К концу 1920 года Гражданская война на большей части России завершилась. Победа большевиков поставила правительства Запада перед необходимостью выстраивать отношения с новой властью, но это стало очевидным не сразу. Вначале Англия и Франция попытались отгородить Советское государство «санитарным кордоном» из новых независимых стран, разделенных с ним идейной враждой или территориальными спорами. В том же 1920 году под воздействием Парижа сложились контуры Малой Антанты – союза Румынии, Чехословакии и Югославии, а в марте 1921-го был подписан договор о взаимной помощи между Польшей и Румынией, также направленный против Москвы. В антисоветский блок попытались вовлечь и страны Прибалтики, но они, имея давние связи с Россией, первыми решились наладить торгово-экономические связи с большевистским режимом.

Эстония после подписания Тартуского мира полтора года оставалась главным, если не единственным «окном» Советской России в Европу. Именно через эту страну пошел возобновившийся поток российского экспорта-импорта, как легального, так и тайного. О последнем стоит поговорить подробнее – хотя бы затем, чтобы показать подлинную роль в нем нашего героя, которую одни замалчивают, а другие, напротив, неимоверно преувеличивают.

Эта тема напрямую касается живо обсуждаемой сегодня судьбы золотого запаса России. По подсчетам специалиста по данной теме А.Г. Мосякина, перед началом Первой мировой войны этот запас был крупнейшим в мире и составлял 1687,25 тонны золота на общую сумму 2179 млн рублей. Из них 1241,9 тонны хранились в Госбанке, 90,35 тонны – в заграничных банках, а еще 355 тонн – на руках у населения в виде золотых монет[243]. В годы войны Россия передала Англии в обеспечение военных поставок 498 тонн золота, хотя поставки покрыли лишь четверть этой суммы – о чем англичане, требуя потом вернуть им «царские долги», благополучно забыли. Организатором этой аферы, скрывшим ее от руководства страны, стал министр финансов П.Л. Барк, вероятно подкупленный англичанами и после революции безбедно живший на берегах Альбиона. При этом золото оказалось не в Англии, а в кладовых Федерального резервного банка США, куда было отправлено на хранение.

На момент большевистского переворота в Госбанке осталось 852 тонны золота на сумму 1101 млн рублей, вывезенные в два приема (1915 и 1918 годах) из Петрограда и Москвы в города Поволжья. В ближайшие месяцы большевики «экспроприировали» у организаций и частных лиц еще примерно 195 тонн на 250 млн рублей. За последующие три года почти все это богатство исчезло, что советские историки свалили на козни белогвардейцев и необходимость оплачивать экспорт, чтобы народ не умер с голоду. Белогвардейцы в лице армии Колчака действительно вывезли из Казани золото на 651,5 млн рублей, но в 1920 году 409,6 млн из этого запаса вернулось в Москву – оставшееся было расхищено белыми, чехословаками и японцами. По добавочному договору к Брестскому миру, 27 августа 1918 года немцам было передано 93,5 тонны золота на 124 млн рублей (после Версальского мира его тайно разделили между собой Франция и Англия).

По справке Наркомфина от 9 ноября 1920 года золотой запас Советской республики составлял 546,2 млн рублей[244]. К этому следует добавить огромное количество золотых и серебряных украшений, драгоценных камней, произведений искусства, изъятие которых у владельцев началось уже в первые дни большевистской власти. Декрет СНК о конфискации имущества царской семьи вышел 13 июля 1918 года, а 16 апреля 1920 года – декрет о реквизиции ценных вещей у всего населения, дающий право каждому гражданину иметь не более одного изделия из драгметалла. Конфискованное оседало на складах различных ведомств, прежде всего ВЧК. По словам Г. Соломона, «при обыске у «буржуев» отбирали все сколько-нибудь ценные предметы, юридически, для сдачи их в Гохран. И действительно, кое-что сдавалось туда, но большая часть шла по карманам чекистов и вообще лиц, производивших обыски и изъятия»[245].

Чтобы пресечь повальное расхищение, 3 февраля 1920 года Совнарком издал очередной декрет о создании Государственного хранилища ценностей (Гохрана). Главной целью этого была продажа золота и драгоценностей за рубеж за валюту. 5 марта 1920 года Ленин писал замнаркома финансов С.Е. Чуцкаеву: «Надо принять особо срочные меры для ускорения разбора ценностей. Если опоздаем, то за них в Европе и Америке ничего не дадут. В Москве можно бы (и должно) мобилизовать на это тысячу членов партии и т. п. с особым контролем»[246]. Однако «особый контроль» не помогал – в следующем году в Гохране выявили и осудили группу сотрудников, сбывающую ценности налево (эта история описана в романе Ю. Семенова «Бриллианты для диктатуры пролетариата»).

Кстати, до Гохрана по тому же адресу (Настасьинский переулок, 3) находилась «ленинская кладовая», где по приказу вождя бывший подручный Парвуса Яков Ганецкий[247] выдавал ценности «нужным людям». Один из них, немецкий коммунист Якоб Рейх, вспоминал: «Повсюду золото и драгоценности: драгоценные камни, вынутые из оправы, лежали кучками на полках, кто-то явно их пытался сортировать и бросил. В ящике около входа полно колец. В других золотая оправа, из которой уже вынуты камни. Ганецкий обвел фонарем вокруг и, улыбаясь, сказал: «Выбирайте!» Потом он объяснил, что все эти драгоценности, отобранные ЧК у частных лиц по поручению Ленина, Дзержинский сдал сюда на секретные нужды партии»[248]. Получив от большевиков огромные суммы, Рейх распрощался с ними и уехал в Америку, где занялся бизнесом. И таких «революционеров» было множество, хотя мало кто из них оставил мемуары.

По секретной справке Наркомфина, составленной для Ленина в мае 1921 году, сказано, что в 1920 году на нужды Коминтерна ушло 2 984 100 золотых рублей, не считая огромного количества драгоценностей[249]. Но гораздо большую сумму – 251 177 570 рублей, не считая бриллиантов на 52 млн – получил Наркомат внешней торговли, причем за следующие полгода к ней добавились еще 132 270 573 рубля. Конечно, это объяснимо – осенью 1920 года благодаря Красину и Литвинову возобновился импорт из Европы большого круга товаров, а весной следующего года Россию охватил сильнейший голод. На закупку зерна за рубежом было выделено (правда, только 25 июня) 100 млн рублей, продолжали экспортироваться и другие необходимые товары.

Яков Ганецкий. (Из открытых источников)

В целом, по данным А.Г. Мосякина, Наркомвнешторг за 1920–1921 годы ввез в страну товары на 239 млн рублей, а получил для этой цели 451 млн (не считая драгоценностей). Всего за полгода, к 1 сентября 1921-го, золотой запас страны уменьшился с 546,2 до 73,5 млн рублей[250]. Куда же делись деньги? Как ни странно, большинство их оказалось в столице мирового капитализма Нью-Йорк, где в январе 1919 года открылось неофициальное советское представительство во главе с давним знакомым Литвинова Людвигом Мартенсом. Через него большевики 19 марта направили в Госдепартамент США меморандум о готовности после возобновления торговых связей направить в американские банки в виде гарантии 300 тонн золота. 27 мая Литвинов писал Мартенсу: «Через всю нашу внешнюю политику за последний год красной линией проходит стремление к сближению с Америкой. <…> Мы готовы давать всяческие экономические концессии американцам преимущественно перед другими иностранцами. Имеем в виду концессию на севере России, разработку лесных и горных богатств, постройку железных дорог, электрических станций, прорытие каналов и др.»[251].

Георгий Соломон. (Из открытых источников)

Но пока что американские деловые круги интересовались только русским золотом. В 1919 году, еще до снятия антироссийской блокады, Красин со своим давним знакомым, шведским банкиром Улофом Ашбергом, разработал хитрый план – вывезти золото за рубеж, там переплавить для избавления от царских клейм и продать в США за вожделенную валюту. Но возможность довезти золото до Швеции появилась только после подписания 2 февраля Тартуского мира, за который эстонцам отдали 15 млн золотых рублей и солидный кусок российской территории. Эти уступки становятся понятны, если вспомнить, что уже 3 февраля для вывоза ценностей был создан Гохран, а 19 февраля Совнарком с подачи Красина утвердил монополию государства во внешней торговле. В промежутке, 11 февраля, полпредом в Таллин был назначен бывший нарком финансов Исидор Гуковский (в августе полпредом в Риге для той же цели стал другой партийный финансист – Яков Ганецкий).

Торгпредом при нем стал Г. Соломон, который с привычной желчностью описывал порядки в советской миссии так: «У Гуковского в кабинете шла деловая жизнь. Вертелись темные поставщики, шли темные разговоры… Гуковский тут же лично производил размен валюты. Делалось это очень просто. Ящики его письменного стола были наполнены сваленными в беспорядочные кучи денежными знаками всевозможных валют: кроны, фунты, доллары, марки, царские рубли, советские деньги… Он обменивал одну валюту на другую по какому-то произвольному курсу. Никаких записей он не вел и сам не имел ни малейшего представления о величине своего разменного фонда. Такая «деловая» жизнь вертелась колесом до вечера, когда все – и сотрудники, и поставщики, и сам Гуковский – начинали развлекаться. Вся эта компания кочевала по ресторанам, кафе-шантанам, сбиваясь в тесные, интимные группы… Начинался кутеж, шло пьянство, появлялись женщины… Кутеж переходил в оргию…»[252]. Соломон писал также, что торгпредству из Москвы поступало золото в слитках и монетах, подлежащее строгой отчетности, а вот полпредство получало бриллианты, которыми Гуковский распоряжался бесконтрольно.

Золото в основном отправлялось в Стокгольм для Российской железнодорожной миссии, которую возглавлял Юрий Ломоносов[253] – инженер-железнодорожник, давний знакомый Красина. Приехав из США, он по просьбе Ленина провел инвентаризацию паровозного парка страны и выяснил, что в нем осталось лишь 10 тысяч машин, причем таких изношенных, что легче было не чинить их, а купить новые. Он предложил проект постройки в Швеции за пять лет 1200 паровозов, который был утвержден СНК 16 марта 1920 года. На эти цели выделили 300 млн рублей (32,3 тонны золота), или четверть наличного золотого запаса. Хотя крупные производители в США и Германии предлагали построить паровозы за гораздо меньшую сумму, заказ передали малоизвестной шведской фирме «Нюквист и Хольм», выпускавшей не более 20 паровозов в год. В итоге золото отправили в Швецию, переплавили и большей частью вывезли в США.

Вывоз вовсю шел при Гуковском и продолжался при Литвинове, который быстро обратил внимание на то, что золото продается значительно ниже рыночных цен. Правда, первым это заметил еще в ноябре 1920 года Красин, сообщавший из Лондона: «Договоры, заключенные Ломоносовым со Шведским Банком, это какой-то золотой ужас. Они портят на много месяцев реализацию нашего золота на всех рынках»[254]. Литвинов, в свою очередь, 15 сентября 1921 года писал Ломоносову: «Мне удобнее послать вам золото русское или иностранное, если можете реализовать не ниже ревельских цен… К сожалению, Вы до сих пор, реализуя золото, не сообразовывались с ревельскими ценами»[255].

Юрий Ломоносов. (Из открытых источников)

К тому времени стало ясно, что шведская компания не справляется с заказом, и его передали в Германию. В конце 1921 года некий работник торгпредства в Берлине написал Красину, что «Ломоносов поместил заказ на 600 паровозов с самого начала по неимоверно высоким ценам… Паровозостроительные заводы в Германии выполняют заказы для немецкого правительства, для Румынии и для России. Для первых двух стран они получают за каждый доставленный паровоз от 1,5 до 2,5 млн марок, в зависимости от конструкции паровоза, за каждый же русский паровоз, доставленный в Россию…. от 14 до 16 млн марок»[256]. К 1923 году, когда миссия была официально закрыта, советской стороне передали не более 500 паровозов (точное количество так и осталось неизвестно).

Когда у Ломоносова потребовали отчета, он обиделся, уехал в Германию изобретать тепловоз, да там и остался. Но никто не наказал ни его, ни Красина, ни Литвинова – что вроде бы подтверждает версию, что истинной целью операции было не получение паровозов, а вывоз из страны золота. Но если так, то цель этого неясна – она не объясняется ни финансированием Коминтерна, ни тайными счетами большевиков в западных банках на случай краха их власти: после победы в Гражданской войне они были не нужны. Оставив в стороне «теории заговора», можно принять самую банальную версию – советские лидеры действительно пытались закупить на Западе необходимые стране товары, но не имели в этом (как и ни в чем, кроме разрушения власти) никакого опыта, поэтому доверялись сомнительным дельцам, вроде Ломоносова и Гуковского, и были нещадно обмануты. А те немногие партийцы, кто, как Красин и Ганецкий, были сведущи по финансовой части, тоже не упускали случая нажиться на безграмотности своих товарищей.

Литвинова это, судя по всему, не касалось – никто из его многочисленных недоброжелателей не заподозрил его в казнокрадстве. Правда, современные исследователи (например, С. Татаринов) предполагают, что он «был не прочь совместно реализовать/«попилить» эту уйму золота» с Ломоносовым[257]. Но эта версия основана только на том, что Литвинов, в отличие от Красина, до последнего терпел художества «паровозного короля», который вел себя с ним – напомним, уполномоченным СНК по валютным операциям, – капризно-повелительно, постоянно требуя новых поставок. На что Литвинов меланхолично отвечал: «В Москве золота не осталось, приходится ждать, пока подвезут из провинции, подсчитают и доставят в Ревель»[258]. Без сомнения, он знал о необъяснимом доверии Ленина к Ломоносову и, храня верность вождю, в точности выполнял его приказы.

Находясь в Таллине, Литвинов играл в осуществлении «паровозной аферы» самую активную роль, о чем говорит его переписка с Москвой. Например, 16 марта 1921 года он писал в Наркомфин: «Как мы уже неоднократно обращали Ваше внимание, золото, которое приходит в Ревель, упаковано очень плохо: ящики слабые, поэтому при перевозке могут легко разбиться и часть золота может пропасть. Просим Вас поэтому принять все зависящие от Вас меры к тому, чтобы упаковка была надлежащей, во избежание всяких потерь»[259]. При этом иногда он, не зная тонкостей дела, оказывался не на высоте. Однажды, по словам Г. Соломона, из Москвы поступили 10 коробок с бриллиантами, стоившими, по оценкам советских специалистов, миллион фунтов стерлингов. Впоследствии оказалось, что представители лондонской фабрики «Поликов» купили «шесть коробок лучших, отборных бриллиантов» за 365 тысяч фунтов стерлингов, сговорившись о цене с Литвиновым. Соломон писал, что он, узнав об этом, подпрыгнул в кресле: «Как?! За 365 000 фунтов! Не может быть!»[260]

Кроме золота и бриллиантов, через Таллин вывозились в Европу художественные ценности Антикварного экспортного фонда, которые в основном хранились в Петрограде. Помимо государства, этим занимались и контрабандисты – например, парижская газета «Матэн» в сентябре 1920 года писала, что на пароходе с грузом льна, шедшем из Петрограда, шведская полиция обнаружила тюки с большевистской литературой и огромное количество произведений искусства из золота, платины и серебра, судя по маркировке упаковки и сопроводительным документам, адресованных в американскую дипломатическую миссию в Стокгольме для последующей отправки в США. А в ноябре в Таллине, судя по объявлению в газете «Последние известия», продавалась охотничья карета Александра II, неведомо как доставленная из того же Петрограда.

Если шедевры искусства скупали коллекционеры Европы и Америки, то золото большей частью поступало в хранилища американских банков через посредничество шведских финансистов, прежде всего упомянутого У. Ашберга. Что касается вырученной за него валюты, то, как уже говорилось, бóльшая ее часть была потрачена на закупки за рубежом всевозможных товаров, часто по завышенным ценам. Остальное, по всей видимости, осело на тайных счетах за рубежом, средства с которых поступали на финансирование Коминтерна или советских торговых организаций за рубежом. Первая из них, «Аркос», была открыта Красиным в Лондоне еще в июне 1920 года Еще одну – Российский коммерческий банк – основал в 1922 году в Стокгольме тот же Ашберг; позже эта структура превратилась во Внешторгбанк, через который осуществлялась большая часть экспортно-импортных операций СССР за рубежом.

Одним из первых открытых свидетельств об отправке советского золота в США стала статья в американском журнале «The Financial & Commercial Chronicle» от 26 марта 1921 года, где говорилось: «Одним из событий первостепенной важности за неделю с 19 по 26 марта является отправка русского золота из Швеции в Соединенные Штаты, о чем объединенная пресса дает следующее сообщение… Тонны золота прибывают в Стокгольм из России через Ревель. В Стокгольме золото плавят, снабжают штемпелем Шведского монетного двора и выбрасывают на мировой рынок»[261]. А 12 апреля Красин написал Ломоносову: «Наше представительство в Нью-Йорке подтверждает появившееся в газетах известие о том, что Монетный двор Северо-Американских Соединенных Штатов принимает наше золото, поскольку таковое имеет клейма Шведского монетного двора. <…> Эта перемена тактики Северо-Американского монетного двора дает нам возможность реализовать наше золото по мировой цене при условии переплавки его в Швеции»[262].

Естественно, Литвинов знал о пункте назначения золота, что признал в своем выступлении на 3-й сессии ЦИК СССР в апреле 1928 года: «В 1921 году я состоял главным уполномоченным СНК по валютным операциям и по реализации нашего золота за границей.

Я находился в Ревеле, и через мои руки прошло несколько сот миллионов рублей нашего золота, проданного мною за границу. Бóльшая часть этого золота была продана мною непосредственно или через разных посредников крупным французским фирмам, которые это золото переплавляли не то во Франции, не то в Швейцарии, откуда это золото находило свое последнее убежище в кладовых американского резервного банка»[263]. Однако руководил этой деятельностью не он, а Красин, хотя и тот вряд ли знал в подробностях, на какие цели будет потрачена вырученная за золото валюта. Этим распоряжалась «финансовая тройка» в Политбюро, в которую входили Ленин, Троцкий и тогдашний нарком финансов Крестинский[264]. Литвинов же занимался лишь техническими, хоть и весьма сложными вопросами. Правда, как уполномоченный по валютным операциям, он действовал независимо от НКИД и других наркоматов, что приятно тешило его самолюбие.

Тем не менее есть желающие объявить его главным организатором продажи «царского золота» и даже больше – закулисным дирижером всей советской политики, осуществлявшим связь большевистской верхушки с американским капиталом, будто бы приведшим ее к власти. Такие утверждения – одна из конспирологических теорий, существующая параллельно с «немецким следом» и «еврейским заговором» (к нему, впрочем, Литвинова тоже порой пытаются приобщить). Среди защитников этой версии наиболее заметен публицист Николай Стариков, в многочисленных книгах которого повторяются схожие утверждения о Литвинове. В публикации на своем сайте он с множеством ошибок и натяжек строит всю биографию дипломата на его предполагаемой связи с английской разведкой: «Министр иностранных дел СССР имеет жену англичанку. До этого был представителем большевиков в Лондоне. Еще ранее закупал оружие и переправлял его в Россию из Англии. Верно будет сказать – человек англосаксонской ориентации. Если современным языком – западник. Если уж совсем честно – агент влияния»[265].

В других местах Стариков прямо называет Литвинова шпионом англичан, сталкивающим (вместе с другими шпионами) Россию с Германией в Первой, а потом и во Второй мировой. Все это вписывается в немудреную схему векового противостояния России и «англосаксов», к которым автор причисляет Англию, США, а под настроение и другие страны. Но если критиковать эту теорию бессмысленно ввиду ее независимости от фактов, то о «шпионаже» Литвинова стоит сказать несколько слов. Бесспорно, в годы жизни в Англии он контактировал с представителями британской разведки, к которой имели отношение его близкие знакомые. Но верить, что он многие годы работал на эту самую разведку, – все равно что объявлять Ленина немецким агентом из-за его краткого периода сотрудничества с Генеральным штабом Германии (что, впрочем, в советское время тоже тщательно замалчивалось – как и история с продажей русского золота американцам).

Карикатура на Литвинова в эмигрантской печати, намекающая на его финансовую нечистоплотность. (Из открытых источников)

В реальности жизнь нашего героя была далека от шпионских романов, хотя порою и напоминала их. Даже совершенно секретными делами он занимался буднично и въедливо, и работа в Таллине не была исключением. Приехав туда, он сразу столкнулся с последствиями безалаберности Гуковского, о чем вспоминал: «Торгово-финансовые дела я нашел в торгпредстве… в крайне запущенном состоянии. Сделки заключались на значительные суммы через эстонских маклеров или съехавшихся в Ревель, как бы почуяв добычу, торговых хищников из разных стран. Ни полпред Гуковский, ни торгпред Соломон заграницы не знали, в иностранцах не разбирались, в торговых делах ничего не понимали. Товары доставались негодные и по взвинченным ценам»[266]. Еще осенью 1920 года ревизор Наркомата госконтроля А. Якубов, проверяя дела полпреда, доложил своему шефу Сталину в Москву: «Произвел ревизию кассы Гуковского. Такого беспорядка в хранении я еще не видел. Более 15 миллионов всякой валюты, в том числе и золотой, держит Гуковский в ящиках письменного стола, в комоде, в шляпной коробке и проч. Причём ящики стола не замыкаются. Все эти деньги свалены в кучу и в беспорядке. И, по-видимому, никогда они не подвергались поверке. Кроме того, имеет довольно большое количество бриллиантов, которые также хранятся в столе»[267].

Немудрено, что полпред, получив новость о своем увольнении, спешно уехал в Германию лечиться (эта привилегия уже была доступна совслужащим достаточно высокого статуса). Потом, однако, вернулся в Россию, где Политбюро решило отдать его под трибунал, но он своевременно умер от воспаления легких (подозревали самоубийство). До приезда нового полпреда его обязанности исполнял литвиновский знакомец Клышко, вернувшийся в Россию еще в 1917 году. Еще летом 1920-го его отправили в Эстонию секретарем полпредства, но он ничего не сделал, чтобы пресечь безобразия Гуковского, а возможно, и сам участвовал в них. Разочаровавшись в бывшем друге, Литвинов отослал его, и вскоре Клышко был отправлен в Лондон – по словам Соломона, он «записался в чекисты» и должен был следить за Красиным, которому в Москве никогда не доверяли до конца.

Сам Соломон, как честный человек, не втянулся в вакханалию растрат, но тоже наделал в Таллине ошибок – для закупки товаров он, по словам Литвинова, «одалживал валюту у местного немецкого банкира (Шелла), давая ему в обеспечение золото. По наступлении сроков платежей банкир продавал наше золото по его действительной биржевой стоимости, но нам засчитывал его по значительно уменьшенной цене. Будучи назначен «Главным Уполномоченным по валютным операциям», я вытребовал из Москвы на 30 миллионов руб. золота и продал его помимо Шелла по биржевой цене»[268]. Поражает это «вытребовал» в отношении десятков тонн золота, но такова уж была практика тогдашней советской торговли.

Обиженный увольнением Соломон попробовал жаловаться своему «патрону» Красину, но тот лишь предложил «отнестись хладнокровно к происшедшему». Впрочем, новый полпред попросил его продолжать исполнение обязанностей: «И вот я остался в Ревеле на своем посту, так сказать, «а ля мерси» (по милости. – В.Э.) Литвинова, который, однако, вскоре потребовал, чтобы заведующие отделами, помимо меня, делали доклады и ему. Получилась нелепость, глубоко уязвлявшая мое самолюбие. Но этого было мало, и немного спустя Литвинов выпустил когти и стал усердно преследовать моих ближайших сотрудников – Ногина, Маковецкого, Фенькеви и других. Я глубоко страдал за них, но, увы, ничего не мог поделать… Литвинов обрушился на них со всею силой своего хамства, старательно выживая их».[269]

В этих условиях утверждение З. Шейниса о том, что «в советской колонии царила атмосфера товарищества, дружбы и взаимного уважения», выглядит довольно странно. Скорее всего, именно из-за неприязненных отношений с сотрудниками Литвинов переехал из гостиницы «Бристоль», в которой жили сотрудники полпредства и торгпредства, на съемную квартиру. Не доверяя кадрам Гуковского, он постарался привлечь к сотрудничеству местных граждан – особенно эстонских коммунистов, преследуемых властями; работа в полпредстве обеспечивала им хотя бы условную защиту. Один из них, Вальмар Адамс, вспоминал:

«С Максимом Максимовичем я встречался в 1921 году в советском полпредстве в Таллине, когда он только что был назначен на работу в Эстонию. Максим Максимович предложил мне занять должность референта по эстонским делам: просматривать эстонскую прессу, важные материалы переводить и реферировать. Мне было тогда 22 года, я только что вышел из тюрьмы и работал учителем.

Наш первый разговор был продолжительным. Он происходил в гостинице «Бристоль». На столе у Литвинова стояло несколько телефонов, лежал большой ворох газет и журналов. Литвинов встретил меня очень приветливо. Просто одетый, уже полнеющий, с живыми, добрыми глазами и естественной манерой говорить, он сразу завоевал мое доверие. Я рассказал Максиму Максимовичу о внутриполитическом положении Эстонии, он задал мне много вопросов, делал записи в блокнот, живо интересовался всем, что тогда происходило в стране. Потом Литвинов дал мне несколько отеческих советов. Я намеревался уехать из Эстонии. Максим Максимович сказал, что этого ни в коем случае не надо делать.

По ходу нашей беседы Литвинову понадобился кто-то из сотрудников полпредства. Он позвонил по телефону, но ему никто не ответил. Была суббота. «Все ребята ушли, ничего не поделаешь», – сказал Литвинов с доброй улыбкой. И мы еще долго говорили о наших делах»[270].

Хотя Литвинов, выполняя приказы Москвы, уделял большое внимание вывозу золота в Швецию, главной его задачей оставалась закупка за то же золото продовольствия и товаров за рубежом. Об этом говорит его обширная переписка с заместителями Красина в НКВТ Лежавой и Войковым – именно они ставили задачи по конкретным товарам. Так, 25 января Лежава просил Литвинова направить в Петроград три тысячи пудов гвоздей, а также инструменты и оборудование для лесозаготовок, добавляя, что «промедление отзывается самым чувствительным образом на хозяйстве республики». А 5 февраля Войков просил Литвинова ускорить поставку кос, заказанных у фирмы «Винналь». Не пройдет и недели, как Лежава направит новую просьбу – закупить у фабрики Иогансона в Ревеле бумагу. При этом Литвинов по своей привычке всегда пытался купить товары подешевле и предупреждал Москву о завышенной цене. Например, 16 марта, сообщая Лежаве о предложении эстонского правительства продать России сахар и рожь, он добавляет: «Цены высокие – рекомендую воздержаться»[271].

Работа, которую он выполнял, была особенно важной потому, что развал российской экономики к тому времени достиг пика. Политика военного коммунизма, война и интервенция привели не только к голоду, но и к тотальному дефициту. Правда, в марте Х съезд РКП(б) принял решение о переходе к Новой экономической политике, но его живительный эффект сказался далеко не сразу. В итоге распределение товаров велось буквально на уровне правительства. Например, 19 апреля Совнарком при обсуждении вопроса о добыче торфа (Ленин считал торф важным источником его любимой электрификации) постановил: «Учитывая исключительно трудное положение, предоставить Гидроторфу: ведер – 150 штук, ножей разных – 200 штук, полотенец для кухонь и общежития – 500 аршин»[272]. А когда в Москву доставили эшелон картофеля, закупленного Литвиновым в Эстонии, его начальник рапортовал об этом лично Ленину. Всего, по данным З. Шейниса, за 10 месяцев пребывания Литвинова на посту полпреда из Эстонии в России прибыло 2 миллиона 187 тысяч пудов различных грузов, а вместе с транзитными – 11 миллионов 306 тысяч пудов[273].

Конечно, дипломату приходилось выполнять и представительские функции. Сменивший Клышко в должности секретаря полпредства Владимир Шеншев вспоминал: «Максим Максимович завоевал большой авторитет в Таллине. При встречах с членами правительства, на приемах он держался с таким достоинством, что внушал всем не только уважение, но даже особое почтение. Ни один буржуазный дипломат в Таллине не мог сравниться с Литвиновым по уму, знаниям, широте кругозора. Он был на голову выше любого посла любой великой державы. Это поднимало престиж Советской России. Мы, работники полпредства, гордились своим послом. Возвращаясь из Москвы в Таллин, Максим Максимович всегда выступал перед советской колонией с докладом о международном положении Советской России, рассказывал нам о делах родной страны. Мы все очень дорожили этими докладами. Мы, молодые дипломаты, очень многому научились у Литвинова»[274].

В полпредстве отмечались революционные праздники, устраивались лекции и встречи с известными людьми, проезжавшими транзитом через Таллин. В мае 1921 года туда приехал по пути в Германию старый знакомый Литвинова Александр Богданов. В своем выступлении он, как бывший лидер «отзовистов», попытался реанимировать прежние разногласия с Лениным, чего преданный вождю Литвинов не смог выдержать. После лекции он заявил Богданову, что не согласен с ним, и сам взял слово. О дальнейшем рассказал тот же В. Шеншев:

«Сотрудник полпредства крикнул мне:

– Владимир, иди скорей, Литвинов выступает.

Я помчался в зал. Ну и «громил» Литвинов Богданова! Метко, с убийственным сарказмом разносил он его старые антиленинские ошибки. Мы с восхищением слушали блестящую по форме, доказательную речь большевика. Нам, конечно, была известна роль Литвинова в подпольной работе, его деятельность на разных этапах революционной борьбы. Но в тот день мы впервые увидели Литвинова в новом для нас свете. Это была великолепная для нас, молодых коммунистов, школа политической борьбы»[275].

Во время празднования Первомая со здания полпредства поздно вечером был сорван красный флаг. Сотрудники во главе с Литвиновым тут же вышли и вернули его на место, хотя из темноты в них вполне могли выстрелить. Русские эмигранты и эстонские правые не раз митинговали у посольства, устраивали провокации – однажды автомобиль, в котором ехал полпред, налетел на протянутый поперек узкой улицы стальной трос, чудом обошлось без жертв. Литвинов не раз посылал правительству Эстонии ноты по поводу враждебных действий белых – например, в марте, в дни Кронштадтского мятежа, они пытались сформировать некое правительство России в изгнании. После обращения дипломата семеро организаторов затеи были высланы из страны. В свою очередь, эстонские СМИ обвиняли полпредство в поддержке местных коммунистов, не утративших надежды свергнуть «буржуазную власть». Поддержка в самом деле была, но осуществлял ее Коминтерн в тесном контакте с Иностранным отделом ВЧК. Эти организации действовали за рубежом параллельно с советскими диппредставительствами, не слишком доверяя им, однако получая от них средства. Без сомнения, Литвинов тоже выделял золото и бриллианты на нелегальную работу в Эстонии, не видя в этом ничего предосудительного.

Советское полпредство в Таллине (ул. Пикк, 19), ныне – посольство Российской Федерации. (Из открытых источников)

Его работой в Москве были довольны. В мае он был вызван в столицу и присутствовал на заседании Совнаркома, где обсуждался вопрос о его повышении. Члены СНК во главе с Лениным решили отправить Карахана полпредом в Польшу, а Литвинова сделать заместителем наркома по иностранным делам. На него был возложен контроль за расходованием всех валютных средств, но, поскольку почти все эти расходы проходили через Таллин, ему предложили временно остаться в должности полпреда и торгпреда. В том же мае он вернулся в Эстонию, куда к нему приехала семья. Мише было уже четыре года, Тане – около трех, и отец переживал, что не может уделять им много времени. А времени больше не становилось – в августе Литвинову поручили отправиться в Ригу для переговоров с посланцем АРА (Американской ассоциации помощи) Уильямом Ф. Брауном.

К тому времени голод в Поволжье и других регионах продолжался, несмотря на закупки зерна за рубежом, – есть данные, что это зерно направлялось в крупные промышленные центры и Красную армию, а не голодающим крестьянам, которых большевики воспринимали как «реакционный класс». К помощи жертвам голода при помощи М. Горького попытались подключить мировое сообщество и российскую общественность. 21 июля был создан Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол), куда кроме представителей власти (в том числе Литвинова) вошли видные ученые, деятели культуры и некоммунистические политики вроде бывших членов Временного правительства С. Прокоповича, Е. Кусковой и Н. Кишкина (по их фамилиям новый комитет издевательски называли «Прокукиш»). Обращения этих деятелей, а также представителей церкви должны были убедить мир в необходимости срочно помочь голодающим.

Тактика оказалась действенной – в Россию начала поступать зарубежная помощь, а в августе к ней решила подключиться АРА во главе с будущим президентом Гербертом Гувером. Посланный им Браун 9 августа начал переговоры с Литвиновым, который двумя днями позже заявил: «Мы с радостью примем всю гуманитарную помощь, которую нам предложат, но на любую попытку ограничить полномочия Советского правительства или любого его органа мы ответим «Non possumus»[276]. В тот же день «Нью-Йорк таймс» написала, что «голод может привести к падению большевистского правительства, если оно откажется от главного принципа коммунизма»[277] – имелся в виду тотальный контроль государства. Без сомнения, инициаторы западной помощи тоже предполагали это, что вызывало нервозность в Кремле. Переговоры в Риге шли туго, Брауну пришлось напомнить: «Это вам нужна наша помощь, а не наоборот», на что Литвинов резко ответил: «Продовольствие – тоже оружие»[278].

Американцы требовали для представителей АРА и других организаций свободы передвижения и доступа к голодающим, но Литвинов отвечал, что любого американца, который вместо помощи будет заниматься политической или коммерческой деятельностью, немедленно вышлют из страны. В конце концов Гувер уступил – 20 августа был подписан договор об открытии в голодающих районах столовых АРА, где могли получать помощь больные и дети до 14 лет, при этом выносить еду из столовых не разрешалось. Несмотря на ограничения, это был успех советской политики, которым Литвинов тут же воспользовался – при подписании договора он заявил, что это первое соглашение между Советской Россией и США, за которым, без сомнения, последуют другие. Правда, жена говорила ему: «Печально, что нам пришлось просить помощи у США», – на что он ответил: «Хорошо, что ты тоже переживаешь за честь России»[279].

После этого АРА оперативно развернула в разных районах страны сеть столовых, где вскоре стали получать питание не только дети, но и взрослые. Первый корабль с продовольствием прибыл в Петроград 1 сентября, а уже на другой день общественники из Помгола были арестованы ЧК и отданы под суд; от казни их спасло только заступничество великого норвежца Фритьофа Нансена, тоже помогавшего голодающим. Ленин в письме секретарю ЦК Молотову от 23 августа предложил организовать силами ЧК тщательный контроль за прибывающими в Россию иностранцами. Однако дело было сделано – за два года международной помощи было спасено от голодной смерти 10 млн человек (таково число тех, кто регулярно получал питание в столовых АРА и лругих благотворительных организаций). На это было потрачено 78 млн долларов, из которых 28 млн выделило правительство США, 13 млн – Советская власть, остальное – различные благотворительные фонды[280]. Хотя в СССР значение американской помощи всячески преуменьшалось, она укрепила отношения двух стран и симпатии их народов друг к другу.

В канун завершения миссии АРА, 16 июня 1923 года, представители США в Москве дали неофициальный ужин, на котором присутствовали как Литвинов, так и его шеф Чичерин. Последний произнес хвалебную речь в адрес американцев, особо выделив главу гуманитарной миссии полковника Хаскелла, который «выполнил свою ответственную и трудную задачу в России с таким тактом и непревзойденным умением, с такой энергией и преданностью делу, что оставил после себя самые добрые воспоминания»[281]. В завершение он выразил надежду, что США «с их неисчислимой техникой и гигантским производством» вступят с Россией во взаимовыгодные экономические отношения, но этого пришлось ждать еще 10 лет.

Плакат АРА. 1921 г. (Из открытых источников)

Новый успех Литвинова привел к тому, что его стали все чаще вызывать в Москву для участия в заседаниях Совнаркома. Так, 23 августа он участвовал в подготовке приемки тех паровозов, что все-таки были построены в Германии и Швеции по заказу миссии Ломоносова. А 13 сентября решался вопрос о предоставлении концессии в Сибири шотландскому миллионеру Лесли Уркварту, до революции владевшему там горнодобывающими предприятиями.

Вопрос о возвращении в страну иностранных концессий стал подниматься с началом нэпа; активным сторонником этого был Красин, доказывавший, что иначе Россия не сможет возродить свое промышленное производство. Несмотря на его поддержку Уркварта, концессию тому так и не дали, но обсуждение этого вопроса подтолкнуло правительство к разрешению других концессий. Приехав тогда в столицу, Литвинов узнал о своем отзыве из Таллина, но вскоре вернулся туда еще раз. Ему нужно было забрать семью и доделать незавершенные дела – в частности, он добился обмена 167 эстонских коммунистов на 247 эстонцев, заключенных в советские тюрьмы. В середине октября он сдал полномочия новому полпреду Вадиму Старку и окончательно вернулся в Москву.