Освоем изменившемся положении в НКИД Литвинов писал: «В отсутствие Карахана сотрудничество с Чичериным вполне наладилось; он предоставил мне полную свободу действий по управлению аппаратом и руководству западными делами, оставив за собой лишь восточные дела да, конечно, редактирование телеграмм Росты (впоследствии Тасса). Мало интересовался я и мелочными делами в сношениях с Прибалтикой, которые предоставил члену коллегии (Менжинскому, затем Ганецкому, Коппу, Стомонякову). Меня по-прежнему интересовала преимущественно проблема восстановления сношений с западным миром или, скорее, ускорения процесса»[282]. Процесс уже начался – еще в марте 1921 года Красин подписал в Лондоне англо-советское торговое соглашение, после чего такие же соглашения были заключены с Германией, Норвегией и Италией.

Хотя формально связь с Западом осуществляли торгпредства, подчиненные НКВТ, деятельность Наркоминдела в этом году тоже значительно оживилась. Это следует из годового отчета наркомата, который составлялся при участии Литвинова и был представлен IX съезду Советов в декабре 1921 года. В нем сообщалось, что штаты НКИД на 1 декабря составили 1301 человек и за год выросли на треть. Работали отделы Запада, Востока, экономико-правовой, печати и информации и управление делами, а также заграничные представительства, которых на конец года было 12 плюс пять торгпредств. В Москве было уже 23 иностранных миссии по сравнению с 13 в начале года[283].

Письмо Литвинова членам Политбюро с предложениями о выдаче концессий. 13 декабря 1921 г. (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 9. Л. 1–2)

В сентябре в Брюсселе состоялась конференция европейских стран по вопросу экономического сотрудничества с Россией. Участники, тон среди которых задавала Франция, высказались за восстановление отношений, но только в обмен на признание царских долгов и возвращение иностранцам конфискованной у них собственности, что фактически привело бы к возрождению в стране капитализма. НКИД 28 октября ответил на это нотой, отвергающей попытки под предлогом помощи навязать изменение политического строя. Однако в ноте было и обнадеживающее для Запада заявление, что Советское правительство готово вернуть долги мелким держателям акций, которых были миллионы (особенно во Франции). В борьбе за их голоса на выборах европейские правительства 6 января 1922 года приняли на Верховном экономическом совете решение провести в марте конференцию по восстановлению России в итальянской Генуе, а 7 января официально пригласили на нее представителей Москвы.

В преддверии конференции союзники приняли несколько резолюций, разрешавших признать Советскую Россию и предоставить ей кредиты только после ее согласия уплатить огромные долги – 18 млрд золотых рублей. Но и при таких заведомо невыполнимых требованиях советская делегация отправилась на конференцию, хотя возглавил ее не Ленин, как планировалось первоначально, а Чичерин. Большевики боялись покушения на вождя, да и здоровье его оставляло желать лучшего. В состав делегации вошли главные фигуры советской дипломатии: Красин, Литвинов, Иоффе, Воровский, а также представители союзных республик, профсоюзные деятели, технический персонал – всего 63 человека.

«Назначив делегацию, – пишет Литвинов, – Ленин предложил Чичерину, Красину, Раковскому и мне, каждому в отдельности, изложить в записке, как каждый из нас представляет себе задачи и цели делегации на конференции. Это был своего рода экзамен. Я был против того, чтобы разоренное войнами и интервенцией советское государство нагрузилось миллиардными долгами, которым могут быть противопоставлены убытки от интервенции <…> и предлагал настаивать на предварительном признании советского правительства де-юре до рассмотрения вопроса о взаимных претензиях. Ленин признал мою записку наиболее правильной и наиболее близко подходящей к его установке»[284]. Возможно, Литвинов здесь преувеличивает свое влияние, как делал нередко, но Ильич, обращаясь к членам делегации, действительно наставлял их не соглашаться ни на признание долгов, ни на возвращение иностранцам национализированных предприятий – в общем, «торговаться до последнего».

Письмо Литвинова Л. Троцкому о подготовке к Генуэзской конференции. 16 января 1922 г. (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 3. Л. 1)

В своей записке, датированной 8 апреля, Литвинов призвал сразу готовиться к тому, что конференция потерпит неудачу из-за несходства позиций ее участников. При этом он считает возможным достижение признания Советского государства отдельными странами – прежде всего Германией. Далее кратко излагается программа действий делегации: «Ввиду вероятности разрыва в самом начале конференции делегация излагает хотя бы вкратце свою аргументацию по всем вопросам: отказ от уплаты долгов, наш выход из европейской войны, наши контрпретензии, восстановление хозяйства Европы. По общеевропейским вопросам восстановление возможно лишь при взаимном аннулировании всех долгов и претензий, военном и морском разоружении, при стабилизации валют путем перераспределения запасов золота между всеми странами Европы и Америки в довоенной пропорции на основании долгосрочного кредита, всеобщей частичной девальвации бумажных денег в обедневших странах и уничтожении искусственных политических преград (коридоров), препятствующих коммерческим сношениям и товарообороту»[285].

Хотя многие в советском руководстве тогда постоянно ждали новой интервенции, Литвинов указал, что она вряд ли возможна ввиду нарастающих противоречий между капиталистическими странами: «Если такая интервенция была бы объективно возможна, то даже непризнание не поможет Франции оказывать большую помощь Польше, Финляндии и Румынии. Маловероятно, что Англия окажет помощь России в крупных размерах, но в незначительных размерах, в случае полного разлада между ней и Францией, помощь эта возможна». Считая Францию в тогдашних условиях главным противником России, Литвинов закончил записку так: «В европейских вопросах ориентируемся на Англию…» И вовсе не потому, что был английским шпионом, а из-за прагматического стремления правительства Ллойд Джорджа наладить отношения с Москвой. Записка любопытна еще и тем, что в ней Литвинов впервые выдвинул проводимый им все последующие годы тезис о взаимном разоружении: «Россия идет на частичное разоружение при условии пропорционального разоружения других стран с учетом длины границы и населения»[286].

Конференцию отложили до апреля, и в ее преддверии советские дипломаты попытались расколоть единство западных стран. Литвинов снова приписывает эту заслугу себе: «Я созвал в своем кабинете совещание, в котором, насколько помнится, участвовали Красин, Чичерин, Стомоняков и Радек. Я изложил свою точку зрения, состоявшую в том, что в условиях дипломатической изоляции, в которых наша страна находилась, она с трудом и без выгоды сможет получать кредиты и что, наоборот, после восстановления дипломатических отношений с крупными странами кредиты нам будут навязывать и на более выгодных для нас условиях. Я предложил поэтому прекратить пока переговоры с Германией о кредитах, переведя их на рельсы взаимного признания де-юре и взаимного погашения материальных претензий с нами отказом от оставленного за нами по Версальскому пакту права на репарации. Не помню, сразу ли согласились со мной товарищи, но мое предложение легло в основу дальнейших переговоров»[287].

Советские представители в Генуе. Слева направо: М. Литвинов, В. Воровский, Г. Раковский, Л. Красин. (Нац. биб-ка Франции)

Далее Литвинов продолжает задним числом наращивать собственную значимость, в то же время принижая своего шефа Чичерина: «За несколько дней до отъезда делегации я, находясь в Большом театре, был вызван им (Лениным. – В.Э.) к телефону. Он сказал мне, что его очень беспокоит позиция Чичерина, и спрашивал, нельзя ли оставить его под предлогом болезни в Москве и мне возглавить делегацию. <…> Я заверил Ленина в том, что Чичерин лояльно будет выполнять директивы и будет считаться с моей позицией. Я достаточно знал Чичерина, чтобы абсолютно не опасаться каких-либо самостоятельных действий или заявлений с его стороны. И, действительно, в Генуе, как и везде, впрочем, он скорее повинен был в слишком точном, механическом следовании директиве. Это сказалось, между прочим, в следующем случае. В своем последнем напутствии делегации Ленин как-то иронически напомнил нам, что мы едем «как купцы, торговаться». Каково же было мое изумление, когда я нашел эту фразу целиком в проекте первого заявления Чичерина на конференции: «Мы приехали сюда, как купцы, торговаться». Проект вообще изобиловал такими неуклюжими местами, и мне пришлось целиком его переделать»[288].

Советская делегация на конференции в Генуе. (Нац. биб-ка Франции)

На самом деле конференция стала, можно сказать, бенефисом Чичерина, которого на Западе именно тогда оценили как талантливого дипломата. Многие участники, ожидавшие, что большевики приедут в Геную в косоворотках и с револьверами за поясом, были поражены светскими манерами наркома и его умением свободно общаться на пяти языках. Хотя советскому руководству могла не понравиться вежливость Чичерина, в которой видели уступчивость, – гораздо больше ему нравился «крокодилистый», по ленинскому выражению, Литвинов, хотя его роль в Генуе была гораздо менее заметной.

В канун конференции, 27 марта, в Москве открылся XI съезд партии, на котором Ленин много говорил о будущем важном событии: «Мы идем в Геную с практической целью – расширить торговлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно развивалась. Но мы отнюдь не ручаемся за успех Генуэзской конференции. За это ручаться было бы смешно и нелепо. Я должен сказать, что при самой трезвой и осторожной оценке возможностей, которые Генуя сейчас представляет, все-таки, думаю, не будет преувеличенным сказать, что этой своей цели мы добьемся»[289]. Съезд оказался последним, на котором присутствовал Ленин, – в мае он перенес первый инсульт, а в конце года слег окончательно, перебравшись из Кремля в подмосковные Горки под наблюдение врачей. Тот же съезд избрал генеральным секретарем ЦК Сталина – эта чисто техническая, как казалось тогда, должность стала для «чудесного грузина» трамплином в рывке к власти, завершившемся к начале 1930-х годов его полной победой.

А пока что Литвинов занимался подбором сотрудников делегации и ее технической подготовкой. Поскольку на конференции затрагивались юридические вопросы, он включил в список участников заведующего правовым отделом НКИД Андрея Сабанина[290]. Заместителем генерального секретаря делегации Воровского определил Бориса Штейна – одного из первых членов будущей «литвиновской плеяды» дипломатов. В свои секретарши взял юную Елену Крыленко, сестру известного большевика, которая в Генуе влюбилась в американского писателя Макса Истмена и уехала с ним в Штаты. Состав делегации уже был слишком велик, и Литвинову пришлось отказать самому Ленину, который просил взять в Геную дочь обожаемой им Инессы Арманд: «До конца своих дней Литвинов не мог себе простить, что не выполнил просьбы Владимира Ильича»[291].

На нем лежала и забота о внешнем виде делегатов, которые были одеты как попало – некоторые из протеста против «буржуев» действительно нарядились в косоворотки. Для менее принципиальных портной Наркоминдела Журкевич сшил элегантные костюмы из добытого где-то материала. Сам Литвинов поехал все в той же английской тройке, и американский журналист Эмери Келен позже вспоминал: «Когда я встретился с ним первый раз – это было в Генуе на конференции, – Литвинов был одет весьма плохонько. На нем был какой-то старый костюм, не очень хорошо подогнанный»[292].

Советская делегация выехала на поезде из Москвы 29 марта и 6 апреля через Берлин и Мюнхен добралась до Генуи, где ей был отведен роскошный отель «Палаццо империале». Конференция открылась 10 апреля в старинном дворце Сан-Джорджо, о чем Б. Штейн рассказывает так: «В зале расположились делегаты, эксперты и секретари. На хорах журналисты и частная публика, которую пускали по билетам. В зале все гудело, и он напоминал настоящий улей. Все делегации уже были на местах. Открывается самая дальняя дверь. Первым в зал вошел Чичерин, а за ним все остальные члены советской делегации. Моментально жужжание прекратилось, наступила мертвая тишина. Слышно было только щелканье затворов фотоаппаратов, и вспыхивал магний. Все снимали советскую делегацию. И вдруг увидели, что мы одеты, как все… Постепенно улеглось всеобщее волнение, и открылась конференция»[293].

Литвинов позирует журналистам на Генуэзской конференции. (Нац. биб-ка Франции)

Корреспондент коммунистической «Юманите» Робер Лафон описал обстановку первого дня конференции с юмором: «Боши вошли в зал заседания, причем к ним совершенно не применяли правил о военнопленных. Вошли большевики, и именно вошли, а не вползли на коленях с веревкой на шее и с челом, посыпанным пеплом»[294]. Председателем был избран хозяин мероприятия – премьер Италии Луиджи Факта, но тон на конференции задавали Ллойд Джордж, французский премьер Раймон Пуанкаре и его министр иностранных дел Луи Барту[295]. В первые же дни советской делегации предъявили решение комитета экспертов, согласно которому от России потребовали уплаты 18,5 млрд золотых рублей довоенных и военных долгов. В ответ на это Литвинов зачитал длинный список ущерба, нанесенного стране интервенцией, сумму которого весьма произвольно определили в 39 млрд золотых рублей. Среди прочего в нее входили золото на 567 млн рублей, вывезенное в 1915–1916 годах в Англию, и золото на 120 млн рублей, отправленное в Германию в 1918 году. Чуть позже советские представители «великодушно» предложили признать довоенные (но не военные) российские долги и отдать национализированные предприятия в концессию или аренду их бывшим собственникам, но только в обмен на признание Советского государства де-юре и предоставление ему кредитов. Тогда же Чичерин выдвинул – вероятно, с подачи Литвинова – предложение начать переговоры о всеобщем разоружении европейских государств.

На Генуэзской конференции. (Из открытых источников)

Естественно, переговоры зашли в тупик, и тогда советские представители приватно предложили немцам вернуться к начатым в марте переговорам о советско-германском соглашении. Немецкий канцлер Йозеф Вирт и его министр иностранных дел Вальтер Ратенау находились в Генуе на положении изгоев, как проигравшие в войне. Ллойд Джордж, например, трижды ответил отказом на просьбу Вирта встретиться с ним. Поэтому, когда в ночь на 16 апреля А. Сабанин позвонил советнику немецкой делегации Уго фон Мальцану и попросил немцев с утра приехать в советскую резиденцию, они после недолгих споров согласились. О дальнейшем повествуют в своей книге участники конференции Н. Любимов и А. Эрлих: «Утром 16 апреля в 11 часов к воротам гостиницы «Палаццо империале» прибыла группа немцев в составе Ратенау, Гильфердинга, Мальцана и фон Симеона. Немецкие дипломаты были очень измучены, лица у них были серые, глаза воспаленные, и весь их внешний облик показывал большую озабоченность и усталость. Это был наглядный результат ночного «пижамного» совещания. Они прошли на территорию гостиницы: я проводил их до салона, предназначенного для переговоров и совещаний, и известил Чичерина и остальных правительственных делегатов о прибытии немецких представителей. Переговоры продолжались не более двух часов, после чего германская делегация уехала к себе в отель, а часть сотрудников из числа немцев осталась готовить окончательный текст договора. Через два часа германские делегаты снова приехали в «Палаццо империале», а еще примерно через час договор был подписан»[296].

На следующий день, 17 апреля 1922 года, Литвинов телеграфировал в Москву: «Наши полуприватные переговоры с Верховным советом вселили тревогу в души немцев, и Ратенау ни жив ни мертв прибежал к нам вчера и предложил, не сходя с места, подписать то самое соглашение, от которого он уклонился при нашем проезде в Берлине»[297]. Рапалльский договор полностью восстановил дипломатические отношения между обеими странами и объявил, что они взаимно отказываются от возмещения военных расходов и убытков, причиненных их гражданам революционными событиями. Он стал полной неожиданностью для других участников, от лица которых Ллойд Джордж пригрозил изгнать Германию с конференции. Тогда Чичерин твердо заявил, что в этом случае советская делегация тоже уйдет. В итоге заседания продолжились в комиссиях – финансовой, кредитной и других, – где стороны упрямо продолжали гнуть свою линию.

Пытаясь сдвинуть ситуацию с мертвой точки, Красин предложил согласиться на выплату довоенных долгов России без учета процентов, что составляло около 8 млрд рублей золотом. Он также якобы предложил выплатить единовременную компенсацию в размере 3–4 млрд рублей иностранцам, чья собственность была национализирована в России. Когда Чичерин сообщил об этом Ленину, тот потребовал «даже не заикаться» о советских финансовых обязательствах. Завершалось ленинское послание словами: «Личное мнение товарища Красина показывает, что его политика неправильна и недопустима»[298]. 2 мая Владимир Ильич написал записку в Политбюро с проектом телеграммы Чичерину: «Крайне жалеем, что и Чичерин и частью Литвинов скатились до нелепостей Красина»[299]. Не сохранилось никаких сведений, что Литвинов, сторонник жесткого отношения к Западу, соглашался на какие-то уступки, но, если это и случилось, он тут же «исправился» и больше не нарушал указаний.

Литвинов с другими членами советской делегации. (Из открытых источников)

На выручку России неожиданно пришли представители американского бизнеса, прежде всего уже упоминавшийся банкир Фрэнк Артур Вандерлип. Приехав в Геную, он заявил в интервью: «Прежде чем у нищего что-то отнять, надо это что-то ему дать». И тут же расшифровал: прежде чем выдвигать претензии к России, Запад должен поспособствовать восстановлению ее экономики – что, собственно, и предлагали советские делегаты. После этого некоторые участники конференции выразили готовность предоставить Москве кредиты еще до признания ею долгов; назывались даже конкретные суммы.

На радостях советская делегация устроила праздничный прием по случаю 1 Мая, где Чичерин играл на рояле, а Литвинов с грузинским большевиком Буду Мдивани устроили борцовский поединок: «Максим Максимович ловко увертывался от нападений и объятий своего «противника». Бой, под общий смех, окончился поражением Мдивани»[300]. А наутро московским гостям вручили новый меморандум с тем же требованием: признать все долги и вернуть национализированные предприятия. Правда, часть долгов обещали списать – но только если Москва откажется от коммунистической пропаганды за рубежом и распустит соответствующие органы, то есть Коминтерн. На следующий день представителя англо-голландской компании «Ройял датч шелл» обвинили в том, что он заключил с Красиным договор о передаче в концессию бакинских нефтепромыслов. Из-за этого на конференции началась перебранка между Англией и Францией, в которую включились и другие страны.

Шарж на Литвинова, сделанный одним из западных журналистов на Генуэзской конференции. (Из открытых источников)

Чтобы сплотить участников, 19 мая Ллойд Джордж потребовал от Чичерина немедленного принятия меморандума – иначе не будет никакого восстановления отношений и никаких кредитов. В советской делегации царило уныние, но вернувшийся с заседания финансовой комиссии Красин быстро исправил положение. Европейцам 11 мая зачитали встречный меморандум о том, что в торговом соглашении между РСФСР и Великобританией от 16 марта 1921 года уже содержится пункт о взаимном прекращении враждебной пропаганды. Теперь Москва предлагала распространить его на все страны Антанты – если, конечно, они в свою очередь прекратят поддерживать противников Советской власти. Делегаты задумались, а тем временем 16 мая торговый договор с Россией заключила Чехословакия, сославшись на германский пример. Англичане и французы поспешили свернуть конференцию, договорившись продолжить обсуждение российской темы летом.

Фото Литвинова, сделанное во время Генуэзской конференции. (Нац. биб-ка Франции)

Хотя видимых результатов Генуя не принесла, советская делегация сочла ее успешной – хотя бы потому, что впервые смогла участвовать на равных в важнейшем международном мероприятии. С Чичериным как ее главой разделил успех Литвинов, о чем справедливо пишут Н. Любимов и А. Эрлих: «Основная организаторская работа советской делегации по всем вопросам политики и дипломатии была в руках М.М. Литвинова. Он давал указания экспертам подготовить соответствующие материалы. М.М. Литвинов был в Генуе участником ряда комиссий… где он активно выступал по важнейшим политическим и экономическим вопросам… Опыт революционной работы в эмигрантские годы в Англии и последующая деятельность как советского дипломата еще до Генуи придали ему авторитет не только среди членов и всего аппарата советской делегации, но и среди многих отдельных делегатов западных держав»[301].

Впрочем, не все советские делегаты были довольны Литвиновым: заведуя финансами, он по своей привычке максимально ограничивал расходы. Однажды глава НКИД Армении (до 1923 года у советских республик были такие ведомства) Александр Бекзадян взмолился: «Максим Максимович, не прижимайте нас. Посмотрите вокруг: солнце, море, сплошная красота. Душа жаждет хоть немного веселья. Раскошельтесь, дорогой!» Литвинов отказал, не помогла даже жалоба Чичерину, который только вздохнул: «Ничего не могу поделать. Вы же знаете, кто и какие полномочия дал Максиму Максимовичу»[302]. Если верить Литвинову, Чичерин во всем его слушался и даже говорил, что не будет ходить без него на заседания: «У Литвинова есть линия, у меня же линии нет…»[303]

После окончания конференции большая часть делегатов 19 мая выехала в Москву. Но отдыхать Литвинову не пришлось – уже через шесть недель в Гааге была намечена новая конференция, на этот раз посвященная исключительно экономическим отношениям России и Запада. Ленин, довольный этим, телеграфировал Чичерину в Геную: «Новая конференция месяца через три для нас самая выгодная вещь» – он надеялся убедить иностранные фирмы взять концессии в России. Но Литвинов в это не верил, как и сам нарком; он сказался больным, и советскую делегацию возглавил Максим Максимович. Помимо него, в Гаагу отправились Красин, Крестинский, Раковский и Григорий Сокольников[304], вскоре ставший наркомом финансов и «отцом» денежной реформы, давшей Советскому государству твердую валюту.

Накануне отъезда Литвинов дал интервью корреспонденту «Известий». «Гаага, – сказал он, – продолжение Генуи. Гаагской конференции предстоит продолжать работу, начатую в Генуе, и с того именно места, на котором в Генуе остановились. Возвращаться к исходным пунктам генуэзских переговоров, как этого требует Франция, значило бы совершать сизифову работу, не ведущую ни к какой цели. Если в Генуе не было достигнуто окончательного соглашения, то все же можно констатировать, что по некоторым пунктам мы со своими противниками договорились, правда, условно»[305]. Зная, что это интервью прочитают на Западе, он давал понять: Россия готова к переговорам, но не собирается ради кредитов поступаться ни своим суверенитетом, ни коммунистической идеологией.

Делегаты стран Запада на Гаагской конференции в июле 1922 г. (Из открытых источников)

В Гаагу советская делегация прибыла через Берлин 26 июня. Оказалось, что конференцию разделили на две комиссии: на «русской» западные делегации заседали вместе с советской, на «нерусской» – отдельно от нее. Состав участников говорил, что их главной целью будет возвращение национализированной собственности. Если английскую делегацию формально возглавлял глава Торговой палаты Филип Ллойд Грим, ставший позже лордом Суинтоном, то фактически ею руководил лишенный концессии и жаждавший компенсации Лесли Уркварт. Литвинов пошел на неожиданный для советского «комиссара» шаг – в день приезда собрал 60 иностранных журналистов и выступил перед ними. 28 июня сообщение об этом появилось в «Правде»:

«Журналисты с большим вниманием выслушали заявление Литвинова. Последний категорически опроверг лживые слухи… об изменениях во внешней и внутренней политике Советского правительства и т. д. Он ясно подчеркнул, что политика Советской России в отношении Запада та же, что и в Генуе, но в отличие от Генуи российская делегация рассматривает данную конференцию как исключительно деловую и посвященную главным образом вопросам кредитов. Ответив на многие вопросы, Литвинов поделился с журналистами информацией и о видах на урожай, и о процессе эсеров. По общим отзывам, заявления Литвинова произвели своей ясностью и отчетливостью наилучшее впечатление. Можно ожидать, что в Гааге, как и в Генуе, российская делегация явится центром внимания»[306].

На открывшейся 29 июня конференции советским представителям сразу предъявили требования возврата национализированных предприятий. Литвинов вспоминал: «Я имел своим партнером уже не покладистого и готового к компромиссам Ллойд Джорджа, а твердолобого, негибкого и крайне недружелюбно относившегося к нам Ллойд Грима, на которого к тому же давили французы и бельгийцы»[307]. Когда он твердо заявил, что восстановление права собственности иностранцев на предприятия в России исключено, последовало другое требование – сдать эти предприятия в аренду прежним владельцам. Литвинов так же твердо ответил: «Для ясности я хотел бы указать, что главной заботой Российского правительства вовсе не является сдача некоторых предприятий в аренду частным арендаторам. Российское правительство не руководствуется соображениями о том, принадлежали ли эти предприятия частным лицам, государству или какой-нибудь организации. Оно руководствуется исключительно полезностью, интересами Российской республики»[308].

О том, что имелось в виду, европейские делегаты получили представление 12 июля, когда им был вручен список предприятий, предназначенных для сдачи в концессию. Б. Штейн, бывший секретарем делегации, пишет: «Когда этот список был вручен, началась невероятная суматоха. Нам на память пришел рассказ одного греческого писателя. В рассказе описывается двор греческого царя в Пирее. При этом дворе была обезьяна, которую научили плясать. Однажды, когда обезьяна плясала, кто-то бросил ей горсть орехов. Обезьяна забыла все на свете и бросилась подбирать орехи. Она снова стала обезьяной. Вот такое зрелище и являла собой конференция, когда советская делегация представила список концессионных предприятий. Все лихорадочно бросились на этот список, выискивая в нем «свои» предприятия. Но список выглядел весьма странно. Например, предприятия Уркарта были разделены на три разных концессионных объекта, причем все они принадлежали разным отраслям советской промышленности. Так началась свалка между будущими концессионерами»[309].

Уркварт в негодовании внес проект резолюции, запрещавший любому бизнесмену брать концессии в Советской России, пока там не разрешат частную собственность. Свою лепту внес и посол США в Нидерландах, выступивший 15 июля против любого соглашения с большевиками. Стало окончательно ясно, что конференция окончится неудачей, и 18 июля Литвинов написал Чичерину: «При данном составе иностранных делегаций, в особенности английской, при явном стремлении французов и бельгийцев во что бы то ни стало сорвать конференцию ожидать каких-либо результатов от Гааги было трудно. Более глубокой причиной является внезапно выдвинувшаяся во всей своей катастрофичности германская проблема, поглотившая все внимание английского правительству. Для решения этой проблемы Ллойд Джорджу требуется на время сблизиться с Францией, и, как раньше бывало в подобных случаях, первой уступкой со стороны Ллойд Джорджа является русский вопрос»[310].

Лесли Уркварт. (Из открытых источников)

В Гааге проявилась манера, ставшая характерной для Литвинова как дипломата, – даже при полной неудаче переговоров не рвать полностью отношения с другой стороной, а оставлять мост для налаживания контактов в будущем. На последнем заседании конференции он выступил примирительно, пообещав «известные уступки», если западные страны согласятся предоставить России кредиты. Ответ был решительным и единогласным: кредитов не будет. «Правда» 22 июля писала: «Выступление тов. Литвинова сорвало маски с союзных экспертов, занятых сдиранием шкуры… Советская делегация сделала хорошо, что установила, кто против мира между Советской Россией и капиталистическими странами. Эта правда послужит делу Советской России в разоблачении хищнической политики держав, которые «собрались восстанавливать русское и мировое хозяйство», сдирая шкуру с русского крестьянина и рабочего»[311].

В той же газете на следующий день появилась басня Демьяна Бедного «Антантовская лиса и советский журавль», восхваляющую дипломата:

Еще до завершения конференции Литвинов, Красин и Крестинский направили в Совнарком доклад о ее ходе, где говорилось: «Было совершенно ясно, что некоторые участники Нерусской комиссии, наиболее возражавшие в Генуе против созыва Гаагской конференции, пытавшиеся в промежутке между Генуей и Гаагой сорвать конференцию, наиболее заинтересованные в продлении финансово-экономической блокады России и являющиеся главным препятствием к хозяйственному восстановлению Европы, стремятся возможно скорее ликвидировать конференцию, опасаясь, в случае ее продления, распада своего антирусского фронта. Это им удалось, конференция прервана преждевременно, не закончив своей работы и не выполнив стоявших перед ней задач. Но российская делегация твердо убеждена, что эти задачи в ближайшем будущем найдут свое разрешение иным, не менее, если не более удобным для Советской России путем»[313].

Советская делегация выехала из Гааги 25 июля и в тот же день прибыла в Берлин. Там, в здании советского полпредства на Унтер-ден-Линден, Литвинов решил провести большую пресс-конференцию для иностранных журналистов. Рассказав об итогах Гаагской конференции (точнее, об их отсутствии), он – конечно, по согласованию с Москвой – объявил об изменении принципов советской политики. Отныне переговоры будут вестись не с Западом в целом, а с отдельными странами и по конкретным вопросам. А что касается долгов, то пускай господа журналисты запомнят и проинформируют своих читателей – точный срок их возврата ни он, ни кто-либо другой сообщить не может. «Известия» 27 июля писали: «Тов. Литвинов закончил категорическим заявлением, что соглашения между Россией и Европой возможны лишь в том случае, если каждое из европейских правительств предъявит свои требования отдельно, ибо единение между державами возможно лишь на почве максимальных франко-бельгийских требований, которые Россией не будут приняты ни теперь, ни через пятьдесят лет»[314].

Члены коллегии НКИД. Слева направо: М. Литвинов, Г. Чичерин, Л. Карахан, Я. Ганецкий. 1922 г. (Из открытых источников)

Политика достижения соглашений с отдельными странами, начатая Рапалльским договором, быстро дала свои плоды. Не через пятьдесят, а всего через два года дипломатические отношения с Советским государством установили Англия, Франция, Италия и еще десяток европейских государств. Но уже тогда руководство страны высоко оценило работу советских дипломатов в Генуе и Гааге. В речи на IV сессии ВЦИК 31 октября Ленин подчеркнул, что советская внешняя политика продемонстрировала успех в глазах всего мира. А 14 ноября Литвинов получил повышение, сделавшись первым заместителем наркома по иностранным делам. В этом качестве он стал организатором новой международной конференции, на этот раз в Москве. Мельком прозвучавшая и тут же отвергнутая ввиду нереалистичности идея о всеобщем разоружении была использована в ноябре 1922 года, когда Совнарком предложил пограничным европейским странам созвать конференцию по разоружению. Согласились участвовать все соседи, кроме Румынии, которая поставила условием признание оккупации ею Бессарабии, на что Москва пойти не могла.

Главой советской делегации снова стал Литвинов, поскольку Чичерин в это время отправился в Лозанну – там открылась международная конференция для урегулирования отношений с Турцией. Прежние договоры, заключенные западными странами с побежденной Османской империей, утратили силу после превращения страны в республику под властью националиста Кемаль-паши. Попытки Запада свергнуть его путем интервенции провалились благодаря помощи Советской России, предоставившей туркам оружие и другую помощь (включая, кстати, почти 10 тонн «царского золота»). Однако Кемаль вовсе не собирался строить у себя социализм и воспринимал большевиков как удобного, но временного союзника. Это проявилось в Лозанне, где делегат Турции Исмет-паша после бурной защиты Чичериным турецкой позиции отошел от нее, приняв предложения Англии о пропуске в Черное море военных судов всех стран, что было угрозой не только для Турции, но и для России. Однако англичане потребовали новых уступок, и в феврале 1923 года конференция прервалась.

Тем временем в Москве, в здании Наркоминдела, 2 декабря собрались делегации Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии. Перед этим все они, кроме представителей Литвы, встретились в Таллине для выработки общей позиции. На открытии Литвинов сообщил о предстоящем сокращении Красной армии вчетверо – с 800 до 200 тысяч человек – и обратился с таким же предложением к остальным участникам, дополнив эту меру сокращением военных бюджетов и устройством вдоль границы нейтральной зоны для предотвращения инцидентов. Польша при поддержке других стран предложила вместо этого заключить взаимные пакты о ненападении и согласии в случае споров прибегнуть к международному арбитражу. Идея арбитража никогда не нравилась Советской России, поскольку все остальные европейские страны были капиталистическими, а значит – изначально настроенными против нее. Однако Литвинов согласился на арбитраж, но только не с участием Лиги Наций. Ее в Москве любили еще меньше, считая организацией победителей в Первой мировой войне, созданной для навязывания своей воли другим странам.

Финский делегат заметил, что в случае согласия на предложения Литвинова его стране придется сократить армию до 20 тысяч человек, что лишит ее возможности защититься от возможного нападения, а армии прибалтийских государств в этом случае станут и вовсе смехотворными. Делегат Польши, князь Януш Радзивилл, широким жестом предложил сократить свою армию с 295 до 280 тысяч – то есть на 4 %. Других уступок никто не предлагал, и стало ясно, что конференция провалилась. Конечно, Литвинов этого и ждал. Он больше надеялся на пропагандистский эффект предложения о сокращении Красной армии. Оно и правда было замечено – например, «Нью-Йорк таймс» 4 декабря написала, что США «являются единственной державой, помимо России, искренне желающей и способной в силу своей сильной позиции продвигать дело всемирного разоружения»[315]. Однако сами американцы свои вооруженные силы сокращать не спешили, как и все прочие страны. Да и сокращение Красной армии было вызвано не миролюбием, как уверял Литвинов, а избыточной нагрузкой на бюджет, ненужной в мирное время. К тому же оно оказалось не таким большим, как было объявлено – к 1924 году численность армия уменьшилась лишь до 500 тысяч человек.

В беседе с американским журналистом Уолтером Дюранти после окончания конференции Литвинов раздраженно заявил: «Польша и еще пара пограничных государств фактически являются пешками в руках определенных милитаристских держав, выступающих по собственным причинам против реального сокращения европейских армий, но бремя вооружения в наши дни настолько тяжело для европейских народов, что ни одно правительство открыто не осмеливается признать свое нежелание разоружаться или отклонить приглашение на конференцию по разоружению. Поэтому соседи России не решились отвергнуть приглашение Москвы»[316].

Несмотря на провал Московской конференции, советские дипломаты были настроены оптимистично. НКИД в своем отчете за 1922 год назвал его годом выхода на мировую арену и добавил, что отныне ни одна серьезная международная проблема не могла быть решена без советского участия. Во внутренней жизни дело тоже шло к стабилизации – НЭП улучшил жизнь людей, после окончания Гражданской войны почти прекратились антисоветские выступления, ослабли репрессии. 30 декабря I съезд Советов объявил об объединении формально независимых России, Украины, Белоруссии и Закавказья в единый Советский Союз. Красин, вернувшись в Москву в начале 1923 года, писал своей жившей в Берлине гражданской жене Тамаре Миклашевской: «Люди ходят сытыми, во всех домах тепло и против 1919 года разница громадная. Что здесь поражает, это, несмотря на плохую одежду и общий серенький пейзаж – тон улицы бодрый, даже веселый и люди не выглядят такими скучными и пришибленными, как у вас в Берлине»[317].

Оптимизм выражали и доклады на состоявшемся в апреле XII съезде партии – первом, в котором не участвовал тяжелобольной Ленин. На нем лидеры Коминтерна Зиновьев и Бухарин утверждали, что кризис капитализма ширится, трудящиеся во всем мире готовы к революции, к рабочим Европы и Америки присоединяются «сотни миллионов колониальных и полуколониальных рабов». Конечно, все это было предназначено для масс – сами партийные лидеры уже понимали, что желанная мировая революция откладывается на неопределенное время и им придется строить отношения с капиталистическим миром. А для этого требовались умелые и прагматичные дипломаты – именно такие, каким к тому времени стал Литвинов.