Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего.

Бенедик Конн оказался одновременно и таким, и не таким, каким его представляла Риан. Его, как и Тристена, она видела только на портрете. А теперь он стоял перед ней, смотрел на Тристена и повторял те же самые восемь слогов; его губы повторяли пять слогов. Он посмотрел за спину Тристену, перевел взгляд с Риан на Персеваль, а затем с Персеваль на Риан.

– Мои дочери, – повторил он, на этот раз – громко, а затем протянул правую руку Тристену. – Спасибо.

Они пожали друг другу руки. А затем Тристен ухватил Бенедика за кисть и развернулся, потащив его за собой.

Люди за спиной Бенедика пришли в движение, но Риан видела, что он, ее отец (правда, сейчас она верила в это не больше, чем тогда, в подземелье), сделал какой-то жест, который заставил их остановиться. Принуждающий захват Тристена превратился в движущий: Тристен с силой уперся в плечо Бенедика. У Риан возникло стойкое ощущение, что хотя Бенедик и позволял Тристену двигать себя, он в то же время обдумывал доступные ему варианты, и часть из них была связана с насилием.

А затем они отступили друг от друга, а Бенедик протянул руки Персеваль и Риан.

Дочери позволили ему поднять их на ноги.

Риан подумала, что сейчас Персеваль, наверное, выглядит именно так, как в тот день, когда ее посвятили в рыцари. Ее лицо было напряжено, но на нем отражалось ощущение чуда. Риан вспомнила ее напускную храбрость – «мы просто пойдем к отцу» – и прикусила язык.

Было легко забыть, что они с Персеваль приблизительно одного возраста. Сходство снова проявилось: глаза Бенедика оказались более бледными и прозрачными, чем у Персеваль, но столь же глубоко посаженными. А черты лиц Бенедика и Персеваль были настолько похожи, что Риан снова поверила в их родство.

Но на кого похожа Риан? Явно не на одно из этих высоких, стройных существ с руками-лопатами и с оружием на поясе.

– Отец, ты меня помнишь? – спросила Персеваль.

Она стиснула его пальцы, а затем отпустила. Риан не могла этого сделать – пока не могла, – и Бенедик, похоже, не собирался ее заставлять. И все же Риан вдруг поняла, что шагнула влево, стараясь держаться поближе к Персеваль, словно та – единственное существо во вселенной, на которое можно положиться. И Персеваль, похоже, не возражала. По крайней мере, теплое Крыло укутало собой плечи Риан.

А Бенедик тем временем потянулся к Персеваль свободной рукой и погладил ее бритую голову костяшками пальцев. Он коснулся ближайшей распорки Крыла рядом с тем местом, где оно соединялось с телом Персеваль.

– Кто это с тобой сделал?

Персеваль, которая застыла, скрестив руки на груди и вскинув голову, могла бы заменить собой статую под названием «Непокорность».

– Ариан Конн, – ответила она. – После того как приняла мою почетную капитуляцию.

Лицо Бенедика не выдавало никаких эмоций, но Риан все еще держала его за руку. Она почувствовала, как напряглись сухожилия, а затем ощутила момент, когда он решил взять контроль на себя.

– Это послание предназначено мне, – сказал он. – Мне страшно жаль, именно ты приняла удар на себя, сэр Персеваль, и я сделаю все, чтобы возместить тебе ущерб.

Он говорил так спокойно, что Риан захотелось его ударить. «Как ты смеешь взять на себя ответственность за нее? – подумала она. – «Положение обязывает» – это прекрасно, но Персеваль – не твоя собственность; она сама себе хозяйка, и она больше сестра мне, чем ты – мой отец. Неужели ты считаешь, что ей не принадлежит даже ее собственное увечье?»

Но затем Бенедик повернулся к Риан, и она уже могла думать только о том, какой он высокий, и как он смотрит прямо на нее, и о том, какая сильная у него рука. Глубокие морщины, тянувшиеся от его носа к углам рта, заставляли предположить, что он никогда не улыбается. Его волосы были лаково-черными.

– Прости, Риан, – сказал он. – Это мой отец решил, что тебя нужно вырастить в неведении. А я сделал все возможное, чтобы ты получила лучшее воспитание.

– Голова, – сказала Риан, внезапно все поняв. – Голова служит тебе.

– Голова служит только тем, кому хочет, – возразил он. – Но я считаю его своим другом. Пойдемте, пожалуйста. Мы возвращаемся домой.

* * *

Персеваль еще никогда не видела зиму.

Домен Бенедика был раем – больше, чем у Мэллори, и в нем росло много голых черных деревьев с обледеневшими ветвями. Они вышли на высокий утес, под которым находилось что-то вроде долины. Все было темное, с настоящей ночью, и замерзшее.

– Вы на дне мира, – сказала Риан, выгибая шею.

Гэвин – который снова присоединился к ним – прижался к ее шее. Персеваль последовала его примеру. Где-то далеко, далеко наверху, сквозь панели, края которых покрылись инеем, пробивался яркий блеск звезд.

Гравитация здесь была очень невысокой; Риан подпрыгнула.

– Как же здесь темно, – сказала она.

– Зеркала, – ответила Персеваль, думая о том, кому именно она должна доказать свою ценность. Она не смотрела ни на Бенедика, ни на Тристена, не хотела выяснять, одобряют ли они ее. У нее за спиной позвякивали доспехи ополченцев. – На темной стороне есть зеркала, которые отражают свет. А на солнечной есть щиты-затенители.

– Мой дом внизу, – сказал Бенедик.

Персеваль разглядела огни и подумала, что «дом» – неподходящий термин для постройки, которую скорее следовало бы назвать «замком». Она посмотрела влево, на Риан и Тристена, и увидела, что их дыхание клубится в воздухе.

Это заворожило ее. Она вытянула руку и стала смотреть на то, как дыхание Тристена – бело-голубое, как и его кожа, – завивается вокруг ее пальцев. Он бросил на нее взгляд, а затем выпятил губы и резко выдохнул, заставив ее рассмеяться.

И вдруг он начал уменьшаться, падать прочь от нее. Он потянулся к ним, и Риан с Бенедиком схватили его за руки и вытащили обратно. Персеваль взлетела – без усилий, без напряжения: крылья понесли ее прочь.

– Крыло! – воскликнула она, но Крыло ее не слушало.

В прошлый раз оно доставило ее и Риан в безопасное место. На этот раз никакой явной опасности рядом не было, но тем не менее ее, беспомощную, подняли в воздух и понесли прочь. Она закричала – напрасно, ведь ветер, созданный ее движением, срывал слова с ее губ – и даже завела руки за плечи, чтобы потянуть за корни крыльев.

Они были гораздо сильнее, чем ее пальцы.

Воздух свистел над ее головой, дергал за топ. Полет на собственных крыльях требовал сосредоточенности, согласованных действий всего тела, а эти крылья просто несли ее, шипя, и она была просто пассажиром. Персеваль скрестила руки на груди, чтобы побороть ветер.

И внезапно ее осенило.

Она подняла обе руки над правым плечом; по пальцам бил край Крыла. Извернувшись, она поймала крыло – сначала одной рукой, затем обеими – и потянула, напрягая все силы.

Она опустила крыло.

Персеваль полетела вниз по спирали в сторону леса; покрытые льдом «пальцы» деревьев тянулись к ней и раскалывались, когда она натыкалась на них. Крыло сложилось вокруг нее и смягчило падение, чтобы ветки, которые должны были сломать ее кости, просто выбили из нее дух.

Задыхаясь, Персеваль растянулась в снегу рядом с одним из деревьев. Крыло сложилось вокруг нее, словно для того, чтобы защитить ее от холода.

– Отвали от меня! Отвали! – завизжала Персеваль, толкая призрачные крылья.

Они подались, уступив ее кулакам и ногтям. Они раскрылись. Когда-то она видела фотографию, на которой был запечатлен отпечаток крыльев сокола на снегу, элегантный и идеальный. Каждое перо виднелось четко, словно его вырезали бритвой, а в центре – кровь убитой жертвы.

Когда Персеваль встанет, все будет выглядеть совсем не так.

Она качнулась вперед, перекатилась на колени. Ее дыхание потекло вокруг лица в неподвижном воздухе. Крылья-паразиты почти ничего не весили, но она чувствовала, как они шевелятся – под воздействием ветра или по своей воле. Снег под ее коленями подтаял, и они промокли. Кости ее рук заныли от холода. Она услышала крики и грохот, но все они еще были далеко.

А затем Крыло погладило ее правую щеку, и чей-то голос, похожий на эхо, сказал…

Персеваль.

Она вскочила; под ее сапогами скрипнул снег. Она развела руки в стороны и, тяжело дыша, встала посреди лесной тишины.

Любовь моя.

– Кто ты? – спросила она прерывистым, задыхающимся шепотом. А затем, не получив ответа, она заговорила громче, окликнула голос, словно часовой на посту: – Кто ты?

Тот, кто защитит тебя. Тот, кто позаботится о твоей безопасности.

– Слезай с меня, – сказала Персеваль. Она схватила за крылья и потянула за них, но здесь, на земле, они не были ограничены аэродинамической формой. Крылья расплавились под ее пальцами, потекли сквозь них, словно вода, и Персеваль осталась стоять, выгнув спину и царапая дым. – Кто ты, черт побери?

Крыло.

Это имя – дыхание на ее щеке. «Крылья и цепи», – подумала она.

– Так тебя назвала Риан. Кто ты?

Другого имени у меня нет.

Ну надо же. Ей достался паразит, который цепляется к словам.

– Мутант, что ты такое?

Названия мне никто не дал. Я посланец. Я от Праха.

Хруст шагов все ближе. Крики, огни, топот. Она услышала, как Тристен проклинает снег. Риан окликнула ее по имени.

– Я здесь! – крикнула Персеваль в ответ, и Крыло развернулось и выгнулось вокруг нее, словно плащ на ветру, словно сокол, схвативший жертву.

– Прах?

Ей показалось, что это как-то связано с религией. Из праха мы созданы. Мы – прах звезд. Мы – прах на ветру.

Прах просил передать, что любит тебя, сэр Персеваль. И что он с нетерпением ждет свадьбы. Я – твой страж и опекун. Я – Крыло. Его свадебный подарок.

Ее затошнило.

– Слезай с меня.

Нет.

Но тут Тристен выскочил из-за деревьев и побежал к ней. Его кожа и волосы стали невидимыми на фоне снега.

По его следам бежала Риан; ее спутник-василиск, тяжело маша крыльями, летел рядом с ней. А позади них вытянулась линия ополченцев Бенедика; они построились в шахматном порядке, чтобы искать Персеваль в лесу. Персеваль повернулась к Тристену, умоляюще протянула к нему руки. Ариан она бы умолять не стала, но Тристен… Она не верила, что он хочет причинить ей вред.

– Сними их, – сказала она. – Сними эти крылья. Тристен, у тебя есть антимеч, сними их с меня прямо сейчас.

Тщательно рассчитав свое скольжение, он остановился метрах в пяти от нее. Из-за ее спины донесся скрежет: тени потянулись прочь от нее. Тристен вздрогнул, внезапно оказавшись в луче света.

Крыло раскрылось, словно бутон, – четыре крыла, шесть, девять. В них вспыхнул резкий голубой свет, и они выгнулись вперед, к Тристену, словно он – центр параболической антенны. Ярче всего сияли их края, острые, словно бритва.

В них блестели воля и готовность убивать.

Тристен развел руками. В левой руке он держал тот дурацкий нож.

– Меч сломан, Персеваль, – сказал он.

– Ты носишь его с собой. У обломка все равно есть лезвие. Сними их с меня.

– Будь это так, я бы прорубил себе дорогу из коридора.

Риан подошла сзади и шагнула вправо, подальше от ножа. Гэвин опустился на ветку рядом с ней. А Бенедик встал слева от Тристена, оставив достаточно места, чтобы тот мог замахнуться клинком.

– Ты просишь его снова искалечить тебя.

– Лучше быть калекой, но свободной.

Но Крыло зашипело – если данный звук можно было так назвать: это был шелест пера о перо, скрежет клинка по клинку.

– Персеваль, – сказала Риан. – Эта штука вряд ли даст нам подойти поближе.

Персеваль не могла плакать, потому что она никогда не плакала. Но что-то блестящее застыло на ее лице, когда она широким шагом шла в центре группы; крылья-паразиты раздувались вокруг нее, словно гнездо из колючек. Она казалась суровой и решительно настроенной – никто не мог выглядеть бледным рядом с Тристеном, – и Риан безумно ею восхищалась.

Такое странное существо. Это так странно – то, что у тебя есть сестра. То, что ты – сестра. И еще более странно то, что ты – сестра такой сестре.

И то, что у тебя есть отец, напомнила себе Риан, глядя на то, как летают из стороны в сторону блестящие черные волосы Бенедика, который прокладывал дорогу в снегу. К этому она оказалась совсем не готова. А также к тому, чтобы стать возвышенной и таскать героя Ынга в коробке между ушей.

Их окружили люди Бенедика; кто-то следовал за ними, а остальные рассыпались в стороны. У многих в руках были фонари, поэтому процессия сияла, словно ожерелье из самоцветов. Риан разглядывала чужое небо и холодные деревья, лед, снег и звезды, размазанные по заиндевевшему небу.

– Зачем нужен этот холод?.. – спросила она.

Огни, которые, вероятно, освещали дом Бенедика, виднелись между голыми деревьями, заставляя их отбрасывать странные тени.

Бенедик повернулся к ней, и слово «сэр» застыло на ее губах, но он, похоже, этого не почувствовал.

– Для яблок и вишен, – ответил он. – Ты их пробовала?

– Да, сэр.

На этот раз она сумела выдавить из себя это слово в знак уважения и при этом даже не пискнуть. Но за это она получила лишь хмурый взгляд. Знак заботы – или неодобрения?

– Ну… – сказал он и краем рта улыбнулся Тристену. Риан показалось, что эту улыбку она не должна была увидеть. Так взрослые улыбались детям, а возвышенные – плебеям. – Многие сладкие фрукты созревают на холоде. Разница температур стимулирует воздухообмен. А зачем нужен мир, если в тот момент, когда он доставит нас на новую Землю, мы уже забудем, как жить на поверхности планеты?

– «На новую Землю».

Забавно, что голос Тристена – гнусавый и все еще хриплый, хотя уже и восстанавливающийся, – так ее успокаивал.

– Брат, ты же не возвращенец? – спросил Бенедик.

Тристен покачал головой, и с его головы посыпались снежинки, словно его белые волосы сами состояли из снега.

– У нас только один путь – вперед.

Гэвин, летавший над группой кругами, пронесся над головой Риан; его крылья стряхивали снег с веток вечнозеленых деревьев. Риан сделала шаг в сторону, чтобы не получить кусок замерзшей воды в лицо, и подумала о том, как ее изготовили. Если она действительно станет возвышенной, одной из этих надменных и таинственных созданий, будет несправедливо, что у нее не вырастут крылья.

А затем она подумала про Персеваль, и ей стало стыдно. Но ведь Бенедик и Тристен не очень отличаются от своих братьев и сестер, верно? Они, словно идеальные диктаторы, все решают за других. И с Персеваль они вели себя лишь чуть вежливее, чем с каким-нибудь плебеем.

Персеваль откашлялась – словно мысли Риан могли командовать ею с той же легкостью, что и Тристен.

– И все это для того, чтобы научить нас жить на планете? Чтобы мы не стали слишком изнеженными, слишком приспособленными к жизни в домах?

– Они сделали так, – ответила Риан с уверенностью героя Ынга, – потому что для них это элементарно.

Бенедик хмыкнул. Риан не могла понять, выражал ли он так свое уважение или презрение, и ее удивило то, насколько неоднозначными являются ее эмоции по отношению к этим двум взаимоисключающим вариантам. Предположения Риан не оправдались: его власть над ней не вызывала в ней ни страха, ни тревоги. Но она одновременно надеялась получить его одобрение и отвергала его.

Возможно, бунт уже впился зубами в ее душу – но, похоже, еще слишком слабо. Ведь кто ей Бенедик? Этот человек, ее отец, существует. Это для нее новое. Но кто он ей? Он же бросил ее.

Какая разница, что он о ней думает?

Ей, разумеется, должно быть не все равно, ведь сейчас логика влияет на эмоции ничуть не сильнее, чем раньше. Но теперь она стала возвышенной, и в ее арсенале появились другие средства. Она может принять решение о том, что не хочет беспокоиться, и тогда ее симбионт отредактирует нейротрансмиттеры и будет тщательно следить за ее уровнем серотонина.

Бенедик повел их по проложенной в снегу тропе, где поверхность была утрамбована в две параллельные линии, и Риан решила пока забыть о своих проблемах. Она поковыряла плотный слой снега своим сапогом.

– Лыжи, – сказал ей на ухо Гэвин вместо объяснения.

Когда она чуть не выпрыгнула из сапог из-за слабой силы тяжести, вид у Гэвина был очень самодовольный.

Она не услышала, как он сделал еще один большой круг и подплыл к ней сзади.

А когда он аккуратно приземлился на ее плечо, у нее вдруг возникло четкое ощущение, что он умирает от смеха. Собрав остатки собственного достоинства, Риан встряхнулась, словно растрепанная курица, не обращая внимания на смешки. Она была уверена, что над ней смеется не только отец, но и все вокруг.

Не успела она придумать ответ, как они вышли из леса, и тут даже флегматичность героя Ынга не выручила Риан: она ахнула, втянув в себя столько холодного воздуха, что он обжег ей легкие. Дом Бенедика – наверняка это был его дом – стоял на длинном заснеженном берегу вдали от леса. Но ее поразил не он, а черное как ночь озеро, которое находилось у подножия холма.

– Почему оно не замерзает? – спросила Риан и подумала о том, какая логистика, какие ресурсы нужны для поддержания озера, даже маленького, на космическом корабле. Понять это она не особо надеялась. А затем Ынг выдал ей все расчеты, и ее рот открылся еще шире.

– Оно замерзло, – сказал Бенедик. – Ветер очищает его, или это делают мои люди. То, на что ты смотришь, – это лед. По крайней мере, сверху; вода под ним должна быть жидкой, там ведь рыбы. Утром, если хочешь… – в его голосе появились ноты сомнения, словно он принес ей подарок и боялся, что он ей не понравится, – можно пойти кататься на коньках.

Риан сглотнула, чтобы не стоять с разинутым ртом, словно одна из рыб в озере.

– Я никогда не каталась на коньках, – сказала она и посмотрела на Персеваль, ища у нее поддержки. Когти Гэвина сдавили ей плечо, и она благодарно прижалась щекой к его крылу.

Персеваль, которую окружали крылья-паразиты, похожие на опасные бритвы, подмигнула ей; на ее ресницах блеснула замерзшая вода. Одними губами, так, чтобы это видела только Риан, Персеваль произнесла: «Элементарно».

За это Риан полюбила ее.