Россия, где Литвинов не был больше десятка лет, вероятно, поразила его. В бывшей столице империи он застал ту же картину, которую увидел в начале года Локкарт: «Улицы были в ужасном состоянии, снег не сгребали неделями… По улицам ходили угнетенные несчастные люди. Лошади выглядели жутко – словно они целыми неделями ничего не ели. Перед Троицким мостом мы проехали мимо трупа лошади. Он примерз к снегу и, очевидно, лежал там уже несколько дней»[193]. Снега, правда, еще не было, да и лошадиные трупы на улицах больше не валялись – голодные люди быстро обдирали их до костей. Роскошные особняки на Невском зияли выбитыми окнами, зато везде было полно красных знамен и лозунгов. Поезд до Москвы шел почти неделю, подолгу простаивая на полустанках.

После приезда Литвинов сразу же явился в НКИД, располагавшийся тогда не в здании Первого российского страхового общества на углу Лубянки и Кузнецкого Моста (туда он переехал только в 1921-м), а в гостинице «Метрополь». Ему выделили квартиру там же – на четвертом этаже. Двумя этажами ниже жил нарком Чичерин, этажом выше – старый знакомый Красин, теперь нарком торговли и промышленности. Подниматься и спускаться приходилось пешком, поскольку лифты не работали. Правда, в гостинице, в отличие от большинства московских домов, были телефон и водопровод. Через несколько дней его принял Ленин, уже оправившийся от ранения. Как обычно, он был внимателен к товарищу – спросил, как Литвинов устроился, собирается ли перевезти в Москву семью. Когда тот ответил утвердительно, вздохнул: «Нелегко придется вашей англичанке!» Чтобы доказать верность супруги коммунистическим идеям, Литвинов сообщил, что она сама рвется в Россию, а Ильичу передала письмо и маленькую посылку. И тут же добавил: «Но я их уничтожил по соображениям конспирации» – вероятно, это случилось в Финляндии, где адресованное Ленину письмо могло стать для подозрительного пассажира роковым. Вождь подробно расспросил его о положении в Англии, о том, скоро ли там начнется революция, и закончил твердо: «Будете работать в Наркоминделе. Там очень нужны партийные кадры».

В.И. Ленин в 1919 г. (Из открытых источников)

Возможно, Ленин имел в виду то, что и Чичерин, и его заместитель Лев Карахан[194] были прежде меньшевиками, да и привычки имели далеко не пролетарские. Став членом коллегии НКИД, Литвинов быстро убедился в том, что там отсутствует так любимый им порядок, а советские дипломаты мало напоминают лощеных сотрудников Форин-офиса. В воспоминаниях он пишет – видимо, на основе несохранившегося дневника того периода: «Формально числюсь в НКИД, но никакой сколько-нибудь живой и полезной работы я там не нахожу. Чичерин проводит дни и ночи над просматриванием радиосводок Росты (впоследствии Тасса), корректируя их, исправляя главным образом изображенные там географические названия. Он иногда часами разговаривает по прямому проводу с Иоффе[195], но с высылкой последнего из Берлина и эта работа прекращается. Остается лишь редкая переписка с единственным полпредом Воровским»[196].

Глухое противоборство Чичерина, Литвинова и Карахана много лет портило жизнь работникам НКИД, иногда вырываясь и за пределы наркомата. Невозвращенец Борис Бажанов, бывший в 20-х годах секретарем Политбюро, писал в мемуарах: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я получил «строго секретно, только членам Политбюро» докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов – совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин – педераст, идиот и маньяк, ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата; к этому Литвинов прибавляет живописные детали насчет того, что всю ночь у дверей кабинета Чичерина стоит на страже красноармеец из войск внутренней охраны ГПУ, которого начальство подбирает так, что за добродетель его можно не беспокоиться. Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет»[197].

Эти слова в «сенсационной» книге, рассчитанной на западную публику, следует воспринимать с осторожностью, как и свидетельства других беглецов из СССР. Однако сам Литвинов не раз враждебно и пренебрежительно высказывался в адрес Чичерина, а о Карахане писал в воспоминаниях: «Больше всего он интересуется дипломатическими курьерами, привозящими ему из Скандинавии и Берлина голландские (очевидно, гаванские. – В.Э.) сигары и другие заграничные изделия, а также реквизицией у буржуазии редких книг, пианино и других предметов, причем он эти реквизиции производит на собственный риск и страх, без всяких законных оснований и установленных формальностей»[198]. Надо сказать, что о Карахане подобное писали и другие современники, например Георгий Соломон[199]: «Человек совершенно ничтожный, он известен в Москве как щеголь и гурман. В «сферах» уже в мое время шли вечные разговоры о том, что, несмотря на все бедствия, на голод кругом, он роскошно питался разными деликатесами и гардероб его был наполнен каким-то умопомрачительным количеством новых, постоянно возобновляемых одежд, которым и сам он счета не знал. Но Чичерин ценил его. Когда Ленин, считая неприличным, что недалекий Карахан является официальным заместителем наркоминдела, хотел убрать его с этого поста, Чичерин развил колоссальную истерику и написал Ленину письмо, в котором категорически заявлял, что если уберут Карахана, то он уйдет со своего поста или покончит с собой»[200].

Георгий Чичерин. (Из открытых источников)

Все это выглядит преувеличением: роль Чичерина в строительстве советской дипломатии общеизвестна, его высоко оценивали многие советские и зарубежные деятели, включая Ленина, а в иных случаях и самого Литвинова. Конечно, он шокировал сотрудников своим ночным графиком, стилем поведения и особенно своей сексуальной ориентацией, о которой не говорили, но знали все. С годами он делался всё менее уравновешенным, что было побочным эффектом его тонкой душевной организации и глубокого, всестороннего мышления, позволявшего формулировать самые неожиданные внешнеполитические инициативы. Лишенному того и другого, достаточно приземленному Литвинову такое поведение наркома казалось позой, а его приказы – откровенной глупостью. Что касается Карахана, то он, не имея ни чичеринского ума, ни литвиновской методичности, обладал обаянием и даром убеждения, незаменимыми в контактах со странами Востока, которыми он в основном и занимался. Его умение торговаться и договариваться, понятное для внука армянского купца, очень помогло налаживанию связей СССР со странами Азии.

Помимо несходства характеров, разногласия руководителей НКИД объяснялись присущей любому советскому (и не только) ведомству борьбой за власть и статус. В этой борьбе почти каждый из них, заняв руководящую должность, старался привлечь на работу старых знакомых, родственников, любовниц, которые в свою очередь начинали заниматься интригами и подсиживанием врагов своего «патрона». Места во внешнеполитическом ведомстве ценились особенно высоко, поскольку давали недоступную для других возможность ездить за границу и привозить оттуда качественные вещи, недоступные на родине, где часто и самые простые товары оказывались в дефиците.

Конечно, это не относится к первым советским годам, о которых идет речь, – тогда и госаппарат только создавался, и привилегии руководящих работников еще не оформились. Правда, руководители партии и правительства уже получали усиленный паек, имели охрану и служебные авто, но Литвинов тогда еще к ним не относился. Он чувствовал себя в Москве неуютно – о его революционных заслугах помнили немногие, на его «буржуйский» откормленный вид, пенсне и английский костюм на улицах смотрели косо. Его тянуло обратно на Запад, о чем прямо сказано в воспоминаниях: «Мне кажется, что я мог бы быть полезным за границей, следя там за развивающимися событиями и высматривая и используя возможности контакта и мирных переговоров с союзниками. Я излагаю эту мысль Ильичу, который полностью одобряет ее. Я должен попытаться пробраться в Копенгаген и засесть там под видом торгового представителя Советского правительства»[201].

Чичерин и Литвинов в 1918 г. (РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 448)

Стоит отметить фразу о мирных переговорах – она написана гораздо позже, в начале 30-х, но дает представление и о более ранних настроениях автора. Тогда в Германии как раз произошла революция, похоронившая Брестский мир, и многие большевики, включая Ленина, надеялись, что она перекинется на всю Европу и не только. Но Литвинов, хорошо (в отличие от коллег по партии) знакомый с западным обществом, уже понимал, что никакой революции ни в Англии, ни в Швейцарии не будет, да и в Германии она окажется совсем не такой, как мечтали в Москве. Поэтому стоит – по крайней мере временно – перестать раздувать мировой пожар и начать переговоры. Возможно, об этом он сказал Ленину при встрече, чем неминуемо должен был вызвать раздражение вождя. Иначе трудно объяснить скупо упоминаемую мемуаристами неприязнь к нему Ильича, о которой пишет, например, Г. Соломон: «Я отдавал дань стойкости и выдержанности Литвинова и его самопожертвованию. Ленин, однако, все время саркастически морщился.

– Да, конечно, вы правы… и стойкость, и выдержка, – сказал он. – Но, знаете ли, ведь это все качества хорошего спекулянта и игрока, – они ведь тоже подчас идут на самопожертвование, это все качества умного и ловкого еврея-коробейника, но никак не крупного биржевого дельца, а в его преданность революции я и на грош не верю и просто считаю его прожженной бестией, но действительно артистом в этих делах, хотя и мелким до глупости… И я вам скажу просто и откровенно: из Литвинова никогда не выйдет крупного деятеля – он будет гоняться за миллионами, но по дороге застрянет из-за двугривенного. И он готов всякого продать. Одним словом, – вдруг с бесконечным раздражением закончил он, – это мелкая тварь, ну и черт с ним!»[202]

Гостиница «Метрополь». (Из открытых источников)

Слова Соломона, сочинения которого полны выдумок, тоже надо воспринимать скептически. Но нечто подобное, хоть и более мягко, о Литвинове говорили и другие видные партийцы. Вот что ответил Троцкий на вопросы о нем американского журналиста Чарльза Маламута в 1937 году: «С Литвиновым я встретился впервые осенью 1902 года в Цюрихе, где он временно заведовал экспедицией «Искры». Он показался мне тогда больше дельцом, т. к. вел конторские книги (не бог весть какие), надписывал адреса и пр. Но и помимо этого в нём было нечто деляческое. Мне показалось также, что он был недоволен своей работой, как слишком технической и маленькой. Может быть, это было ошибочное впечатление. <…> Литвинов, насколько помню, никогда никаких статей не писал и в публичных прениях не участвовал. Своеобразным и в своем роде недурным оратором (хотя с ужасной дикцией) он стал уже в процессе своей дипломатической карьеры»[203]. Конечно, Троцкому как адепту мировой революции стремление Литвинова к миру с буржуазией не могло импонировать не только в 1918 году, но и гораздо позже.

Вацлав Воровский. (Из открытых источников)

Мандат СНК на поездку в Данию был выписан Литвинову 14 декабря 1918 года. Это было в разгар блокады, устроенной западными странами Советской России, и путешествие оказалось трудным и опасным: «Заручившись мандатом от Нар. Комиссара Торговли и Промышленности Красина, я обращаюсь за визой к застрявшему в Петрограде датскому посланнику Скавениусу. Тот неохотно, после долгих колебаний, все же визу дает. Еле успеваю попасть на последний перед закрытием навигации отходящий из Ленинграда шведский пароход. В пути финны требуют захода парохода в Гельсингфорс, где они снимают меня и еще одного советского гражданина, анархиста. Мотивировка: Финляндия находится в состоянии войны с Россией, и мы взяты в плен. После энергичного вмешательства капитана, козырявшего шведским флагом парохода, пленные после проведенного в полиции целого дня освобождаются и вновь водворяются на пароходе для дальнейшего плавания»[204].

Швеция с ее нейтральным статусом еще держала у себя советского представителя Воровского, но давление Антанты в любой момент могло привести к его высылке. К тому же советские дипломаты нервничали: в Стокгольме объявились белогвардейцы из «Лиги убийц», грозившие смертью всем «красным» и действительно убившие трех человек. Правда, жертвы не имели к большевикам никакого отношения, целью их убийства был грабеж, а главарь организации, «казачий полковник Хаджи-Лаше», он же писатель-черкес Кази-бек Ахметуков и инженер Григорий Эттингер, был самозванцем с явными психическими отклонениями. Воровский написал о «Лиге» памфлет «В мире мерзости запустения», ставший основой для романа А. Толстого «Эмигранты». Уже после отъезда советской миссии из Стокгольма бандиты получили солидные сроки, а «полковник» умер в тюрьме.

Удостоверение о назначении Литвинова уполномоченным по закупке товаров в Скандинавских странах. 15 ноября 1918 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177 Д. 11. Л. 1)

Литвинов «Лиги убийц» не слишком боялся и к тому же не собирался задерживаться в Швеции надолго. Прибыв туда со своим секретарем Розалией Зарецкой[205] 19 декабря, он тут же попытался уехать в Данию, но шведская полиция сняла его с поезда. Оказалось, что выданная ему в Москве датская виза аннулирована и теперь ему грозит депортация. Воровский, используя свои связи, добился для него разрешения остаться, но тут же пожалел об этом – Литвинов на правах члена коллегии НКИД устроил в полпредстве настоящую ревизию. Шейнис туманно пишет: «Вокруг полпредства вертелись разные подозрительные личности… Они пытались выступить в роли посредников между полпредством и деловыми кругами, крупно заработать на этом»[206]. Одной из этих «личностей» был бывший банкир Распутина Дмитрий Рубинштейн, нюхом чуявший наживу. Что привлекало их к советскому представительству? Об этом расскажем чуть позже, да и сам Литвинов, видимо, этого не знал, но непрошеных посредников разогнал.

Попутно он попытался выполнить задачу своей поездки – узнав, что в Европу на Парижскую мирную конференцию прибыл президент США Вудро Вильсон, послал ему 24 декабря письмо, о котором, как утверждал, сообщил руководству НКИД уже задним числом. Там говорилось: «В дополнение к общему мирному предложению, переданному недавно Советским Правительством союзникам, я формально уведомил сегодня посланников Соединенных Штатов и союзников в Стокгольме, что я имею полномочия войти в переговоры о мирном разрешении всех вопросов, составляющих причину враждебных действий против России. Провозглашенные Вами принципы, как возможная база для разрешения европейских вопросов, Ваши открытые заявления об усилии и намерении добиться урегулирования, соответствующего требованиям правосудия и гуманности, побуждают меня послать Вам настоящие соображения, поскольку большинство пунктов Вашей мирной программы входят в более далеко идущую и обширную программу русских рабочих и крестьян, ныне являющихся хозяевами своей страны»[207].

Нужно пояснить, что годом раньше Вильсон выдвинул свою программу мира, получившую название «14 пунктов». Она предусматривала прекращение мировой войны, сокращение вооружений и создание «общего объединения наций». Во многом программа стала реакцией на большевистскую антивоенную пропаганду, что признавал и сам Вильсон: «Яд большевизма только потому получил такое распространение, что является протестом против системы, управляющей миром. Теперь очередь за нами»[208]. Америка после окончания войны быстро наращивала свое политическое и экономическое влияние в Европе, и Советской России тоже приходилось с этим считаться. Литвинов в своем послании убеждал президента, что русские рабочие и крестьяне никому не угрожают – они всего лишь хотят защитить свою свободу, на которую покушаются интервенты и их союзники – белые. Он также обвинил Запад к том, что его блокада «обрекает население на самые ужасные лишения, граничащие с голодом».

Неизвестно, прочитал ли Вильсон это письмо, но его перепечатали некоторые западные газеты, что было немалым успехом. В странах Европы, сильно пострадавших от войны, антибольшевистская интервенция вызывала массовое недовольство, особенно в левых кругах. Там и тут возникали комитеты солидарности с Россией (в Англии их организовывал сын Ротштейна Эндрю, ставший позже видным коммунистом). Хотя американцы тоже участвовали в интервенции, многие политики и бизнесмены в США выступали за переговоры с большевиками. Это проявилось и на Парижской конференции, где Вильсон и Ллойд Джордж предложили созвать на Принцевых островах близ Константинополя специальную конференцию по России, пригласив туда враждующие стороны Гражданской войны. Это событие последовало за письмом Литвинова и заставило американцев обратиться к советским представителям в Европе, которых было тогда только двое – Литвинов и Воровский.

Для переговоров с ними в Стокгольм 10 января 1919 года прибыл атташе посольства США в Лондоне, знакомый Литвинова Уильям Баклер. Он пытался выяснить, готово ли Советское правительство участвовать в конференции, но уже 14-го Литвинов передал в Москву радиограмму: «В ответ на предложение Великобритании о том, чтобы все правительства, образовавшиеся в России, включая Советское правительство, были приглашены заключить перемирие и послать представителей на мирную конференцию, Пишон[209] заявляет, что французское правительство не может одобрить это предложение, оставляющее без внимания принципы, на которых основана политика Франции и ее союзников в России»[210]. Французы с их непримиримой позицией помешали созыву конференции, но переговоры с Баклером продолжались.

В это время шведские власти – явно под давлением британских правых, недовольных оппортунизмом их либерального премьера, – решили выслать из страны всех советских дипломатов. 21 января Воровский направил шведскому МИД ноту, прося оставить Литвинова для переговоров с представителем США, но в этом было отказано. Сотрудники полпредства 30 января покинули Стокгольм в пломбированном вагоне, чтобы избежать новых домогательств финских властей. На перрон они вышли только в РСФСР. По воспоминаниям Р. Зарецкой, «Литвинов, глядя на своих уставших от тревог и необычного путешествия друзей, предложил поиграть в снежки. Скатал крепкий снежок и запустил его в советника полпредства, сбил с него шляпу. Тот обиделся, проворчал что-то насчет неудач и плохого настроения. Литвинов улыбнулся, громко сказал: «Товарищи, наступление продолжается!»[211]

Вудро Вильсон. (Из открытых источников)

Дэвид Ллойд Джордж. (Из открытых источников)

После его встречи с Баклером Госдепартамент США принял решение послать в Россию специального представителя – начальника отдела политической информации при американской делегации в Париже Уильяма Буллита[212]. 8 марта Чичерин и Литвинов встретили его в Петрограде и сопроводили в Москву, где принимали по первому разряду. В отчете о поездке Буллит писал: «Сведения о тяжком положении в России смехотворно преувеличены». Однако признал, что кормили его только икрой и черным хлебом – других продуктов в советской столице не было. 11 марта его принял Ленин, вручивший «сенсационные», по словам американца, предложения – остановить Гражданскую войну, оставив всем ее сторонам те территории, которые они контролируют. Ильич требовал дать ответ до 10 апреля, но Вильсон, занятый переговорами в Париже, передал решение вопроса «серому кардиналу» своей внешней политики Эдварду Хаузу. Тот вместе с Буллитом подготовил декларацию, следующую ленинским предложениям, но Франция и Англия отказались ее подписать.

Советская республика тогда находилась в еще более трудном положении, чем прежде. В ее руках осталась только центральная часть России – окраины были захвачены интервентами и националистами, а белые армии с трех сторон наступали на Москву и Петроград. На большевистской территории свирепствовали голод и эпидемии, а крестьяне, озлобленные насильственной конфискацией у них зерна, повсюду поднимали восстания. Западные державы надеялись в ближайшее время покончить с большевиками и не собирались с ними договариваться. Ленин же в отчаянии был готов подписать второй, еще более тяжелый Брестский мир, превращавший Россию в пазл из множества (Буллит насчитал 17) самостоятельных территорий. Литвинов утверждал, что именно он был автором ленинских предложений, о чем в 1947 году писал директору Института Маркса – Энгельса – Ленина В. Кружкову: «Насколько мне помнится, документ, о котором Вы запрашиваете, не был составлен лично Лениным, а набросан мной по обсуждении мной с Лениным предложений, привезенных Буллитом. Документ был, конечно, одобрен Чичериным и Лениным»[213].

Характерно, что даже в тот тяжелый момент большевики не забывали думать о мировой революции. В марте в Москве состоялся I конгресс Коминтерна, на котором присутствовали представители 21 страны. Хотя большинство их были советскими гражданами, в разных концах Европы уже возникали коммунистические партии, выступавшие за революцию по советскому образцу. Остро нуждаясь в деньгах, они постоянно обращались к советским товарищам – и получали помощь, несмотря на бедственное положение населения России. Призрак «мирового пожара» продолжал кружить голову советским лидерам; на том же конгрессе Зиновьев утверждал, что «через год вся Европа будет коммунистической». В марте – апреле советские республики и правда были провозглашены в Венгрии, Баварии и даже в ирландском городе Лимерике, но на этом революционная волна остановилась и скоро повернула вспять.

НКИД никак не участвовал в раскачке Европы – хотя бы потому, что советских дипломатов там больше не было. Вернувшись из Швеции, Литвинов изнывал от бездействия и вспомнил, что «выдвинул идею создания Бюро жалоб в качестве отдушины для широко развитого недовольства населения. Имея перед собой пример незаконных реквизиций Карахана, я догадывался, что и со стороны других официальных лиц и учреждений совершается немало беззаконий и превышений власти, о которых центральные власти понятия не имеют. Моя мысль была одобрена Ильичом и Свердловым»[214]. Конечно, Ленин тоже знал о повсеместных злоупотреблениях нарождающейся номенклатуры; именно для борьбы с ними был создан Наркомат государственного контроля, который возглавил латыш Карл Ландер. Литвинову предложили стать членом коллегии этого наркомата и создать при нем Бюро жалоб. Готовясь к назначению, он сразу понял, что Ландер, известный как активист «красного террора», не справляется с задачей, и предложил заменить его «более авторитетным товарищем». 30 марта по решению VIII съезда партии новым наркомом стал Сталин. Литвинов вспоминал: «На меня, помнится, произвел большое впечатление деловой, конкретный подход к делу т. Сталина»[215].

Литвинов рядом с Лениным на праздничной демонстрации 1 мая 1919 г. (РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 145. Л. 1)

Жалобы в новое бюро посыпались «как из рога изобилия». Став его руководителем, Литвинов впервые осознал масштаб бедствий, которые принесла народу революция. За короткий срок ему удалось провести ревизии в ряде учреждений, на которые жаловались особенно часто. В связи со служебным ростом и будущим приездом семьи из Англии ему в апреле выделили трехкомнатную квартиру в особняке на Софийской набережной, 14, где сейчас находится резиденция посла Великобритании. В начале века знаменитый Федор Шехтель выстроил его для «сахарного короля» Харитоненко, а после революции здание передали НКИД. Помимо Литвинова и еще нескольких работников наркомата, там расположилась миссия датского Красного Креста во главе с итальянцем Карло Мартини. Миссия, уже давно работавшая в Москве благодаря матери Николая II, датчанке Марии Федоровне, осталась теперь единственным представительством западных стран в советской столице. Литвинов с удивлением узнал, что руководство миссии свободно перемещается по стране и ведет обширную переписку, решая не только гуманитарные, но и политические вопросы. Заподозрив Мартини (вероятно, не без основания) в шпионаже, он в итоге добился высылки его со всеми сотрудниками из России.

Это делалось не только из заботы о безопасности страны – Литвинов вспоминал: «Я достаточно знал англичан, чтобы понимать, что они не смогут долго мириться с отсутствием всяких сведений о своих соотечественниках в России, особенно военнопленных, что они рано или поздно заставят свое правительство искать какого-нибудь контакта с советским правительством с целью получения сведений о них или их освобождения»[216]. Действительно, вскоре в НКИД поступила телеграмма министра иностранных дел Англии лорда Керзона[217] с предложением об обмене военнопленными. На территории России находились сотни англичан и других европейцев, захваченных в плен в ходе Гражданской войны или арестованных ВЧК. В Европе, в свою очередь, оказались десятки тысяч бывших граждан империи, включая целый Русский корпус численностью 45 тысяч человек, воевавший во Франции. Теперь французы держали недавних союзников за колючей проволокой, а тех, кто пытался вырваться, расстреливали. Британцы, в свою очередь, заключили множество взятых в плен на Севере красноармейцев и коммунистов в концлагеря, где морили голодом и холодом, а некоторых вывезли в Англию.

Чичерин 13 августа обнародовал радиотелеграмму «для всех правительств мира» о зверском обращении с русскими военнопленными в английском плену. «С негодованием и отвращением, – говорилось в ней, – Советское правительство узнало об ужасном, бесчеловечном обращении, которому подвергаются русские военнопленные со стороны английского командования в Архангельске… Красноармейцы, бежавшие из британского плена, сообщали, что многие из их товарищей были расстреляны немедленно после взятия их в плен… Им постоянно грозили расстрелом за отказ от вступления в славянско-британский контрреволюционный легион и нежелание изменять своим прежним товарищам по оружию…»[218]

Особняк НКИД (дом Харитоненко) в 1939 г. (Из открытых источников)

Вопрос о пленных большевики использовали в качестве тарана для прорыва западной блокады. Видя нежелание Чичерина плотно заниматься этим делом, Литвинов взял переписку с Керзоном на себя. Из Наркомата госконтроля он к тому времени ушел, зато в НКИД его положение упрочилось. Уже тогда наметилось разделение труда – Чичерин и Карахан, тяготевшие по разным причинам к странам Востока, предпочитали вести дела с ними, а Литвинов взял на себя особенно трудное и, как тогда казалось, малоперспективное западное направление. В письме британскому министру в августе он выразил готовность к переговорам, но подчеркнул, что по почте такую сложную проблему не решить – нужна личная встреча, которую он предлагал провести в Скандинавии. Керзон долго тянул, контакты с большевиками были для него крайне нежелательны. Тем более что в это время белые снова перешли в наступление – хотя армии Колчака на востоке были изгнаны с Урала, на юге генерал Деникин занял Царицын, захватил почти всю Украину, а в октябре дошел до Орла и угрожал Москве.

Петроград тоже был в опасности, хотя в августе красные отогнали от него белую Северно-Западную армию, заставив ее отступить в Эстонию. 31 августа Советское правительство обратилось к властям этой страны с предложением о мире – в обмен на признание независимости и возобновление торговых связей эстонцы должны были отказаться от поддержки белых. Стороны договорились провести переговоры в октябре в Пскове; в советскую делегацию вошли Воровский, Литвинов и член коллегии Наркомфина А. Боголепов. Накануне отъезда Литвинов написал Ленину записку: «Владимир Ильич, Воровский занемог и ехать не может… Вместо него поедет Красин, изъявивший на это свое полное согласие. Выезжаем завтра в 7 ч. вечера. Я счел нужным включить в мандат полномочие на подписание договора. Пусть знают, что у нас были серьезные намерения. Ваш М. Литвинов»[219].

Переговоры в Пскове шли трудно: «Давала себя чувствовать нерешительность и несамостоятельность эстонского правительства, находившегося в сильной зависимости от Англии, а также недоверчивое отношение к нашим мирным предложениям»[220]. Тогда Литвинов, не дожидаясь подписания договора, предложил начать с практических мер – обменять пленных красноармейцев и эстонских коммунистов на арестованных в России жителей республики. Этого добились быстро, а потом такие же соглашения были подписаны с приехавшими в Псков делегациями Латвии и Литвы. Во многом благодаря этим переговорам эстонцы не приняли участия в начавшемся 10 октября новом наступлении белых на Петроград, заставившем советскую делегацию прервать переговоры и вернуться в столицу.

Лорд Керзон 7 ноября согласился, наконец, провести переговоры об обмене пленными в Копенгагене. Английским представителем предстояло стать депутату парламента от лейбористов Джеймсу О’Грейди[221], а советским был назначен Литвинов. Советское руководство планировало использовать эту встречу для налаживания отношений, и Чичерин подробно обсудил со своим подчиненным круг вопросов, которые могут быть затронуты. В обсуждение включился и Ленин, которому нарком еще 26 сентября прислал вопросы по поводу предстоящей встречи. Был среди них и такой: «Можно ли использовать намечавшуюся поездку М.М. Литвинова в нейтральную страну для переговоров с английскими представителями по вопросу обмена военнопленных, с тем чтобы одновременно Литвинов «муссировал» бы вопрос о мире?»[222] Ленин очень заинтересовался этой перспективой и 13 ноября, в канун отъезда Литвинова, вызвал его к себе (что делал очень нечасто). Он велел по приезде в Копенгаген разослать во все иностранные посольства сообщение, что

Мандат СНК, выданный Литвинову для поездки в Данию. 13 ноября 1919 г. (Из открытых источников)

Советская Россия хочет мира. После этого Литвинову вручили два подписанных вождем мандата на проведение переговоров с любыми странами об установлении мирных отношений и обмене военнопленными. Еще один мандат – на ведение торговых переговоров со Скандинавскими странами – ему передал Красин.

З. Шейнис рассказывает об этой затянувшейся почти на год поездке Литвинова весьма подробно и художественно – явно со слов Розалии Зарецкой, которая и в этот раз сопровождала шефа. До Тарту с ними ехал эстонский большевик Август Умблия – секретарь партийной ячейки Наркоминдела, один из первых советских дипкурьеров. Поскольку Зарецкая была беспартийной, он накануне отъезда потребовал заменить ее коммунисткой Дизой Милановой[223], с которой участвовал в попытке революции в Таллине. Литвинов отказался (что наводит на мысль об их с Зарецкой служебном романе), спор дошел до Ленина, который попросил решить вопрос члена Политбюро Льва Каменева. Тот принял соломоново решение – отправить в поездку обеих сотрудниц.

Перед отъездом Литвинов вызвал их к себе и приказал надеть в дорогу широкие платья с воланами. На недоуменные вопросы в своей обычной манере пробурчал: «Так надо». Когда женщины явились к нему в платьях (видимо, реквизированных у буржуек), он выставил перед ними блюдо с бриллиантами: «Зашьете это в воланы. Денег у нас нет, а пленных выручать надо. За эти камешки из царской казны мы получим наших людей». Так сказано у Шейниса, но глупо думать, что советский посланник собирался отвешивать за пленных по камешку британскому депутату. Бриллианты были нужны для обеспечения нужд делегации (денег у нее и правда не было), но главным образом для той самой торговли, которую ему поручили. В России с ее остановившейся промышленностью не было ничего, поставки из-за границы требовались ей как воздух, и платить за них можно было только «натурой» – в данном случае бриллиантами. А прятать камни надо было потому, что никто не знал, будут ли посланцы Москвы пользоваться дипломатическим иммунитетом.

Эстония еще воевала с Россией, и через границу их перевезли в военном фургоне с окнами, замазанными краской. В Тарту Умблия покинул товарищей и отправился обратно, а приехавший по просьбе англичан представитель эстонского МИДа повез гостей дальше в Таллин. Там Литвинов несколько дней вел переговоры о мире с только что назначенным министром Адо Бирком. «Каждую минуту можно было ожидать провокаций со стороны белогвардейцев, которыми кишела эстонская столица», – драматизирует Шейнис, но тут же упоминает, что посланник и его спутницы спокойно гуляли по городу, осматривая достопримечательности. Впрочем, Миланова, которую здесь многие могли узнать, носила шляпку с вуалью, да и в страну въехала по чужим документам. Наконец делегация поднялась на борт британского крейсера и после трех дней в штормовом Балтийском море прибыла 21 ноября в датскую столицу.

Далее Шейнис со слов Зарецкой описывает, как советские представители с трудом нашли отель, готовый принять у себя «красных», как за ними по пятам ходили шпики – будто бы целых семеро, – как в отель пытались ворваться «хулиганствующие белогвардейцы». Хорошо, что члены компартии (которой вообще-то в Дании еще не было) «установили круглосуточное дежурство, взяли на себя охрану жизни и неприкосновенности группы Литвинова». Впрочем, многие датчане относились к приезжим с симпатией – прежде всего это были члены недавно образованной Социалистической рабочей партии Дании. Один из них, знаменитый писатель Мартин Андерсен-Нексе, несколько часов прождал Литвинова в фойе гостиницы, а когда не дождался, написал ему письмо: «Хочу от своего имени и от имени революционных датских рабочих выразить глубокое восхищение тем, что Вы и товарищи в России совершили для всех нас… Затем я хочу предоставить свои творческие труды в распоряжение Советской России. Мне это доставит большую радость, если Советская Россия, которую я люблю, как свою подлинную родину, в своей замечательной деятельности для всего человечества сможет воспользоваться и моими работами»[224]. Литвинов ответил на письмо и вскоре встретился с писателем; заманчиво предположить, что он тут же отвесил ему на нужды партии пригоршню бриллиантов, но нет – финансирование датских товарищей началось, согласно правилам Коминтерна, только через год, когда СРПД переименовалась в компартию.

В первые дни пребывания в Копенгагене Литвинов по ленинскому указанию разослал в посольства мирные предложения, а его спутницы ежедневно составляли для шефа обзор скандинавских газет – языки они знали, а Миланова вообще происходила из шведской семьи. Вскоре прибыл О’Грейди, и 25 ноября начались переговоры. Ирландец считался знатоком России, которую посетил после Февральской революции. К большевикам он относился не слишком враждебно, но ничего не решал самостоятельно – к нему был приставлен молчаливый и вечно хмурый представитель военного ведомства. Вдобавок по каждому вопросу приходилось запрашивать Лондон и дожидаться ответа, что занимало 2–3 дня. Впрочем, Дания по настоянию англичан согласилась держать у себя Литвинова до тех пор, пока вопрос с пленными не будет решен.

Джеймс О’Грейди. (Из открытых источников)

Условия все время менялись: сначала О’Грейди, как прежде Керзон, предложил обменять 35 английских пленных на столько же русских, на что Литвинов ответил требованием – менять всех на всех. Посовещавшись, англичане согласились добавить еще сотню русских, захваченных на Севере. Видя, что они готовы к уступкам, Литвинов ужесточил требования: теперь он предлагал добавить к тем пленным, что захватили англичане, русских граждан во Франции, Италии, Дании и других странах – по его подсчетам, 10 тысяч человек. О’Грейди возразил, что многие из этих людей не хотят возвращаться к большевикам, – тогда Литвинов потребовал личной встречи, чтобы услышать это от них самих. Ирландец, тертый калач, заявил, что это никак невозможно – пленные находятся в Англии, куда Литвинову въезд запрещен.

В начале декабря О’Грейди, раздосадованный неуступчивостью советского посланника, стал угрожать окончанием переговоров. Тогда Литвинов, словно дожидаясь этого, выложил на стол папку с бумагами: «Это предложения о торговле. Мы хотим торговать с Англией, нам очень нужны товары, а платить будем золотом. Это выгодно, ознакомьтесь». Растерявшись, его визави опять обратился в Лондон, но Керзон отверг инициативу, и папка вернулась к Литвинову нераскрытой. О’Грейди объявил, что уезжает домой, но как раз в это время наступление белых на Петроград кончилось провалом. Эстонцы, ободренные переговорами в Пскове, разоружили Северо-Западную армию генерала Юденича и предложили Москве мир, заключенный в Тарту 2 февраля. А 16 января Верховный совет Антанты, собравшийся в Каннах, с подачи Ллойд Джорджа признал желательным возобновление торговли с Россией – это стало фактическим концом блокады. Керзон был недоволен решением своего премьера, но понимал, что другие страны могут начать торговать с большевиками раньше и тогда Англия упустит немалые выгоды.

В виде уступки Литвинов предложил передать английским военнопленным письма родных с условием отправки в Россию посланий русских пленных. Письма были отосланы на британском миноносце 22 декабря; сообщив об этом Чичерину и Красину, он дополнил: «В посылке О’Грэйди в Копенгаген для переговоров со мной… вся европейская пресса усмотрела попытку Англии вступить в сепаратные переговоры с нами и сюда съехались корреспонденты печати всех стран. Сильно встревожилась Франция, потребовавшая от Англии категорических заверений в том, что конференция не выйдет за пределы обмена пленных. <…> Не исключена возможность получения из Англии продовольствия, медикаментов и земледельческих машин, что явится сигналом и для других стран в возобновлении коммерческих сношений»[225]. Далее он сообщал, что успешно использует переговоры о пленных для убеждения англичан и других европейцев в возможности налаживания отношений с Россией.

Проблемой для Литвинова была плохая связь с Москвой. Первое время он посылал радиограммы, но потом их отказались принимать – якобы испортился передатчик. Тогда он стал слать телеграммы, которые Миланова кодировала простым цифровым шифром. Однако вскоре пришла ответная телеграмма от Дзержинского: шифр, которым пользовались советские посланцы и в других странах, оказался раскрыт. Главный чекист просил Литвинова подтвердить надежность его сотрудниц, на которых пало подозрение, – тот отправил телеграмму с одним словом: «Ручаюсь». Тем временем к дипломату начали являться провокаторы (или настоящие радикалы), просившие денег и оружия для совершения в Дании революции. В итоге владельцу «Турист-отеля» надоело нашествие подозрительных лиц, и он попросил «красных» съехать. О’Грейди помог им найти комнаты в уединенном загородном пансионе и обещал до 30 января уладить дела с обменом.

Незадолго до назначенного дня ирландец прислал записку – он занемог и должен срочно уехать в Лондон, чтобы посоветоваться с врачом. Чтобы не тратить времени зря, Литвинов за эти дни встретился с датскими бизнесменами, что прежде вели дела с Россией. Когда О’Грейди вернулся, Литвинов сообщил ему, что сделал в Дании крупные заказы и для их оплаты хочет продать в Англии некоторое количество русского золота. Требовалось разрешение правительства, и оно было получено – как и на проход в Петроград парохода с грузом медикаментов, тоже купленных Литвиновым. А 12 февраля представители России и Великобритании подписали наконец соглашение об обмене военнопленными. Причем на условиях Литвинова: за 35 пленных англичан Москва получала 10 тысяч русских пленных из разных стран Европы, с которыми были подписаны особые соглашения. К тому же их должны были довезти до латвийского порта Лиепая за счет Англии на британских судах. В марте первые пленные отплыли из Портсмута в Копенгаген, где Литвинов лично проводил их на родину. Об этом сохранились воспоминания бывшего командира полка Ивана Кривенко:

Письмо Литвинова из Копенгагена с сообщением о ходе переговоров с английскими представителями. 22 декабря 1919 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177. Д. 1. Л. 6)

«Максим Максимович Литвинов предложил мне сесть и спросил:

– Как вас содержали?

Я ответил коротко. Жаловаться не стал.

– Будет обмен заложниками, – сообщил Максим Максимович. – Мы уже договорились по всем вопросам с мистером О’Греди.

Меня пригласили к столу. На тарелках лежали бананы. Я, признаться, не знал тогда, что это такое и как их едят. Чтобы не попасть в неудобное положение, я поблагодарил и отказался, сославшись на то, что только позавтракал.

Всем заложникам разрешили выйти на палубу. Перед нами выступил с речью Литвинов. Он сказал, что Советская Россия жива, крепнет и ждет своих сынов. Выступил с ответом и я. Поблагодарил Советскую власть за заботу о нас. После этого Литвинов уехал, оставив нам по моей просьбе пять долларов на сигареты»[226].

Ради этого случая дипломат отступил от строгой экономии, которой придерживался в Копенгагене – как, впрочем, и везде. Он заставил Зарецкую вести книгу расходов, записывая в нее каждый потраченный эре. Однажды в ресторане, когда он опоздал к обеду, его спутницы не выдержали и заказали устриц – он, придя, ничего не сказал и только после еды пробурчал: «Между прочим, соленые огурцы вкуснее». Дамы решили пошутить и в следующее его опоздание снова заказали себе устриц, а ему – соленый огурец на блюдечке. Он долго жевал его, а потом все трое переглянулись и начали смеяться, к удивлению окружавшей их солидной публики.

Многие вспоминали о скупости Литвинова – он, например, выдавал детям новые карандаши только после того, как получал от них огрызки старых. Себе он тоже не позволял лишнего и все первые годы в Москве проходил в одном костюме-тройке, который привез из Англии. Был неприхотлив в еде, хоть и неравнодушен к ней. Илья Эренбург вспоминает: «Он любил хорошо покушать, и приятно было на него глядеть, когда он ел – так восхищенно он макал молодой лучок в сметану, с таким вкусом жевал»[227]. Когда Миланова с Зарецкой обратились к нему с просьбой о покупке плащей (зима в Дании была теплой, но ветреной), он отказал. Тогда они в телеграмме пожаловались Чичерину, который схитрил – попросил Литвинова выделить деньги на покупку наркому ботинок, а Милановой написал, чтобы они потратили эту сумму на себя. Но обмануть шефа оказалось не так легко – прочитав телеграмму, он сказал, что купит Чичерину ботинки сам…

Кстати, уже в 1960-х годах драматург Самуил Алешин посвятил копенгагенской миссии Литвинова пьесу «Дипломат». Правда, оглашать на публике фамилию героя ему не разрешили, и он переименовал его в Максимова, а Данию поменял на Голландию. Собирая материал для пьесы, он разыскал обеих литвиновских сотрудниц, которые дали о своем начальнике совершенно разные отзывы: «Одна утверждала, что он был необычайно мил, любезен, обходителен, широк и неотразимо обаятелен. А вторая – что он был сух, скуп, большой формалист, педант и вообще сквалыга. Но обе сходились на том, что он очень умел учитывать обстановку на фронте и вел себя с англичанами по-разному, так как один из них был весьма симпатичный, а второй неприятный»[228] Кстати, «симпатичный» О’Грейди стал после переговоров еще бóльшим другом России и в 1927 году едва не поехал туда послом – помешал разрыв дипотношений.

Вопрос с пленными был решен, но у Литвинова появились новые дела. В марте англичане согласились принять у себя советскую делегацию для переговоров о торговле, но с условием – она должна представлять не большевистскую власть, а негосударственный Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ (Центросоюз). В Москве срочно сменили руководство этой организации, включив в нее Красина, Литвинова и старого большевика Виктора Ногина – они и должны были вести переговоры. Однако в Англию Литвинова снова не пустили по той же причине – в 1918 году он был лишен права пребывания в стране.

После долгих споров переговоры перенесли в Копенгаген, куда 7 апреля 1920 года прибыла делегация Центросоюза. Она разместилась в фешенебельном «Гранд-отеле», куда заодно перебрались Литвинов и его спутницы. Красин, любивший жить на широкую ногу, потребовал для себя самые дорогие апартаменты, что вызвало возмущение Максима Максимовича, грозившего даже пожаловаться руководству. Красин промолчал и только потом сказал Зарецкой: «Ну и жила ваш начальник!» Отомстил он через несколько дней, когда не искушенный в тонкостях этикета Литвинов надел на устроенный англичанами прием фрак с белым галстуком, не зная, что это униформа метрдотелей. Член делегации, будущий невозвращенец Семен Либерман, пишет: «Красин подошел к нему и, не говоря ни слова, потянул его за злополучный белый галстук. Литвинов, смущенный, поднялся опять к себе. А наши спецы были горды, что их начальник Красин так хорошо знает этикет!»[229]

Нарком Чичерин с сотрудниками НКИД в 1920 г. (Из открытых источников)

Тот же Либерман вспоминал: «В Копенгагене между Литвиновым и Красиным обнаружились разногласия, которые соответствовали отмеченным выше различиям в «политической» и «экономической» ориентации. Красин был настроен более оппортунистически, согласен был на разного рода компромиссы, лишь бы получить право на въезд в Англию, Литвинов же хотел добиться от Англии принципиальных уступок в деле о визах для представителей советского правительства. Уступчивость Красина была Литвинову не по душе; она, по его мнению, шла вразрез с основной политикой партии»[230]. Далее говорится, что Литвинов «в качестве стопроцентного большевика, был приставлен своей партией к наркому Чичерину». Многие современники так и считали, зная твердость и неуступчивость Максима Максимовича, но это вряд ли соответствовало истине. Из Англии он, как уже говорилось, приехал достаточно умеренным и готовым к компромиссу с Западом, и Чичерин в ряде случаев занимал куда более радикальные позиции. С Красиным у них была скорее личная несовместимость, но и с ним они успешно работали, что проявилось на переговорах с британским представителем Э.Ф. Уайсом, начавшихся в тот же день – 7 апреля.

Нужно отметить, что до приезда в Данию Красин посетил Стокгольм, где заключил важные торговые соглашения, в том числе заложил основы «паровозной сделки», о которой будет рассказано далее. Датские бизнесмены, ободренные примером соседей, устремились к нему и Литвинову с деловыми предложениями. Переговоры с англичанами тоже шли успешно, и в конце мая Красин с его делегацией уехали для их продолжения в Лондон. Незадолго до этого к Литвинову приехала наконец жена с маленьким Мишей – приболевшую Таню привезли месяцем позже. Он не видел их полтора года. Встреча была радостной, но установленный им режим экономии остался прежним. Так пишет З. Шейнис, однако Айви, по словам Дж. Карсуэлла, удивилась, увидев, что ее скромный муж носит пальто на меху и курит дорогие сигары, – и сказала даже, что он «никогда не выглядел таким буржуазным»[231]. Его спутницы тоже были нарядно одеты, что кольнуло Айви ревностью – сама она, стараясь выжить с двумя детьми, изрядно истрепалась. Возможно, Литвинов приоделся, чтобы произвести впечатление на коммерсантов, приезжавших уже и из других стран, даже таких далеких, как Италия и Португалия.

Пока он вел переговоры, дома происходили важные события. 26 апреля Польша, получившая деньги и оружие от Франции и Англии, вторглась в Советскую Украину и вскоре захватила Киев. Это была откровенная агрессия, о чем заявил в британском парламенте бывший премьер Герберт Асквит: «Истинной целью Польши является переход от той границы, которую дала ей мирная конференция, к древней границе 1772 года… Польша использовала оружие, предоставленной ей для обороны, в наступательных целях, и ее неразумное предприятие должно быть отвергнуто объединенной Европой»[232]. Польское нападение стало в определенном смысле рубежным: впервые большевики, прежде отвергавшие патриотизм, прибегли к нему для мобилизации против внешнего врага. Вскоре фронт двинулся на запад и в августе Красная армия подступила к Варшаве. Ободренные советские лидеры, вспомнив о мировой революции, уже мечтали о красных флагах над Берлином и Парижем.

Западные страны, несмотря на протесты рабочих, увеличили поставки Польше оружия, а Франция прямо заговорила об интервенции. Но она не понадобилась: собрав все силы, поляки остановили советские войска и погнали их обратно. На переговорах в Риге Польша, ободренная поддержкой Запада, требовала отдать ей обширные области Западной Украины и Белоруссии. Большевики были вынуждены согласиться, поскольку в это время Русская армия барона Врангеля пошла в наступление на юге. Правда, уже в октябре белые были отброшены, а потом и изгнаны из Крыма, но поезд уже ушел – поляки при поддержке Запада получили обширные территории России с тремя миллионами жителей. По контрасту, из Северной Европы приходили хорошие новости – еще 30 июня Ллойд Джордж и Красин договорились о скором подписании торгового договора. После этого Литва и Латвия признали РСФСР, а 24 октября то же сделала Финляндия.

Литвинов никак не комментировал все эти события – сидя в Копенгагене, он спешно закупал и отправлял в Россию заказанные ему товары, прежде всего те, что были подешевле. Например, 26 августа 1920 года он отправил Чичерину шифрованную телеграмму: «Я до сих пор отклонял предложения на обувь, приходится вновь запрашивать. Средняя цена тридцать – сорок крон. Из Италии предлагают сто тысяч военных ботинок по сорок лир. Оттуда же предлагают фланелевые рубахи по девятнадцать лир, рабочие костюмы по шестнадцать и штаны по четырнадцать, шинели по шестьдесят пять лир. Далее, можно иметь там же по сравнительно невысокой цене несколько сот аэропланов, до четырех сот грузовиков, пять бывших в употреблении, но в хорошем состоянии. Нельзя ли предлагать Италии нефть в Батуме. В Триесте нам удалось захватить полторы тысячи тонн меди, отправленные Центросоюзом из Владивостока.

Литвинов»[233].

На бланке телеграммы сохранилась ленинская рецензия «архи-важно», а слова «сто тысяч военных ботинок» и «несколько сот аэропланов» подчеркнуты рукой вождя. Ему приходилось заботиться буквально обо всем, работая по 18 часов, и уже через два года этот каторжный режим привел его в состояние нетрудоспособности. Что до Литвинова, то он тоже устал от этой напряженной работы и сумел добиться отзыва миссии, формальная задача которой – обмен военнопленными – подходила к завершению. В сентябре из Дании отправился очередной пароход с пленными, захвативший с собой Миланову и Зарецкую вместе с миссиями датского и немецкого Красного Креста, которые согласилась принять Россия. Шейнис пишет, что Литвинов вернулся домой этим же пароходом, но это не так – он на неделю уехал с семьей в Осло, «где пришлось урегулировать некоторые коммерческие дела». Там он встретился со сводным братом и создал вместе с ним Норвежско-русскую торговую компанию для поставки товаров в Россию.

Из Осло Литвинов отправился в Таллин, где узнал от оказавшегося там проездом Григория Зиновьева о своей отправке полпредом в Китай – это было полной неожиданностью. Он вспоминал: «Мне нетрудно было догадаться, что об этом постарались Чичерин и Карахан, которых пугало мое возвращение к работе в НКИД»[234]. Не исключено, однако, что руководство наркомата просто хотело направить накопившего немалый опыт дипломата на особо ответственный участок. Китай с его огромным населением, жившим крайне бедно, в Москве считали перспективным очагом революции и отношениям с ним придавали особую важность. После краха Колчака на Дальнем Востоке была создана «буферная» Дальневосточная республика, с которой Китай установил неофициальные отношения. Стремился он наладить связи и с Советской Россией, тем более что у обеих стран был общий враг – Япония, которая упорно отказывалась вывести войска как из русского Приморья, так и из китайской Маньчжурии. В этих условиях в Пекине требовался опытный советский дипломат – сразу скажем, что он появился там только в 1923-м и это был не кто иной, как отправленный туда полпредом Карахан.

Литвинов с женой и сыном Мишей в Осло. Сентябрь 1920 г. (Нац. биб-ка Франции)

Самого Литвинова, по его словам, «нисколько не тянуло на Восток» – прибыв 21 сентября в Москву, он поспешил встретиться с Лениным и убедил его, что будет гораздо полезнее на Западе. Он пишет, что был «совершенно неудовлетворен» заключенными в его отсутствие мирными договорами с Польшей и Прибалтикой и считал, что руководство НКИД пошло на слишком большие уступки (умалчивая, что окончательное решение во всех случаях принимал Ленин). Свое недовольство он не раз высказывал вслух, чем только укрепил неприязнь Чичерина. С Красиным тоже возник конфликт находясь в Копенгагене, Литвинов отверг претензии местного коммерсанта Иенсена, который уже давно продал какой-то русской фирме большую партию садовых семян и теперь требовал за них 7 млн крон. Позже его обращение попало к Красину, который в целях налаживания торговых связей с Данией решил удовлетворить претензии бизнесмена – надо сказать, подкрепленные документами. Возмущенный Литвинов обратился в Политбюро, и решение отменили – после он сам встретился с Иенсеном в Стокгольме и согласился уплатить ему половину суммы, чем датчанин был вполне удовлетворен.

Литвинов в 1920 г. (Из книги К. Шеридан)

Из Осло вместе с ним вернулись побывавший с визитом в Англии Каменев и его подруга – молодая английская скульпторша Клэр Шеридан, напросившаяся в Москву, чтобы лепить бюсты советских лидеров. Литвинова она описывала как «представительного, тучного, любезно улыбающегося мужчину». Клэр познакомилась с женой дипломата («У неё необычная короткая стрижка. Она произвела впечатление женщины, далёкой от политики и революционной борьбы») и сыном: «Миша говорит: «Зачем мой папа большевик?» – и просит свою маму позвать служанку и ничего не делать самой. Литвинов его просто обожает и балует без меры»[235]. В Москве она узнала нового знакомого лучше: «В Европе модно поливать Литвинова грязью и считать его ужасным чудовищем. Думаю, он хитрый дипломат. Каким бы он ни был, он лучше, чем кажется… К сожалению, у него резкие манеры»[236].

Резкость Литвинова ей пришлось испытать самой: «Внезапно, без всякого предубеждения, Литвинов, откинувшись в кресле, пронзительно посмотрел на меня своими маленькими глазками и произнёс: «А вы знаете человека по имени Рассел Кук?» Я очень удивилась и сказала, что знала одного молодого человека по имени Сидней Рассел Кук. Я так и не поняла, каким образом Литвинов мог услышать о нём… Тогда Литвинов спросил: «А он что, работает в английской разведке?» В этот момент я почувствовала, как у меня по спине побежали мурашки». Строившая из себя простушку Клэр, вероятно, сама работала на разведку и смогла замять разговор, но поняла, что ее собеседник хитер и расслабляться с ним не следует.

Однако хитрость Литвинова порой давала сбои – в Копенгагене он поверил заезжему американскому бизнесмену Вашингтону Вандерлипу, который отрекомендовался племянником Фрэнка Артура Вандерлипа, директора одного из крупнейших американских банков – National City Bank. Дипломат телеграфировал в Москву, что его посетитель «имеет рекомендательное письмо от Гардинга, будущего президента, который знает и одобряет цель его поездки»[237]. Цель заключалась в сдаче в концессию американцам обширных районов Восточной Сибири для добычи там природных богатств, прежде всего нефти. По рекомендации Литвинова Вандерлип встретился в Стокгольме с Красиным, а в сентябре 1920 года приехал в Москву, где его принял сам Ленин. Гость, прежде работавший в Сибири горным инженером и неплохо знавший русский, сделал вождю фантастическое предложение – купить у России Камчатку за 20 млн долларов. После долгих переговоров комиссия из представителей ВСНХ, НКИД и НКВТ 1 ноября согласилась на более скромные условия – предоставить синдикату Вандерлипа на 60 лет концессию на эксплуатацию нефти, угля и рыбных запасов Приморской области и Камчатки на весьма выгодных для американцев условиях.

Можно обвинять большевиков, в том числе Литвинова, в излишней доверчивости, но они преследовали свою цель – убедить западных бизнесменов в возможности сотрудничества с Россией. Литвинов еще в Дании сформулировал это предельно четко: «Мы должны одной этой концессией купить дружбу Америки». В результате очарованный будущей выгодой Вандерлип, вернувшись домой, оповестил прессу, что лидеры большевиков – милейшие люди, а у Ленина, как он выразился, «нет никаких рогов». Сам вождь, выступая 6 декабря перед активом столичной парторганизации, заявил: «Проект договора ни к чему не обязывает, мы в любую минуту можем сказать, что есть неясности, и отказаться. В этом случае мы только потеряем время на разговоры с Вандерлипом и небольшое количество листов бумаги, а сейчас мы уже выиграли»[238].

Литвинов с сыном Мишей в 1921 г. (Из книги Дж. Карсуэлла)

Айви Литвинова с детьми в Осло. (Из книги Дж. Карсуэлла)

Правда, вскоре американские журналисты выяснили, что Вандерлип – всего лишь однофамилец знаменитого банкира, никак не связанный ни с ним, ни с президентом Гардингом. Нечто подобное в Москве подозревали, поэтому снабдили проект концессии малозаметным условием – он вступит в силу, только если США до 1 июля 1921 года восстановят в полном объеме отношения с Россией. Этого, конечно, не случилось, но Вандерлип, уже получивший на родине ироническое прозвище «камчатский хан», еще долго пытался получить свои «владения» на Дальнем Востоке. Тогда Литвинов уже решительно выступал против этих попыток, указав в письме в Политбюро в марте 1923 года: «Мы, в свое время, несомненно, переоценивали значение Вандерлипа и попали впросак. Вандерлипа в Америке никто всерьез не принимает»[239]. Говоря «мы», Литвинов принял на себя долю ответственности за историю с Вандерлипом, но, судя по всему, она не отразилась на его карьере – как справедливо указал Ленин, Советская Россия на этой истории ничего не потеряла.

Паспорт, выданный А. Лоу-Литвиновой для поездки в Москву. (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 14. Л. 9)

Как бы то ни было, вскоре после возвращения из Дании Литвинову снова пришлось покинуть Москву и отправиться в Таллин, где в недавно учрежденном полпредстве был, по его словам, «обнаружен значительный хаос». 26 декабря 1920 года он был назначен полпредом и торгпредом одновременно и вскоре выехал в Эстонию, прибыв туда 6 января. Там с ним вскоре встретилась еще одна зарубежная гостья – американка Луиза Брайант, любовница знаменитого Джона Рида, только что умершего от тифа. Перед ней дипломат предстал таким: «Литвинов составляет разительный контраст с эстетом Чичериным. Он здоров, бодр и полнокровен. Он буквально излучает цветущую, экстравагантную энергию, как человек, который только что вылез из горячей ванны и в спешке одевается, опаздывая на встречу. Он крупный и дородный, одет небрежно, вид имеет неопрятный, но при этом стильный. Он отличный работник и, когда у него есть возможность, охотно наслаждается жизнью. За границей он любит вкусно поесть, выпить хорошего вина и прокатиться в новом дорогом автомобиле с маленьким красным флажком на капоте. Все это не потому, что ему нравятся роскошь или показуха, а из-за советского патриотизма, который хочет крикнуть враждебному миру: «Мы тоже можем делать все с размахом». В Литвинове нет ни капли подобострастия»[240].

И еще один любопытный штрих: «Однажды я беседовала с ним за ланчем, и он сказал, что его жена только что родила ребенка. «Мальчика или девочку?» – спросила я. Литвинов покраснел и улыбнулся. «В телеграмме этого не сказано, – ответил он, – и Бог знает, когда я смогу съездить туда и узнать». Мгновение спустя он был погружен в обсуждение отношения американской прессы к России»[241].

Айви родила третьего ребенка в Осло в начале весны. Это был мальчик, названный экзотическим именем Сигурд. Прожил он меньше месяца, но Литвинов узнал об этом только в мае, когда семья приехала к нему в Таллин. Айви вспоминала: «Своего второго сына Максим так и не видел, и его взволнованные расспросы согревали мне душу. Он хотел знать о нем все до мельчайших подробностей, говоря, что с его потерей чувствует, будто лишился части самого себя. Как это не похоже было на моих друзей и родственников, которые писали мне в утешение, что все это было к лучшему!»[242] Вместе с мужем и отцом они приехали в Москву, которую увидели впервые – и остались там на много лет.