Ситуация еще более обострилась в 1990-е гг., когда наступила новая фаза кризиса. Помимо проблем финансирования и управления под вопрос были поставлены принципы общественной солидарности и концепция социальных прав – концептуальные и ценностные основы модели государства всеобщего благосостояния – то, что Розанваллон рассматривал как третий – философский – кризис государства всеобщего благосостояния.
С начала 1990-х в Европе все более явной становится тенденция к свертыванию социальной деятельности государства. После десятилетий расцвета государства всеобщего благосостояния в его адрес начинает высказываться критика разного рода. Политики и эксперты называют различные причины кризиса Welfare State.
Английский социолог Пол Пирсон, проанализировав изменения, произошедшие за два десятилетия в социальной политике развитых стран, пришел к выводу о необходимости проведения четкого различия между так называемым «программным» и «системным» свертыванием государства всеобщего благосостояния. Под «программным» свертыванием государства благосостояния имеется в виду такое сокращение тех или иных социальных программ или же их столь существенное изменение, что эти программы уже перестают быть частью «институциональной» модели государства благосостояния и становятся элементом «остаточной модели». Под «системным» свертыванием государства благосостояния имеются в виду такие изменения в политической системе развитых стран, которые создают возможность общего свертывания государства благосостояния158.
Оценивая ситуацию в условиях кризиса государства всеобщего благосостояния, Г. Эспинг-Андерсен писал: «Послевоенное государство благосостояния было сконцентрировано на здравоохранении, образовании и перераспределении доходов. Оно опиралось на стабильную семью, спорадическую и циклическую безработицу, которые не были регулярными. Перераспределение благоприятствовало пожилым людям. Сегодня семья и рынок труда переживают не лучшие времена, рождаемость падает и население стареет. Все это подводит нас к финансовому кризису. Скандинавия составляет исключение: в остальных странах значительная часть расходов осуществляется в пользу пенсионеров, при том, что основные риски выпадают на долю молодого населения. Вполне возможно, что принцип всеобщей включенности в постиндустриальном обществе уже проиграл альтернативному принципу рынка победителей»159.
Итак, на повестке дня – вопрос о правомочности и действенности программ политики благосостояния. Оправдало ли себя государство всеобщего благосостояния? Можно и нужно ли говорить о его дальнейшем функционировании и развитии? Или, действительно, экономическая ситуация требует свертывания программ Welfare State? В этом ключе критика высказывается как в адрес социального государства с его программами социального перераспределения, так и в адрес неолиберальных программ социальной политики.
Французский философ Мишель Фуко в лекциях, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978−1979 учебном году, выступает с критическим анализом неолиберальной правительственной деятельности в контексте теории государства благосостояния и кейнсианской модели экономики.
Прежде всего, Фуко задается вопросом: «Что представляет собой социальная политика в условиях экономики благосостояния?». Во-первых, социальная политика становится противовесом «произвольным экономическим процессам», которые оказывают разрушительное действие на общество и ведут к неравенству между людьми. Во-вторых, при экономике благосостояния происходит обобществление потребления. Оно становится коллективным (в том числе медицинское, культурное потребление). И, в-третьих, проведение социальной политики предполагает, что в условиях экономического роста и усиления государства предоставляемые «вознаграждения и компенсации» будут все более щедрыми, а сама политика все более «активной и интенсивной»160.
Далее Фуко воспроизводит неолиберальную критику политики благосостояния. Первый аргумент критики строится на том, что социальная политика, которая ставит своей целью преодоление социального неравенства, не может применяться в экономике, основанной на принципе дифференциации и конкуренции: «ценовой механизм достигается вовсе не в результате эгалитаризации, но игрой дифференциаций, присущей всякому механизму конкуренции и распространяющейся через колебания, которые выполняют свою функцию лишь при условии, что им позволено играть»161. Иными словами, социальная политика, которая пытается компенсировать результаты экономических промахов, противоречит идее рыночной экономики, построенной на механизме конкуренции.
Во-вторых, социальная политика не должна строиться на обобществлении потребления и доходов. Напротив, более эффективным инструментом будет приватизация. Государство и общество не способны и не должны ограждать индивидов от различных опасностей. От государства требуется обеспечить индивидам высокие доходы, для того чтобы они могли застраховаться «от опасностей существования или от тех неизбежностей существования, какими являются старость и смерть»162. Таким образом, государство опять же не должно осуществлять перераспределение доходов между индивидами, от него требуется обеспечить необходимые условия для роста доходов каждого индивида. Основным инструментом при таком положении дел является частная собственность. Неолиберализм предполагает «индивидуальную социальную политику» вместо «социалистической социальной политики». Цель государства – «предоставить каждому своего рода экономическое пространство, внутри которого он сможет позаботиться о себе и противостоять опасностям»163.
Согласно Фуко, суть критики государства всеобщего благосостояния с позиций неолиберализма заключается в том, что индивид должен сам обеспечивать себе достойную жизнь при определенных экономических и социальных условиях: «…индивид и есть совокупность [защищающих его от опасностей] резервов, которыми он располагает либо просто в индивидуальном порядке, либо через взаимопомощь, либо еще каким-то образом»164.
Немецкий социолог и философ Клаус Оффе рассматривает критику государства благосостояния с позиций разных политических сил165.
Оффе пишет, что государство всеобщего благосостояния являлось главной формулой мира развитых капиталистических государств с демократической формой правления в период после Второй мировой войны. Суть этой формулы заключается в обязательстве государственного аппарата предоставлять помощь и поддержку (в денежном или натуральном выражении) тем гражданам, которые испытывают особую нужду и риск, являющиеся характеристиками рыночной экономики; эта помощь обеспечивается в виде законного требования, право на которое предоставляется гражданам. Государство всеобщего благосостояния также основано на признании формальной роли профсоюзов в коллективных переговорах и в формировании государственной политики. Эти два структурных компонента государства всеобщего благосостояния призваны ограничить и уменьшить классовые конфликты, уравновесить ассиметричное соотношение между трудом и капиталом и, таким образом, преодолеть состояние разрушительной борьбы и несовместимости, которое представляло собой самую выдающуюся особенность капитализма, предшественника государства всеобщего благосостояния. В целом, в послевоенный период данный тип устройства виделся как политическое решение социальных противоречий166.
Исторически государство всеобщего благосостояния явилось комбинацией действия различных факторов: социально-демократического реформизма, христианского социализма, просвещенной консервативной политической и экономической элиты и крупных отраслевых профсоюзов. Эти факторы были различными в разных странах, но преследовали общие цели: всеобъемлющие схемы обязательного страхования, закон о защите труда, минимальная ставка заработной платы, развитие систем здравоохранения и образования, государственная помощь в получении жилья, а также признание профсоюзов законными экономическими и политическими представителями рабочих. Достижения военного и послевоенного периодов поддерживались; к ним добавились инновации, введенные во времена процветания и роста. В свете кейнсианской доктрины экономической политики государство всеобщего благосостояния в большей степени стало рассматриваться не как груз для экономики, а как встроенный экономический и политический стабилизатор, способный помочь восстановлению экономического роста и предотвратить постепенно ускоряющееся падение экономики в глубокую рецессию. Так, многообразие совершенно разнородных аспектов (от реакционных упреждающих ударов по движению рабочего класса в случае Бисмарка до социального реформизма в случае Веймарских социальных демократов; от социально-политического объединения военной и оборонной экономик до стабилизации бизнес-цикла) установило схожие институциональные средства, которые сегодня составляют государство всеобщего благосостояния. Именно многофункциональный характер, способность одновременно соответствовать многим конфликтующим аспектам и стратегиям сделали политические меры государства всеобщего благосостояния привлекательными для широкого круга разнородных сил167.
Далее Оффе отмечает, что до середины 1970-х гг. мнения политической элиты были схожи как в странах, где государство всеобщего благосостояния развито в полной мере (например, Великобритания и Швеция), так и в странах, частично реализовавших данную политику. Затем во многих капиталистических обществах эта признанная формула мира сама становится объектом критики и политических конфликтов. Тем самым широко признанный способ решения политических проблем оказывается сомнительным, а уверенность в государстве всеобщего благосостояния и его будущем распространении исчезает. Более того, повсеместно принятая модель создания социального мира и гармонии в послевоенных европейских обществах признается источником новых противоречий и политических разногласий, объектом критики разных политических сил.
Критика справа. Согласно Оффе, «резкое ухудшение экономической ситуации середины 1970-х гг. стало началом возрождения принципа laissez-faire и монетаристских экономических учений о равенстве интеллектуальных и политических сил. Эти доктрины составляют основную критику государства всеобщего благосостояния, которое видится как болезнь, а не как лекарство от нее. Вместо того чтобы эффективно разрешать конфликты рыночного общества, оно обостряет их и мешает силам социального мира и прогресса (а именно силам рынка) функционировать правильно и благотворно. Называются две причины этого. Во-первых, аппарат государства всеобщего благосостояния накладывает налоговое и регулятивное бремя на капитал, которое эквивалентно помехе для инвестиций. Во-вторых, государство всеобщего благосостояния предоставляет возможности для требований, официальные права и коллективные силовые позиции рабочим и профсоюзам, что эквивалентно помехе для труда, или, по крайней мере, помехе работать так же усердно и продуктивно, как пришлось бы при господстве свободных рыночных сил. Взятые вместе, эти два фактора приводят к сокращению роста и увеличенным ожиданиям в результате перегрузки экономического (инфляция) и политического спроса (неуправляемость)»168.
Критика слева. Сегодня ни у кого не возникает сомнения в том, что борьба за закон об охране труда, за расширение социального страхования и признание профсоюзов, сопровождавшаяся движениями рабочего класса на протяжении ХХ в., привела к значительному улучшению условий жизни большинства работников. Однако критика государства всеобщего благосостояния со стороны социалистов имеет серьезные основания. Она может быть представлена тремя пунктами: государство всеобщего благосостояния называют (1) неэффективным и плохо действующим, (2) репрессивным и (3) формирующим у рабочего класса ложное идеологическое восприятие социальной и политической реальности. В целом, исходя из данных оснований, политика государства всеобщего благосостояния – это скорее способ стабилизации, нежели преобразования капиталистического общества169.
Институциональная структура государства всеобщего благосостояния сделала мало или даже совсем ничего для изменения распределения доходов между двумя основными классами: труда и капитала. Несмотря на бесспорно выгодные условия жизни работников, существующий механизм перераспределения в условиях государства всеобщего благосостояния работает не в вертикальном направлении, а в горизонтальном, т. е. в интересах рабочего класса. Другой аспект оценки неэффективности состоит в том, что государство всеобщего благосостояния не устраняет причины отдельных непредвиденных обстоятельств и нужд (таких как профессиональные заболевания, дезорганизация городов капиталистическим рынком недвижимости, устаревание навыков, безработица и др.), но возмещает убытки от некоторых последствий этих случаев (с помощью предоставления услуг здравоохранения и страхования, жилищных субсидий, возможности обучения и переобучения, пособий по безработице и т. д.). В сущности, характер социального вмешательства, наиболее типичного для государства всеобщего благосостояния, всегда можно охарактеризовать как «слишком поздний», поэтому его меры, принимаемые постфактум, затратные и менее эффективные, чем меры более «свободного» типа вмешательства.
Следующий тезис о неэффективности государства всеобщего благосостояния – постоянная угроза, неспособность справиться с последствиями экономических кризисов, являющихся, в свою очередь, отражением циклических и структурных разрывов в процессе накопления. Все страны Западной Европы испытали резкое падение в середине 1970-х, и мы знаем много примеров сокращения затрат на социальную политику в ответ на фискальные последствия этого кризиса.
Бюрократическую форму распределения услуг в условиях государства всеобщего благосостояния также рассматривают среди источников его неэффективности. Бюрократия поглощает больше ресурсов и предоставляет меньше услуг, чем другие демократические и децентрализованные структуры. Причина, почему поддерживается бюрократическая форма управления общественными услугами, несмотря на неэффективность и недейственность, обусловлена функцией социального контроля как неотъемлемой части централизованной бюрократии благополучия. Данный анализ приводит к критике репрессивности государства всеобщего благосостояния и социального контроля как ее выражения. Репрессивность в данном случае означает, что для того, чтобы заслужить некое преимущество или услугу, клиент должен не только доказать свою «нужду», но должен быть, как пишет Оффе, «достойным» клиентом, т. е. соответствовать господствующим экономическим, политическим и культурным стандартам и нормам общества. Чем больше нужды, тем жестче требования.
Таким образом, политика государства всеобщего благосостояния может рассматриваться как некая обменная процедура, при которой материальные услуги предоставляются в обмен на покорное признание нуждающимися «морального порядка» общества, который, собственно, и вызывает эту нужду. Важное условие получения услуг государства всеобщего благосостояния – способность индивида соответствовать стандартам и требованиям бюрократии благосостояния и организациям услуг, способность, которая часто находится в обратном соотношении с нуждой170.
Триумфальное падение Welfare State. Джеймс Петрас (почетный профессор социологии в Нью-Йоркском университета Бингхамптон) анализирует политические причины возникновения и кризиса Welfare State171.
Упадок полувековой системы западноевропейского и североамериканского социального законодательства, согласно ученому, стал одним из наиболее значимых явлений двух последних десятилетий. Беспрецедентные сокращения социальных услуг, выходных пособий, занятости населения, пенсионного обеспечения, бесплатного здравоохранения и образования усугубляются регрессивным налогообложением, ростом платы за обучение, увеличением пенсионного возраста, а также ростом социального неравенства и ухудшением условий труда. Закат «государства всеобщего благосостояния» не оставляет камня на камне от утверждений ортодоксальных буржуазных экономистов о том, что «зрелость» капитализма, его «передовое государство», высокие технологии и разветвленные услуги принесут огромному большинству населения колоссальный рост благополучия, доходов и уровня жизни. Если «услуги и технологии» на самом деле совершили огромный скачок, то экономика в целом стала значительно более поляризованной – зарплаты рядовых клерков никоим образом не сопоставимы с заоблачными доходами биржевых спекулянтов и финансовых воротил. Компьютеризация экономики привела к электронной бухгалтерии, контролю издержек и ускорению движения спекулятивных фондов в поисках максимальной прибыли, а также способствовала жестокому урезанию социальных программ.
Петрас концентрирует внимание на политических причинах возникновения Welfare State. «После разгрома фашистско-капиталистических режимов и поражения нацистской Германии, – пишет он, – СССР и его восточноевропейские союзники начали осуществлять грандиозную программу реконструкции, восстановления, экономического роста и консолидации власти, основанную на далеко идущих социально-экономических реформах. Западные капиталисты испытали немалый страх, опасаясь того, что западные рабочие захотят “последовать” советскому примеру и начнут поддерживать силы, подрывающие капитализм. Учитывая повсеместную дискредитацию многих западных капиталистов из-за их сотрудничества с нацистами или их запоздалой, вялой оппозиции фашистской версии капитализма, западные режимы уже не могли прибегнуть к жестоким репрессивным методам подавления трудящихся, которые европейская и американская буржуазия охотно практиковала в прошлом. Вместо этого западная буржуазия применила двойную стратегию противодействия советским коллективистским преобразованиям: выборочное подавление местных коммунистов и лево-радикалов сочеталось с уступками в сфере благосостояния. Эти уступки обеспечивали лояльность социал-демократических и христианско-демократических профсоюзов и партий»172.
С восстановлением экономики и послевоенным экономическим ростом усиливалось политическое, идеологическое и экономическое противостояние: советский блок вводил широкомасштабные реформы, включая полную занятость, гарантированные условия труда, всеобщие бесплатные образование и здравоохранение, оплачиваемые отпуска, пенсии, детские оздоровительные лагеря и санаторно-курортное обеспечение для взрослых, а также долговременные отпуска для женщин по уходу за новорожденными детьми. Восточноевропейский социализм подчеркивал приоритет общественного благополучия над личным потреблением. Капиталистическому Западу был брошен вызов с Востока, и Запад ответил расширением индивидуального потребления за счет дешевых кредитов и рассрочки платежей, что стало возможным благодаря более развитой экономике.
Петрас пишет, что с середины 1940-х до середины 1970-х Запад соревновался с советским блоком, придерживаясь двух целей: сохранить лояльность трудящихся господствующему порядку, одновременно изолировав радикальные элементы в профсоюзном движении, и попытаться привлечь рабочих Восточного блока аналогичными социальными программами, помноженными на более высокий уровень личного потребления.
Массами Восточного блока овладела великая иллюзия, что западное обещание потребительского рая можно совместить с теми социальными благами, которые они привыкли воспринимать как нечто само собою разумеющееся.
Тем временем политические сигналы, исходившие с Запада, говорили об обратном. С приходом к власти в США президента Рональда Рейгана и в Великобритании премьера Маргарет Тэтчер буржуазия возвратила в свои руки тотальный контроль над социальной повесткой дня и принялась наносить смертельные удары по завоеваниям трудящихся. Новые лидеры Запада развязали колоссальную гонку вооружений с целью истощить СССР и обанкротить его экономику.
Распад советского блока был ускорен беспрецедентной сдачей горбачевским режимом своих союзников по Варшавскому договору НАТО. Местные коммунистические чиновники мгновенно превратились в неолиберальных пешек и угодливых прислужников Запада. Они немедленно запустили широкомасштабные процессы приватизации государственной собственности, демонтажа социального и трудового законодательства, которое являлось неотъемлемой частью коллективистских отношений между рабочими и их начальниками.
Практически вся структура коллективистского «вэлферизма» была уничтожена. Вскоре пришло массовое разочарование рабочих Восточного блока: их прозападные, «антисталинисткие» профсоюзы устроили им массовые увольнения. Подавляющее большинство боевых рабочих Гданьской судоверфи, связанных с польским антикоммунистическим профдвижением «Солидарность», были уволены и занялись поиском работы на резко сократившемся рынке труда, в то время как их безмерно чествуемые «лидеры», давние получатели материальной помощи от западных профсоюзов и разведслужб, превратились в преуспевающих политиков, редакторов «свободных» СМИ и бизнесменов173.
После того как коллективистское социальное государство было уничтожено, у западных капиталистов отпала необходимость конкурировать с кем-либо за создание трудящимся лучших условий жизни. Великий переворот пошел полным ходом.
В течение последующих двух десятилетий западные режимы, либеральные, консервативные и социал-демократические, каждый в меру своих сил и способностей, добивали остатки социального государства: урезали пенсии, увеличивали пенсионный возраст, приучая людей к новой доктрине «работай, пока не помрешь». Исчезли гарантии трудоустройства, защита рабочих мест, были урезаны выходные пособия, а увольнение работников было облегчено до предела. Одновременно быстрыми темпами росла мобильность капитала.
Во имя так называемой «конкурентоспособности» западный капитал деиндустриализировал и перевел за границу целые отрасли промышленности, проделав все это с поразительной легкостью, буквально без малейшего сопротивления со стороны профсоюзов. Перестав соперничать с социалистическими странами за создание лучших условий для трудящихся, западные капиталисты стали конкурировать друг с другом за то, кто сумеет потратить меньше на зарплаты и соцобеспечение работников, на защиту окружающей среды, а также за скорейшее принятие новых законов, облегчающих эксплуатацию труда.
На обломках восточноевропейского социализма возникли самые дикие, вопиющие формы бандитского капитализма. Сильнее всего пострадали от крушения коллективистских режимов женщины-работницы. Они лишились гарантированной работы, отпуска по уходу за детьми, системы бесплатных детских учреждений и законодательной защиты от произвола работодателей. По ним больнее всего ударила эпидемия насилия в семье. Ликвидация системы всеобщего здравоохранения привела к резкому увеличению детской и материнской смертности. Все эти бедствия стали причиной крупнейшего демографического спада в послевоенной истории – падения рождаемости, роста смертности и т. д.
Так, самым большим ударом по программам социального обеспечения, в понимании Петраса, «какими мы их знали и какими они сформировались в период между 1940–1980-ми годами, явилось окончание соперничества между советским блоком и Западом. Несмотря на авторитарный характер Восточного блока и империалистический характер Запада, оба они стремились мобилизовать лояльность масс за счет поддержания высокого уровня благосостояния трудящихся и социально-экономических уступок»174.
Согласно Питеру Тэйлор-Губи (профессору социальной политики университета Кент), резкая критика государства всеобщего благосостояния основывалась на предположении, что обеспечение высококачественных общественных услуг стоит больше, чем экономика может себе позволить. Долгосрочное балансирование между интересами капитала и гражданского населения грозило в конце концов закончиться. На официальной конференции о «кризисе благосостояния» 1980-х гг. было заключено, что социальная политика во многих странах создает препятствия для экономического роста175.
Тейлор-Губи отмечает, что основные критические аргументы заключались в том, что эпоха государства всеобщего благосостояния приходит к концу, традиционный образец подобного государства устарел, принципиально изменился социальный контекст происходящего, государству следует оставаться в стороне от обеспечения услуг благосостояния, социальная политика больше не способна эффективно удовлетворять существующие потребности.
Ученый перечисляет главные претензии к государству всеобщего благосостояния. Во-первых, недавняя история государства всеобщего благосостояния показывает, что неудача в достижении его главных целей таилась в стратегиях; другая претензия сводится к тому, что факторы достижения целей (в частности, прогнозируемый рост населения в тех группах, которые предъявляют наибольший спрос на социальное обеспечение, и экономические границы поддержания услуг благосостояния) представляют значительные проблемы для капиталистической экономики; и третья претензия состоит в том, что растущее социальное неравенство демонстрирует некомпетентность государства всеобщего благосостояния и подрывает жизнеспособность коллектива благосостояния на субъективном уровне, так как состоятельные люди не стремятся обеспечивать бедных.
Тэйлор-Губи обозначает морально-этический аспект проблемы. «Новые разработки в теориях социального удовлетворения, – пишет исследователь, – привели социологов к заключению, что стремления и интересы людей представлены более сложными моделями, чем предлагали теории прошлых времен. Структура современного общества слишком сложна для того, чтобы быть управляемой государством всеобщего благосостояния, основанном на перераспределении между социальными классами и доходными группами. Новые подходы к пониманию нужды и социальных прав могут подорвать идею о том, что гарантированный доступ к услугам благосостояния – ключевой компонент гражданской жизни. На уровне нравственной теории это сильнейший аргумент в пользу государства всеобщего благосостояния, который может быть найден и который также подвергается серьезной критике»176.
Среди причин пересмотра основ современного государства всеобщего благосостояния – глобализация и изменение пространственных масштабов. Базовое деление европейского пространства на государства-нации претерпевает серьезные трансформации. Изменения имеют как территориальный, так и управленческий, социальный, культурный характер. В литературе ведется широкая дискуссия о последствиях подобного изменения границ177.
Профессор политических и социальных наук Майкл Китинг отмечает, что европейское государство всеобщего благосостояния находилось в неизменном состоянии с момента своего зарождения в явной или неявной модели суверенного государства, отделенного территориальными границами. Общая национальность подкрепляла социальную солидарность и обеспечивала обоснование перераспределения благ. Сильное централизованное государство было способно мобилизовать ресурсы для программ социального вспомоществования и перераспределить их как между отдельными людьми, так и между целыми территориальными образованиями178.
Изменение пространственных масштабов, вызванное глобализацией, начало создавать новые уровни взаимодействия (надгосударственный и подгосударственный) в форме, с одной стороны, глобализации и европейской интеграции, с другой – региональной инволюции (свертывание, обратное развитие, движение назад).
Какими последствиями чреваты подобные изменения? К чему может привести крах суверенного государства? Чем это грозит модели государства благосостояния?
М. Китинг объясняет, что европейское государство-нация – это набор пространственных границ, огораживающий несколько связанных систем, в том числе систему народного хозяйства. Национальное государство соответствовало общей культуре и идентичности, часто развитым самим же государством посредством образования и других политик социализации, а также благодаря единому историческому опыту. Начиная с XX в. именно исторический опыт формировал основу государства всеобщего благосостояния179.
Кейнсианское государство всеобщего благосостояния обладало прочной территориальной размерностью: когда в одной части страны дела шли плохо, туда шли дополнительные потоки пособий по безработице и прочих социальных выплат, в то время как сбор налогов сокращался. Региональная политика государства благосостояния переводила ресурсы из богатых регионов в бедные. У региональной политики имелась трехкомпонентная цель, которая объясняет политическую поддержку. Экономически она стремилась задействовать в производстве простаивающие ресурсы из периферии, таким образом, увеличивая национальный выпуск и сглаживая несовершенства рынка. В этом смысле данная мера рассматривалась как временная, существующая для интеграции данных регионов в национальную экономику, после чего они становились бы самодостаточными. В социальном плане это было территориальной экспансией национальной солидарности, так как трансферты по размеру превосходили все, что рассматривалось как способ помощи небогатым национальным государствам. С политической точки зрения это способствовало поддержке действий правительства, проводимых в различных регионах. Данная политика учитывала интересы всех сторон: более бедные регионы начинали развиваться, а более богатые выигрывали от облегчения инфляционного давления и обретали рынки для сбыта своей продукции. Национальная экономика выигрывала от возросшего выпуска и мобилизации незадействованного труда и капитала.
Кейнсианское государство всеобщего благосостояния, таким образом, ассоциировалось с политической и социальной централизацией. Единый народ создавал мотивацию для перераспределения и социальной солидарности. Централизованные институты и политики мобилизовали ресурсы в масштабах всего государства с целью последующего распространения. Территориальное срастание сопровождалось социальным благодаря централизованным и направляемым сверху вниз региональным политикам.
Широко распространено мнение о том, что к 1970-м гг. миссия национальной интеграции в Западной Европе была выполнена. Однако в 1990-е гг. территориальная политика обрела новую значимость в контексте глобальных и панъевропейских изменений.
Итак, что же произошло? Идеал старого государства всеобщего благосостояния, основанный на общем социальном гражданстве, социальные институты, составлявшие основу европейского государства-нации, подверглись опасности в результате пространственных изменений, институциональной децентрализации и ослабления социальных и территориальных солидарностей, что существенно усугубило кризис государства благосостояния в Европе180.