослыми. Взрослые за это его уважают, спрашивают всегда: «Как дела?»

Кирилл им с удовольствием рассказывает про свои дела. Ему нравится говорить и рассуждать со взрослыми.

Взрослые-то уважают его. Они видят его только тогда, когда он хорошие дела делает, с плохими он не попадается им на глаза. А вот Анюта с Гришей перестали его уважать, потому что поняли, что он ведёт себя с ними совсем не так, как полагается старшему брату. Они всё замечают за ним в свои четыре глаза и осуждают про себя.

Есть у них в доме у каждого свои обязанности. Мама говорит, им с бабушкой не под силу было бы управиться с хозяйством, если бы дети не помогали. Ведь мама и бабушка поздно возвращаются с работы и устают.

Главная обязанность Кирилла — обеспечивать дом дровами. Это не трудная обязанность. Лес рядом, там всегда можно набрать летом сухих веток, а ещё легче внести на кухню нарубленных дров из поленницы. Она тут же, во дворе. Но Кирилл обычно забывает о своей обязанности. Так вот у него и получается: где-нибудь с удовольствием помогает, особенно когда кругом работают, а дома не успевает помочь. Всегда он торопится. Всегда кто-то ждёт его…

— Что же, — сказала мама, — пойдёмте проведаем больного. Спросим, как он себя чувствует.

Они успели дойти только до груши с аистиным гнездом и остановились, услышав конский топот. Внизу по дороге с гиканьем неслись к речке двое всадников: Кирилл на Звёздочке, за ним, пытаясь его обойти, Афонька на другой лошади. Они мчались к излучине Лебедянки.

— Ах ты, плут! — прокричала мама вслед Кириллу, обрадованная, что он жив и здоров. И пригрозила: — Ну, подожди, будет тебе! Видали? — повернулась она к Анюте с Гришей. — Вон как лихо пролетел ваш больной брат. И спина у него разогнулась, не болит. Он вас обманул, муравьишки-трудяги. А вы поверили, за него стали работать. Эх, вы!

— Мы думали, он заболел, а он — обманщик. Он нас всё время обманывает, — обиделась Анюта. — Больше мы ему не поверим.

— Поверите, — сказала мама, — он опять что-нибудь новое придумает. Такой у него характер.

— И почему это он меня обманывает? Я ему верю, а он обманывает. Прямо не знаю почему, — сокрушалась Анюта.

— Потому что у тебя сердце доброе, жалостливое, — сказала мама. — И потому, что ты сама никогда не обманываешь. И веришь другим. Да ты, доченька, не жалей, что ему веришь. Лучше верить человеку, чем не верить. Ему всё равно потом стыдно станет за свои обман. Я вот уверена, что Кириллу сейчас совестно оттого, что он провёл вас с Гришей. Не такой он уж пропащий человек.

— Всё равно больше мы с ним не дружим, — решительно сказала Анюта. — Мы уже не хотели с ним дружить, а он заохал, говорит: «Спина заболела». Нам с Гришей и жалко его стало. Теперь мы не станем с ним дружить никогда!

— Никогда! — так же решительно подтвердил Гриша.

Кирилл вернулся домой вечером. Наверное, как и думала мама, ему стало всё-таки совестно за свою хитрость, потому что он сделал то, чего никогда раньше не делал: он принёс красивую белую кувшинку и, протянув её Анюте, сказал:

— Это тебе.

Но Анюта не взяла, хотя и очень любила белые кувшинки.

— Не нужно нам с Гришей твоих кувшинок. Мы тебе больше не верим. И твоим кувшинкам не верим.

Так сказала Анюта и отвернулась. А в комнате, словно эхо, прозвучали перед смущённым Кириллом Гришины слова:

— Не верим мы тебе больше.

И Гриша тоже отвернулся от него, обидевшись не так за себя, как за Анюту.