Ты жаждешь цвета, красоты,

тебе быстро наскучил

Мир праха и камней

и слишком болезненной плоти.

Когда крыло доставило Персеваль в объятия праха, она была холодной. Иней покрыл ее ресницы, кристаллизуясь из влажного воздуха трюма, словно бледная тушь. Прах обхватил Персеваль, приводя в движение воздух вокруг нее и создавая трение, а с ним и нежное тепло. Он насытил атмосферу кислородом, увеличил уровень освещения, подготовил помещение для человека женского пола.

Крыло нагрело ее кровь; создание связи завершилось, и Персеваль отныне срослась с протезом, как когда-то – с искусственно выращенными крыльями.

Когда она согрелась, но все еще оставалась без сознания, Прах зашел в своего аватара, с особой тщательностью выбрал для него одежду – и с помощью Крыла поставил Персеваль на ноги. Крылья-паразиты подвели ее к постели и аккуратно уложили, крепко сжимая ее в своих тенях. Защита и сдерживание.

Персеваль была одета в черное. На ее плечах висели лямки, но Прах вежливо попросил Крыло снять с нее останки рюкзака, которое Крыло порвало в ходе борьбы. Крыло выплюнуло ошметки на пол, и, пока аватар Праха стоял над Персеваль, сам Прах отнес рюкзак на переработку.

Вдруг он понял, что его анкор почти не годится для смертных гостей. Практически одним движением он превратил себя в стул, стол, диван, принес чистую воду, фрукты и протеины.

А затем устроился поудобнее и стал ждать.

Через несколько минут она пошевелилась. Крыло и ее собственная колония симбионтов, теперь неразделимые, очищали кровь Персеваль, напитывали кислородом ее ткани, ремонтировали клеточные стенки, разорвавшиеся в ходе заморозки, ликвидировали урон, который нанесли организму его собственные вскипевшие жидкости. Ее травмы будут залечены еще до того, как она их ощутит.

Прах позаботится о том, чтобы Персеваль больше никогда не знала боли, никогда не голодала и ни в чем не сомневалась. И он постарается сделать так, чтобы она ни о чем не печалилась, хотя это гарантировать было сложнее.

Ее лоб не закрывали волосы, которые нужно убрать, но он все равно протер ее лоб прохладной влажной тряпкой.

– Просыпайся, любимая.

Ее веки открылись, словно ставни на окнах. Прах отличался богатым воображением; в его программе хранилась вся литература строителей, которая показалась ему ценной или интересной. На мгновение он представил себе, что видит солнца в ее глазах.

Но конечно, это был просто поэтический образ.

Но все, что, как ему казалось, он видел, умерло, когда она в страхе отстранилась от него.

– Не бойся, – сказал он. – Никто не причинит тебе вреда, Персеваль Конн, ведь для меня ты – драгоценность.

Она очнулась в тепле и комфорте, словно в материнских объятиях. Но что-то было не так – голос, рука на ее лбу. Открыв глаза, она не узнала ни комнату, ни человека, который стоял над ней. Повсюду были чужие, холодные запахи.

Нежилые запахи.

Мужчина был темноволосый, с прозрачными глазами, прекрасно одетый, некрасивый и невысокий. Он пробормотал какие-то нежные слова и снова погладил ее лицо.

Она немедленно ему поверила – и поняла, что никаких логически объяснимых причин верить ему нет.

– Риан?

– Она в безопасности, – ответил он. – И принцы тоже. Слуга моего брата защитил их.

– Слуга твоего брата…

– Самаэля. Василиск – его существо.

– Космос! – воскликнула Персеваль и в ужасе отпрянула. Ее эмоции требовали доверять ему, и ей было сложно думать и преодолевать их одновременно. Возможно, все дело в феромонах или же в эндорфиновом коктейле, который дают ей крылья-паразиты. Нужно было отрубить их раньше – там, на снегу, даже если в ее распоряжении был только затупившийся, сломанный клинок Тристена. – Ты – Прах.

– Иаков Прах, – сказал он. – Корабельный разум, душа корабля. Синтетическое сознание. Распределенный человек. Я к твоим услугам, любимая.

– Я не… – Что-то сдавило ей грудь, когда она собиралась сказать «не твоя любимая». Ей было больно.

Она ахнула.

Неужели именно так чувствовала себя Риан, когда Персеваль не захотела ее поцеловать?

Это просто коктейль химических веществ: дофамин, норэпинефрин, серотонин, окситоцин и вазопрессин. Просто препараты, воздействующие на мозг, – эволюционный ответ, призванный повлиять на существ, заинтересованных в собственном благополучии, метод заставить их рискнуть всем, чтобы произвести на свет потомство. Ее симбионт мог бы – и должен был – заблокировать это воздействие. Но на ее программу что-то повлияло.

Крыло. Ну конечно.

Персеваль стиснула зубы.

– Я не твоя любимая. Я не люблю тебя.

Она подалась бы назад, но ей помешало Крыло. Она словно пыталась вырваться из ватных уз; изловчившись, она могла бы ударить головой о подушку или лягнуть пятками кровать, но все остальные движения были ограничены.

Прах наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы оказались прохладными и упругими, нечеловечески идеальными, в то время как у Риан они были теплыми и влажными.

После короткого невинного поцелуя по ее телу покатилась волна тепла.

Персеваль плюнула Праху в лицо.

Попав в него, слюна исчезла; он с улыбкой отстранился.

– Любимая, – сказал он. – Заяви о своих правах на меня, и я исполню твою волю. Я твой по закону, по праву твоего происхождения. Просто позволь мне владеть тобой. Персеваль. Любимая.

Персеваль заскрипела зубами.

– Дай мне подняться. Твое чудовище причиняет мне боль, – сказала она.

– Ты не сможешь сбежать.

– Я уверена, что ты принял все меры предосторожности. Но пописать мне хотя бы можно?

* * *

Риан не смогла бы объяснить, как они добрались до шлюза. Как только декомпрессия закончилась – она произошла почти мгновенно, им удалось уцепиться за ручки на стенах разбитого тоннеля. Когда они оказались в безопасности, Гэвин сжался и крепко вцепился в рюкзак Риан.

Риан следовала за Бенедиком в зловещем молчании, а за ними шел Тристен. Она лезла вверх по ступеням, стараясь двигаться как можно быстрее, но при этом не натыкаться на ноги Бенедика. Когда труба разрушилась, сила тяжести исчезла, и Риан показалось, что отказали и индукционные поля, которые аккуратно манипулировали электромагнитным полем, защищая мир от радиации путевых звезд.

Как будто попадание в космос не было достаточной причиной для спешки.

Добравшись до конца трубы, Бенедик ввел на панели код от замка. Несмотря на то что внутри Риан уже находились симбионты, у нее закружилась голова от кислородного голодания. Она ждала, что сейчас замок сломается, что вырубится энергосистема. Она слишком остро ощущала всю хрупкость мира, понимала, сколько есть способов повредить его. И если уж начистоту, она почти заподозрила, что кто-то решил устроить диверсию.

Когда двери шлюза плавно открылись, не выпустив облако пара, ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Бенедик потянул ее за собой; она повернулась и схватила Тристена за руку, чтобы, в свою очередь, помочь ему. И когда они оказались внутри, когда дверь закрылась, тишину пустоты сменило приятное шипение атмосферы. В ушах Риан что-то больно щелкнуло – наверное, так же, как и в тот момент, когда она прошла через декомпрессию. Просто чудо, что ее барабанные перепонки еще не порвались.

Но с другой стороны, возвышенные умеют удивлять.

Риан встряхнулась. Она уже слишком привыкла к этим мыслям о возвышенности, и…

…а разве она не должна к ним привыкнуть? Она ведь теперь возвышенная, верно? Неужели теперь ей нужно постоянно бояться своей собственной крови?

Необязательно быть такой, как Ариан. Еще есть Тристен, Бенедик и Мэллори. И Персеваль.

Ногти Риан впились в ее ладони.

– Как мы ее вернем? – спросила она.

Гэвин перепрыгнул с рюкзака на ее плечо. Риан сняла его и обняла обеими руками. Она была словно ребенок, цепляющийся за мягкую игрушку, но если это нужно, она так и сделает. Гэвин позволил себя обнять; размахивая длинным змеиным хвостом, он свесил голову на длинной шее за спину Риан. Увидев, как переглянулись Бенедик и Тристен, она еще больше почувствовала себя ребенком, и это ей не понравилось.

– Я не знаю, о чем вы двое молчите…

– Нам нужно идти дальше в Двигатель, – сказал Бенедик.

– Как ты можешь так говорить? – ахнула Риан.

Тристену, по крайней мере, хватило совести изобразить сомнения. Правда, Риан надеялась, что он не притворяется, что тут всему виной ее собственная подозрительность. Он откашлялся и тыльной стороной ладони провел по чисто выбритой щеке.

– Если бы Персеваль сейчас была с нами, она сама бы это предложила, – сказал он. – На карту поставлена не только ее жизнь, но судьба всего мира. И мы понятия не имеем, где она сейчас.

– А в Двигателе ее мать, – добавил Бенедик.

Другой человек, возможно, пояснил бы свои слова, но Бенедик предоставил Риан самой делать выводы – если она на это способна.

Кейтлин Конн – Главный инженер. И Риан понятия не имела, какими способностями та обладает. Неделю назад она бы сказала, что возвышенные подобны богам.

Она посмотрела на свои руки.

– Да пошли вы в космос, – сказала Риан и широким шагом прошла мимо Бенедика. Диафрагменная дверь шлюза раскрылась. Она изо всех сил старалась не топать, ведь Голове это бы не понравилось. Но если Персеваль похитил Прах, а Головы уже нет в живых…

Бенедик и Тристен – все, что у нее есть в этом мире. Даже если они сговорились воспитывать ее, словно родители.

За шлюзом начинался обычный коридор – маленький, заросший высокой травой. Косильщики сюда не заходили. Ноги Риан шуршали, раздвигая стебли; трава хватала ее за колени. Листья тянулись вслед за ее штанинами и рвались каждый раз, когда она делала шаг.

– Ну так давайте поживее, – бросила Риан через плечо. – Вы можете заставить меня идти, но я пойду так далеко, как смогу.

– Риан, нельзя идти беззаботно и не смотреть себе под ноги, – укорил ее Тристен.

И как только он это сказал, Бенедик крикнул:

– Стой! Ни с места!

Риан остановилась. Это был голос командира, и он настолько потряс ее, что она послушно замерла, подняв одну ногу. Она закачалась, восстановила равновесие, не уронив при этом василиска, а затем поставила ногу обратно в свой след.

– Гэвин, ты что-нибудь видишь?

– Да, – ответил он. Его голова пощекотала ее кожу ниже уха. Риан почувствовала, как движется его клюв, а затем и сам Гэвин, извиваясь, выскользнул из-за ее спины и снова уселся на ее плечо. – Слушайся Бенедика. Не бойся. Но только не шевелись, Риан.

Персеваль съела и выпила все, что ей дали. Она могла бы уморить себя голодом, чтобы доказать свою правоту, но это было бы глупо. Если бы Прах хотел что-то ввести в ее организм, ему не пришлось бы подмешивать препараты в ее ужин. Доказательством тому служила ее каждая неконтролируемая эмоция.

По крайней мере, ему хватило такта не смотреть на то, как она ест, – ну, по крайней мере, не через свой аватар, хотя его аморфная персона, возможно, окружала ее со всех сторон. И, кроме того, он дал ей свежую одежду и место, где можно помыться. Душ; горячая свежая вода. Вода из крана. Если она не чистая, то почти с любыми примесями разберутся симбионты.

Они справятся даже с искусственно созданным гриппом. Персеваль ничего не сказала Риан, потому что было бы жестоко заставлять ее тревожиться о том, что произошло не по ее вине, и о том, что она не в силах контролировать. Но Персеваль все равно это беспокоило.

Если Ариан заболела лихорадкой и умерла, то поделом ей. Но Персеваль не могла мечтать о том, чтобы отомстить всему Дому Власти – ну то есть могла, но решила так не делать – и, кроме того, Персеваль сказала Риан не все. Штаммы симбионтов в Двигателе и Власти разные. Возможно, что болезнь, с которой справится Персеваль (и Риан, в которой тоже есть симбионты Персеваль), станет смертельно опасной для всех, в ком течет кровь Дома Власти.

На ход эпидемии Персеваль могла повлиять не больше, чем Риан. Но волноваться ей это не мешало. Даже коктейль эндорфинов, в котором она купалась, недостаточно отвлекал ее внимание, и поэтому она постоянно напоминала себе, что нужно беспокоиться еще и об этом.

– Она чистая? – просила Персеваль просто для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Настолько, что ее можно пить, – ответил Прах. – Не бойся, серая вода – очищенная. Я помню сады, и я покажу их тебе, когда ты отдохнешь.

Он снова оставил ее в одиночестве – если не считать того, что его существо по-прежнему было прилеплено к ее спине.

Однако кабинка оказалась достаточно большой, чтобы в нее влезли и Персеваль, и Крыло, и она устроила себе праздник, насладившись горячим душем.

Персеваль высушилась с помощью теплого воздуха и пушистых полотенец, и подумала, что Прах, возможно, не так уж и плох. «Вот так, милая Персеваль, и начинается процесс отождествления заложника с похитителем», – сказала она себе.

Одевшись, она позвала его:

– Прах?

Раздался хрустальный звон, а затем отовсюду и ниоткуда зазвучал его голос:

– Крыло поведет тебя.

Эти слова должны были уничтожить все тепло, которое она ощущала, но сейчас она была под препаратами. Ее опьяняют вещества ее собственного организма. Если она сможет вывести эту эмоцию вовне, сделать ее чужой, тогда она в нее не поверит.

Она не могла в нее поверить. Она не могла доверять своим собственным желаниям, ей оставалось лишь одно – полагаться на свою внутреннюю дисциплину.

Персеваль молилась о том, чтобы ее дисциплина справилась со стоящими перед ней задачами.

– Мне не нравится то, что ты делаешь с моим мозгом, – сказала она, следуя по пути, указанному крыльями-паразитами. Это был серый коридор, в одной стене которого время от времени виднелись смотровые окна. Персеваль помедлила, бросила взгляд в одно из них, словно похищенная принцесса – в амбразуру. В окне было темно; наклонив голову под определенным углом, она могла различить части надстроек мира, подсвеченные солнцами, но свет не проникал внутрь, чтобы осветить место, где находилась сама Персеваль. Она была в глубине мира, и его голодные решетки поглотили весь доступный свет.

– Заяви о своих правах на меня, – сказал Прах. – Стань моей. И тогда сможешь отменить это своим приказом.

Он появился рядом с ней, внезапно возник под негромкий звук фанфар. Дешевый спецэффект. Она взяла себя в руки и не отстранилась.

– Сюда, – сказал Прах и изящным жестом указал ей путь.

Когда Персеваль подошла к двери, та скользнула вбок, открывая проход.

Еще один план Персеваль провалился, и поэтому она сделала так, как ей было приказано.

Он обещал ей сад.

И сад он ей подарил.

Перейдя через порог, она оторвалась от пола, но Крыло поддержало Персеваль, своими взмахами медленно подняв ее в воздух. Здесь был свет – холодный, отраженный и размытый, а не твердый, плоский и водянистый, как в саду Бенедика. А деревья…

Этот трюм – этот рай – обладал всем строгим древним изяществом японского сада, которых в Двигателе было немало. Но ни один из них не обладал такими размерами, и ни в одном из них в отсутствие четкой силы тяжести не росли деревья древние, как сам этот мир. Их мощные стволы извивались, словно змеи, их кора и листья складывались в мозаику из текстур и цветов. Здесь были гладкие деревья с красной корой и деформированными лиловыми веточками и искривленный серый монстр, гибкие золотистые ветви которого раскачивались от малейших колебаний воздуха. Одно дерево было зеленым, словно его, от земли до кончиков листьев, вырезали из нефрита; с его ветвей свисали источавшие мощный аромат фиолетовые цветы, с которых слетали лепестки. Здесь были и другие растения, которые образовывали каскады и ковры из цветов.

Это пространство пересекали скрученные пролеты, которые объединялись в миниатюрные парки и разделялись, словно рукава реки, – огромная спиральная филигрань, вокруг которой Крыло несло Персеваль. Она слышала, как крылья – не ее собственные – бьют по воздуху, а когда она направила Крыло обратно, Прах поднялся в воздух и поравнялся с ней. Его крылья были очень похожи на те, которые Ариан отсекла от Персеваль, – перепончатые, мягкие и пыльные, покрытые нежными волосками.

Персеваль хотела их потрогать. Она отругала себя и снова подумала о том, что на самом деле это желание – не ее собственное.

Но, с другой стороны, откуда ей это известно? Откуда ей, в конце концов, известно, какие желания – ее собственные, а какие внушены ей извне? Возможно, подумала Персеваль, ей все равно захотелось бы потрогать их, ведь они так похожи на те, которые она утратила.

– Что думаешь?

Персеваль расправила крылья и позволила им нести ее.

– Всему этому нет места на планете, – сказала она. – Никто и не предполагал, что все это однажды окажется на земле.

– Она не только смелая, но и умная, – сказал Прах. – Те, кто сделал меня, – те, кто сделал Исрафеля, главной и лучшей частью которого я являюсь, – создали это, чтобы своим видом оно вдохновляло всех. Кроме того, это лаборатория. Деревья – не все, что растет в моем саду.

Поток теплого воздуха коснулся лица Персеваль. Она наслаждалась полетом, движением – и не верила своему ликованию. Если Прах может вызвать у нее чувство…

Неужели он навсегда лишил ее радости? Или заставил усомниться в ней, что, в общем, одно и то же?

– Эти слова наводят на определенные размышления, господин Прах.

– Иаков, возлюбленная, – сказал он, и конец одного из его крыльев коснулся Крыла, когда Прах стал набирать высоту. – Следуй за мной.

Что еще ей оставалось? Она выполнила тот же поворот с планированием, что и он, – ловко, словно на своих собственных крыльях. Она чувствовала ветер перьями, ощущала, как он давит на крылья сверху и снизу. Лететь в невесомости – совсем не то, что в среде, где есть сила тяжести. Здесь вся энергия превращалась в скорость.

Они пронеслись мимо одного из изогнутых мостов толщиной с дерево, задевая листья кончиками крыльев. Прах летел стремительно, и Персеваль прикладывала все усилия, чтобы не отстать от него. Значит, это гонка.

Она может наслаждаться соревнованием. Это она себе позволит. Особенно если представит себе, как бьет его крылом, заставляя его врезаться в деревья.

Она изгонит из себя ту свою часть, которая поморщилась от этой мысли.

А затем Прах нырнул, и она села ему на хвост – до тех пор, пока он резко не замахал крыльями, создавая обратную тягу. Персеваль едва не пролетела мимо, почувствовав, что ее резко сдавили тиски гравитации.

Но в детстве она на спор летала в разрушенных трюмах, где сила тяжести могла меняться без предупреждения, и поэтому справилась – и справилась бы даже без помощи Крыла. Вслед за Прахом Персеваль пролетела между деревьями и неожиданно оказалась на поляне, где, похоже, сила тяжести действовала. Ноги Персеваль легко, словно перышки, коснулись земли.

Стоявший рядом Прах – уже бескрылый – поправил свой костюм.

– Отлично, – сказал он.

Она бы возгордилась, услышав подобную похвалу от матери – и даже от Тристена или Бенедика. Ей захотелось раздуться от гордости.

– Я не буду искать твоего одобрения, – сказала Персеваль, сжав кулаки и вздернув голову. – Не заставляй меня мечтать о нем.

Прах бросил взгляд вбок и подмигнул ей.

– Следуй за мной.

Она так и сделала, и он повел ее под деревом, на алых ветках которого висели любопытные чудны́е фрукты опалового цвета, от которых исходил запах тухлого мяса. Ветки деревьев оплели ползучие побеги с огромными, приторно-сладкими цветами, похожими на ипомею.

Прах повел ее вокруг ствола, на лестницу под аркой. Лестница привела их под землю, и они начали спускаться по спирали в темноту – или в то, что было бы темнотой, если бы на втором пролете Прах не засветился мертвенно-бледным сиянием. Свет был серебристый, он концентрировался в ладонях Праха, и благодаря ему Персеваль прекрасно видела, куда ей идти.

Спускались они долго.

– Что это за путь? Куда мы идем? – один раз спросила она, но он лишь улыбнулся ей; необычный свет создавал над его глазами жуткие тени.

– Чуть дальше, – ответил он. – Чуть ниже.

«Может, он собирается меня изнасиловать?» – подумала Персеваль. Возможно, эта мысль должна была прийти ей в голову раньше, но она не привыкла думать о подобных вещах. Она поклялась, что будет сопротивляться изо всех сил, если он поднимет руку.

Но вот вопрос: думает ли машинный разум о сексе?

Персеваль понятия не имела. И поэтому наблюдала за ним.

Судя по эху, она понимала, что впереди открытое пространство, и, когда они дошли до конца лестницы, тусклый свет ее спутника растворился во тьме.

– Я пришел, – объявил Прах.

«Не сказал ли он это ради меня?» – подумала Персеваль. Может, он и машинный разум, но, кроме того, он безумен, словно дядюшка-холостяк, – и даже более безумен по сравнению с таким дядей, как Тристен Конн. Но пока она размышляла, зажглись сплоченные ряды огней – последовательно, начиная с дальней части комнаты.

Комната была какой-то несоразмерной. Возможно, она окружала весь трюм, в центр которого они только что прилетели; она выгибалась, уходя вверх и прочь во всех направлениях.

– Всю эту мощь, – сказала Персеваль и посмотрела на Праха, – всю эту энергию ты потратил на…

– На свою миссию, – ответил он. – На миссию «Лестницы Иакова».

Не глядя, Прах протянул руку и стиснул ее пальцы. На этот раз она его не остановила.

Он повел ее вперед, и она пошла с ним.

Они остановились перед рядом холодильников.

– Открой один, – приказал Прах.

Не отпуская его руку и не совсем понимая, чего ожидать, Персеваль нащупала ручку на белой двери и потянула. Затрещал иней; ей пришлось напрячься. У воздуха, который исходил от двери и холодил ей ноги, был затхлый запах.

Возможно, в прошлый раз дверь открывали несколько десятилетий назад. Или веков.

Внутри находились пробирки. На каждой – этикетка с надписями, сделанными четким шрифтом; у каждой – крышка определенного цвета.

– Образцы генетического материала, – сказал Прах, когда она непонимающе посмотрела на него. – Биологическое разнообразие мира. Или, по крайней мере, все, что строители сумели запихнуть в свой ковчег.

Сокровище. Персеваль сглотнула. Сокровище. Сердце «Лестницы Иакова». Причина, по которой он был создан.

– Зачем ты мне это показал?

– Когда ты станешь моим капитаном, ты должна будешь это знать. Закрой дверь, любимая. Это еще не все.

Она закрыла дверь и позволила вести себя дальше. Дальше находились гробы со стеклянными крышками. «Это всегда плохой знак», – подумала Персеваль.

– Их тоже открыть?

– В этом нет необходимости, – ответил Прах и одним движением руки стер иней с ближайшей крышки.

Персеваль наклонилась над гробом, ожидая увидеть лицо и уставившиеся на нее замороженные глаза. Но Прах снова удивил ее: в гробу на чем-то похожем на белую шкуру ягуара лежал жалкий комок алых перьев.

– Что это?

– Вымершие виды, – сказал Прах. – ДНК. Это – замороженный алый ара и шкура снежного барса. – Он указал вдаль: – Там у меня подставки для зонтиков, сделанные из ног носорога, и шляпы, украшенные перьями странствующих голубей.

Персеваль выдохнула – и от облегчения, и от раздражения, вызванного накопившимся адреналином.

Он улыбнулся.

– Кажется, ты была встревожена.

– Меня преследовали картинки из «Белоснежки», – призналась она.

Его улыбка стала еще ярче, и он широким жестом указал в другую сторону:

– А замороженные люди – вон там.

Персеваль подумала, что он шутит и что в данный момент уже ничто не должно ее шокировать. Но затем она заметила ряды ящиков, что-то вроде огромного аптекарского шкафа, и присела на край гроба, не обращая внимания на холод.

– Что это за люди? Твои враги?

– Добровольцы.

– Ты хочешь сказать, что они… добровольно дали себя заморозить? А разморозить их можно?

– Ну… – Прах пожал плечами. Ей показалось, что он делает это очень артистично, – но она тут же подавила в себе эту мысль. – Мы не создали технологию, которая позволяла бы извлечь их из криогенного стазиса живыми. Но их ДНК по-прежнему свежая, а все остальное неважно.

– То есть это… мертвецы с Земли? Самоубийцы?

Прах покачал головой:

– В полет они отправились добровольно. Но возможно, они не знали, на что именно они соглашаются, когда подписывали договор.

Персеваль оступилась, вставая, и оперлась о крышку гроба, чтобы не упасть.

– Они не знали?

Прах нежно коснулся ее виска; этим жестом можно было бы убрать на место выбившийся локон – если бы у нее были локоны.

– Нет, конечно. Эти люди знали, что они – избранные, что в ходе холодного путешествия среди звезд они будут воссозданы в облике бога. Вряд ли они понимали, насколько серьезны связанные с этим технические проблемы.

– Ох, космос. – Персеваль пошатнулась и упала бы, если бы он ее не поддержал. – Тут их, наверно, тысячи.

– Во всех криогенных комплексах мира? Возлюбленная, там их почти семьсот тысяч. – Он пожал плечами – на этот раз еще более элегантно. – Я даже не знаю, сколько холодильников вышло из строя после смерти Метатрона, а Самаэлю к тому же пришлось использовать часть их в качестве сырья – извлечь из них воду, углерод и аминокислоты. Мы не рассчитаны на то, чтобы так долго сидеть здесь, а взрывы привели к каскадному отказу систем.

Персеваль всегда думала, что «потерять дар речи» – это просто образное выражение. Она покачала головой и отстранилась от Праха. Он отпустил ее, но не слишком далеко, да и Крыло оставалось у нее за спиной.

– Ты убил семьсот тысяч людей?

– Я не убивал их. И Исрафель тоже. Их убили строители. Заморозили и отправили к звездам.

– Что дало тебе право решать за них – и за нас, черт бы тебя побрал?

– Я не решал. Я просто служил тем, кто принял решение за вас, – делал то, для чего меня создали. И тебе я буду служить точно так же.

– Неважно, – раздраженно отрезала Персеваль. – Кто дал право им?

– Никто ничего им не давал. – Прах вытащил из жилетного кармана поблескивающий предмет, раскрыл его и посмотрел на заключенный в нем циферблат древних аналоговых часов. – Любимая, у пассажиров и инженеров была потребность, а у строителей – сила. Таковы обычаи мира.

– Это не мой обычай, – ответила Персеваль, но, когда она смотрела, как Прах укладывает часы обратно в карман, ей пришлось приложить все силы, чтобы не дать своему голосу задрожать.

– О, дитя, – сказал он, исполненный печали. – Кто, по-твоему, твои предки?