Прибыв в Лондон, Литвинов оказался в крупнейшем в то время городе Европы, где древние традиции соединялись с новинками современной техники, а показная роскошь – с отвратительной нищетой. Столица Британской империи привечала приезжих со всех концов мира, в том числе из России. Еще в XIX веке здесь, в районе Уайтчепел, обосновалось многотысячное еврейское сообщество, но вливаться в него новоприбывший вовсе не планировал. Его больше привлекала община русских эмигрантов, основы которой заложил Александр Герцен. Мало кто из русских смог вписаться в местную среду, чаще они – как и в других странах – жили изолированно, общаясь в основном между собой. За свои прошлые визиты Литвинов познакомился с многими из них и усвоил полезные навыки местной жизни.

Он, например, не направился в поисках жилья в известный дешевизной район Ист-Энд или в тот же злачный Уайтчепел, а выбрал Кемдентаун, где жили солидные рабочие – прежде всего железнодорожники, обслуживающие соседние вокзалы Кингс-Кросс и Сент-Панкрас. Хозяйка коттеджа, где, судя по объявлению, сдавалось жилье, запросила недорого за комнату с завтраком, но предупредила, что постоялец не должен приводить к себе женщин и собак. Литвинов уехал на вокзал за вещами, а вечером, вернувшись в коттедж, встретил на лестнице полисмена. Инстинкт подпольщика заставил его вжаться в стену, но страж порядка равнодушно протопал дальше – он оказался мужем хозяйки. Сначала гость решил съехать, но потом подумал, что соседство с полицией, напротив, сделает его менее подозрительным для местных властей, – и остался.

Литвинов в годы жизни в Англии. (Из открытых источников)

Зиновий Шейнис, поведавший об этом в своей книге, продолжает: «Оказавшись в Лондоне, Литвинов ни на минуту не желал погрузиться в ту сравнительно тихую полумещанскую жизнь, какую вели иные эмигранты, напуганные столыпинщиной и не верившие больше в успех революционного дела»[139]. Однако реальность опровергает эти слова – первые годы в Англии наш герой почти не поддерживал контактов с партией и был озабочен главным образом своим материальным положением. Сначала оно было довольно плачевным – при въезде в страну он уплатил в качестве таможенной пошлины солидную сумму в пять фунтов стерлингов, а оставшиеся деньги отдал за жилье. Наскоро восстановив контакты в эмигрантской среде, он рассказал всем, что дает уроки английского – большинству эмигрантов это было необходимо. Сам он уже немного говорил по-английски, а вскоре выучил язык в совершенстве, хотя до конца жизни сохранил густой акцент, который снобы называли «уайтчепелским» – хотя Литвинов, как мы уже знаем, в этом районе не жил.

Эмигранты платили за уроки гроши, а часто не могли дать и этого, стыдливо прося немного подождать. В то же время немало англичан – дипломаты, коммерсанты, шпионы (в Англии эти профессии всегда трудно различить) – хотели выучить экзотический русский язык. В 1907 году две державы разделили наконец сферы влияния в Азии и расширили в преддверии столкновения с Германией военное сотрудничество. Популярность всего русского росла, молодые интеллектуалы восхищались романами Толстого и музыкой Чайковского. В этих условиях учитель русского был нужен многим, но Литвинов не мог вести занятия в убогой съемной комнатке. Знакомые направили его к Вольфу Файтельсону – этот русский еврей стал в Лондоне представителем солидного торгового дома и купил дом в престижном районе. Не забывая земляков, он подкармливал их, давал приют, а Литвинову предоставил помещение, где можно было принимать учеников.

Но с учениками почему-то не ладилось, и в итоге он не смог платить за комнату. В середине лета пришлось поселиться в окраинном районе Илинг, в коммуне русских эмигрантов. З. Шейнис пишет: «Коммунары жили по всем правилам коммунарского быта. Все заработанные деньги отдавали в общий котел. Установили дежурства, сами ходили на рынок и в магазины, убирали, сдавали белье в прачечную, стряпали себе незатейливую еду, не прибегая к посторонней помощи. Денег у коммунаров было мало, почти все они перебивались случайными заработками и потому решили завести собственную домашнюю живность: купили кроликов, кур и прочую птицу. Жили дружно, весело, шумно, как полагается россиянам»[140]. Можно не сомневаться, что замкнутому, не терпящему панибратства Литвинову такая жизнь не слишком нравилась, но выхода у него не было. К тому же осенью 1908-го с коммуной тоже пришлось расстаться – ее жильцы то ли не смогли заплатить за съем дома, то ли чем-то привлекли внимание полиции. Куры и кролики были съедены на прощальной пирушке, после чего эмигранты разбрелись кто куда.

Тут в биографии Литвинова возникает белое пятно, не упомянутое никем из его биографов – зато о нем довольно много пишет пресса Северной Ирландии. Дело в том, что в 1890-х годах в эту область, тогда бывшую частью британской Ирландии, перебрались родная сестра нашего героя Ривка и ее муж Давид Левинсон. В детстве Максим дружил с сестрой, которая была лишь на пару лет старше, переписывался с ней и теперь, оставшись без жилья, отправился к ней в гости. К тому времени Левинсон, торговавший прежде вразнос, разбогател, завел хозяйственный магазин в Клонсе и купил большой дом в Белфасте, столице Северной Ирландии, где поселился с женой и тремя детьми. Он тоже знал гостя с белостокских времен, поэтому принял его радушно и помог найти работу. В Белфасте возник тогда филиал известной сети школ Берлица, где преподавались разные языки, и Литвинова взяли туда вести уроки русского. Старожилы запомнили, что он «разгуливал по городу в белом парижском костюме и шляпе-панаме. пыхтел большой сигарой и для моциона взбирался на холм Кейв-хилл»[141].

Приводя эти детали, местные газеты дополняют их множеством нелепостей – что Литвинов привез в Белфаст саквояж со ста тысячами, похищенными в Тифлисе, что за ним по пятам ходили двое агентов полиции, что он всегда носил с собой револьвер и кривой индийский кинжал. Сообщалось также, что он часто посещал городскую библиотеку на Ройял-авеню и лавки букинистов, а также отправлял письма Ленину, Горькому и князю Кропоткину (последний жил тогда в Лондоне). По мнению авторов статей, русский гость прожил в Северной Ирландии целых два года, пока товарищи по партии не вызвали его в Лондон. На самом деле его пребывание у гостеприимной родни продлилось меньше года, но позже он, возможно, навещал сестру и переписывался с ней вплоть до ее смерти в 1933 году Левинсон надолго пережил супругу и в год смерти Литвинова рассказывал о нем журналистам.

В Лондон наш герой вернулся весной 1909 года, когда он получил наконец постоянную работу. Вероятно, из Белфаста он действительно писал Горькому, который снабдил его рекомендательным письмом к директору знаменитой библиотеки Британского музея Чарльзу Райту. Тот в свою очередь замолвил за него словечко перед руководством «Уильямса энд Норгейта» – крупного издательства, выпускавшего в основном переводную, в том числе русскую литературу. Новому специалисту, которого Горький назвал в письме хорошо образованным и имеющим обширные связи на континенте, поручили следить за новинками европейской словесности, делать на них аннотации, вести переписку с издательствами и авторами в России, Франции, Германии и других странах. По какой-то причине – возможно, чтобы не пугать контрагентов русской фамилией – он устроился в издательство под именем Макса Гаррисона, которым представлялся все последующие годы в Англии.

На новой работе он зарекомендовал себя так хорошо, что его недельная зарплата за шесть лет выросла с 25 шиллингов до 3 фунтов 10 шиллингов, что было тогда значительной суммой. Был и дополнительный «бонус» – как служащий британского издательства, Литвинов мог свободно посещать Германию и Францию, куда прежде въезд ему был заказан. Это могло пригодиться для нелегальной деятельности, но пока что он о ней не думал – все силы отнимала работа. В конторе он по 10 часов в день просматривал литературу, писал рецензии и отвечал на письма, а потом еще тащил сумку книг домой и изучал их до позднего вечера. Поселился он в дешевых меблированных комнатах на улице Морнингтон-Кресент в том же Кемдентауне. Питался скромно, из развлечений позволял себе только вошедший тогда в моду синематограф. Круг общения свел к минимуму, навещая только нескольких эмигрантов и новых знакомых – супругов Клышко, сыгравших немалую роль в его жизни.

Николай Клементьевич Клышко (1880–1937) происходил из православной польской семьи. Рано включился в революционную работу, примкнул к большевикам, не раз арестовывался и в 1907 году уехал в Англию. Там он, как и Литвинов, на время забросил партийную работу и устроился менеджером в известную фирму «Виккерс». Неплохой доход и приятная внешность позволили ему жениться на рыжеволосой красавице Филис Фруд, дочери бакалейщика. Они снимали квартиру на Хай-стрит в районе Хемпстед, который называли лондонским Монпарнасом из-за обилия здесь людей «свободных профессий». Литвинов часто навещал Клышко, обсуждая под пиво с бифштексом общие дела – по-русски, чтобы не догадалась Филис.

Шейнис пишет, что он «уже был секретарем Лондонской группы большевиков и держал в своих руках связь русских эмигрантских организаций в Англии не только с Россией, но и со всеми эмигрантскими большевистскими колониями в Европе и Америке»[142]. О таких полномочиях нашего героя документы умалчивают, но к 1912 году он и правда возобновил сотрудничество с большевиками. Еще до этого, в 1910-м, он стал одним из создателей русского Герценовского кружка и его секретарем. Кружок собирался в здании международного Коммунистического клуба на Шарлотт-стрит недалеко от Британского музея. И. Майский пишет: «Герценовский кружок был культурно-бытовым центром эмиграции. Это было место, где люди разных партий и убеждений, объединенные лишь горечью хлеба изгнания и тоской по родине, могли в непринужденной обстановке встретиться, поиграть в шахматы или домино, посидеть вместе за чашкой чая или кружкой пива, найти русскую книжку или газету, послушать русскую песню»[143].

Кружок устраивал лекции, концерты и любительские спектакли – в одном из них, по словам Майского, Литвинов играл Татарина в пьесе Горького «На дне». Не менее важно, что при нем была касса взаимопомощи, где в трудную минуту эмигранты могли перехватить немного денег. Организуя работу кружка, Литвинов занял важное положение в русском Лондоне, и Майский писал: «Он успел хорошо овладеть английским языком, приобрести много местных связей, ориентироваться в деловой и политической обстановке столицы.

Николай Клышко. Фото из полицейского дела

Он был «своим» человеком в этом семимиллионном муравейнике. И как-то само собой вышло, что, несмотря на разницу во взглядах (Литвинов был большевик-ленинец, а я в то время был меньшевиком), в первые, наиболее трудные месяцы моей жизни в Англии Максим Максимович стал моим руководителем и патроном»[144].

«Патронат» Литвинова признавали многие эмигранты, окружившие его ореолом уважения. Тот же Майский, приехавший в Лондон в конце 1912 года, восхвалял в мемуарах качества друга: «Сильный и трезвый ум, твердый характер, умение быстро и глубоко схватывать сущность вопроса, не теряясь в мелочах, острая саркастическая складка, глубокая ненависть к фразе и на редкость организованная деловитость. В противоположность многим эмигрантам, страдавшим от хронической безалаберности, Максим Максимович как-то успевал делать все: и зарабатывать на жизнь, и заниматься общественной деятельностью, и читать книги, и следить за политикой, и по воскресеньям ездить на велосипеде за город»[145].

Майский часто навещал друга на Харрингтон-стрит, куда тот переехал, повысив уровень дохода. Вместе они бывали в Герценовском кружке, в гостях у Клышко или другого большевика, Платона Керженцева[146]. Обсуждали международную обстановку, которая постоянно накалялась. Крупные державы усиленно вооружались, спеша захватить еще не поделенные куски суши; в странах помельче вспышки национализма вызывали войны и восстания. Оформление двух крупных военно-политических блоков – Антанты и Четверного союза – делало мировую войну все более реальной. Осенью 1912 года в Базеле состоялся чрезвычайный конгресс II Интернационала, участники которого призвали использовать будущую войну для «свержения господства капиталистов». На самом деле социал-демократические партии, благополучно вписавшиеся в политическую жизнь своих стран, поддерживали общую военную истерию.

Иван Майский. (Из открытых источников)

Ленин наблюдал за приближением войны из местечка Поронин в австрийской части Польши, где отдыхал летом 1913 года. В июне он выехал оттуда в Швейцарию в связи с болезнью жены, которой в Берне сделали операцию. У постели больной Ильич не засиделся, а умчался в Женеву, чтобы выступить перед русскими эмигрантами с чтением реферата по национальному вопросу. К выступлению, назначенному на 10 июля, в город приехал и Литвинов – вероятно, по приглашению самого Ленина. Большевичка Татьяна Людвинская вспоминает: «Литвинов пришел в косоворотке с пояском, производил впечатление типичного большевика-профессионала… После реферата Владимир Ильич попросил товарищей выступить с сообщениями. Слушал внимательно, иногда записывал, задавал вопросы, старался выжать из них все, что они знают или должны знать о положениях в своих странах. Литвинова Владимир Ильич попросил сделать подробное сообщение о настроениях английского рабочего класса, его лидерах, о положении в Международном социалистическом бюро, с которым Литвинову уже приходилось иметь дело»[147].

После этого Ленин с Литвиновым долго говорили о чем-то с глазу на глаз. Вероятно, первый сделал второму предложение быть представителем большевиков в упомянутом бюро – оно было исполнительным органом II Интернационала и собиралось несколько раз в год в разных городах. Каждую социалистическую партию представляли по два делегата, причем РСДРП с общего согласия делегировала в бюро одного большевика и одного меньшевика. Литвинов должен был сменить там самого Ленина, который предвидел, что в случае войны Интернационал неминуемо распадется, но все равно хотел сохранить в его руководстве своего человека. Им также двигала необходимость борьбы против меньшевиков – после Пражской конференции 1912 года единство партии окончательно стало фикцией и обе ее части пытались заручиться поддержкой зарубежных коллег. К тому же многие меньшевики стали сторонниками «ликвидаторства» – движения за переход русских социал-демократов на исключительно легальные методы борьбы, к которому на Западе относились вполне сочувственно.

Встреча с вождем еще больше подняла авторитет Литвинова среди эмигрантов. По возвращении к нему явились супруги Клышко, и Шейнис пишет: «Филис была шокирована видом конуры, в которой жил Литвинов, и тут же предложила ему переехать к ним на Хай-стрит»[148]. На самом деле, по свидетельству Майского, литвиновская квартира была вполне удобной, хоть и скромной, и забота супругов диктовалась, вероятно, желанием угодить влиятельному «патрону». Вскоре среди эмигрантов поползли слухи о романе Фи-лис с ее квартирантом, на которые намекает и Шейнис, говоря (несомненно, с чьих-то слов) о ее «навязчивом внимании». Слухи ходили и позже – о том, что этот роман продолжился в Москве и сын Клышко Давид, родившийся в 1929 году и ставший позже известным советским физиком, был на самом деле сыном Литвинова. Так это или нет, сказать невозможно, но в 1920-х годах Николай Клышко, прежде друживший с нашим героем, стал относиться к нему враждебно, а вот Давид еще долго поддерживал дружбу с литвиновской семьей.

Переехав на Хай-стрит, Литвинов сразу же сообщил Ленину свой новый адрес, и 28 ноября туда пришел документ о назначении его официальным представителем ЦК РСДРП в Международном социалистическом бюро. Ильич даже заботливо спрашивал, на какую фамилию выслать мандат – Гаррисона или Литвинова. Выбрана была последняя, окончательно ставшая с тех пор официальной. В октябре Ленин провел в Поронине совещание с партийными работниками, на котором призвал к усилению революционного движения. В том же ленинском послании Литвинову было поручено организовать перевод решений совещания на иностранные языки и распространить эти документы на заседании МСБ. Оно открылось 1 (13) декабря в Лондоне с участием всех «китов» социалистического движения – Карла Каутского, Жана Жореса, Камиля Гюйсманса, Эмиля Вандервельде, Розы Люксембург и других. Россию, кроме Литвинова, представляли меньшевик Николай Чхеидзе и эсер Илья Рубанович.

О ходе заседания, продолжавшегося два дня, Литвинов подробно информировал Ленина в письмах, опубликованных в журнале «Новая и новейшая история» (1966. № 4). Вот что он написал в первый день:

«13 декабря 1913 г. Суббота, 2 ч.

Дорогие друзья, пишу во время ленча. Р[оза Люксембург] не явилась. Очевидно, вопрос объединения не встанет, если кто-нибудь другой не поддержит предложения Р[озы]. Присутствуют Жорес, Вальян, Каутский, О. Бауэр (Адлера нет), Раковский (Румыния), весь Ex. Com.[149], Рубанович, Днепров (Мартынов), он просит в печати называть его Днепровым, Семковский – бундовец, латыш, Чхеидзе и Скобелев. Перечисляю на память. Итальянцев нет, стало быть, нет и Балабановой. Кто будет представлять О.К.[150], Днепров или Семковский – еще неизвестно. Они еще совещаются. При перекличке вызывали только Плеханова и Каменева. Вместо Чхенкели откликнулся Чхеидзе. Я заявил, что от фракции (б-ки) выбран не Чхеидзе, а другой товарищ, который не мог явиться по случайным причинам. Гюисманс заявляет, что представительство от фракции согласно Уставу имеет только большинство. На это я возразил, что, не желая в данный момент вызывать дискуссию по этому вопросу, я оставляю за собой право коснуться его beieiner anderen gelegenheit[151]. На этом пока дело кончилось. Было бы, конечно, неудобно начать конференцию с наших споров. Гюисманс мне тоже повторил, что голос будет разделен между нами и О.К. и Плеханов должен будет исчезнуть и что вообще все русские и польские дела будут задушены (Erdrosseln) между 5 и 6. Думцы, говорят, привезли напечатанный отчет фракции. Днепров со свитой сейчас агитирует Каутского в пользу необходимости действий со стороны Бюро, выбрать комиссию и т. п. Каутский не поддается, нападает на выходку Розы против Ленина, говорит, что мы должны заставить рабочих в России требовать единства, из заграницы ничего сделать нельзя.

Англичане всех партий высказываются за единство на основе присоединения BSP к Labour Party[152]. Вчера зачитывалась резолюция, которая будет обсуждаться в Бюро послезавтра. В «Правду» напишем сегодня вечером. Помещение безобразное, холодное, полутемное. Не на чем писать.

Ваш Папаша»[153].

Далее Литвинов жаловался руководству, что «в русских делах Интернационал плохо осведомлен, отчеты и заявления русских организаций односторонни, необходимо иметь заключение беспристрастного учреждения». По указанию Ленина он успешно торпедировал попытку Интернационала добиться объединения двух фракций РСДРП: «Я протестую и вношу свою резолюцию с краткой мотивировкой, при этом проливаю слезинку по поводу ухода Плеханова, к[ото]рый больше, чем кто-либо, мог представлять будущее единство». В целом заседание МСБ закончилось без каких-либо значимых решений, как и следующее, которое состоялось в Брюсселе в самый канун войны; большевиков там вместо Литвинова представлял латыш Ян Берзин (Браун).

Последнее из пяти писем «Папаша» отправил в Краков уже после завершения заседания, 15 декабря:

«Дорогие друзья!

Писал вчера наспех, чтобы поспеть к почтовому поезду. Телеграмму послал Вам сегодня утром. Было поздно вчера отправлять. Остановлюсь теперь подробней на главных моментах вчерашнего заседания. Делать нам там было нечего. Все было решено заранее, т. е. не допустить дискуссии, отмахнуться резолюцией о желательности единства, отдать ¹/₂ голоса О.К., а парламентский голос сем[ер]ке «согласно уставу». В русских вопросах Бюро санкционировало бы все, что Ex. Com. им предложил бы сейчас. После обеда всплыли разные вопросы об изменении представительства в Бюро и на конгрессе, и Гюисмансу пришлось доложить о ходатайстве О.К. Ex. Com., сказал он, считает справедливым отдать ¹/₂ голоса, освобождающегося за отсутствием Плеханова, О.К. и М.С.Б. Наверно-де с этим решением согласятся. Он хотел уже перейти к следующему вопросу, но, когда я опротестовал и потребовал слова, Каутский заявил, что если вопрос вызывает дискуссию, то его следует обсуждать вместе с другими русскими делами.

Так и поступили, отложили на самый конец. Письмо Пл[ехано]ва облегчило, конечно, задачу О. К., открыв вакансию. Догадался ли сам Пл[еханов] вовремя уйти – не знаю, но полагаю, что ему дали знать о решении Ex. Com.

Русские дела разбирались последними за ¹/₂ часа до заранее назначенного конца заседания, когда начинался уже шапочный разбор и частные беседы между делегатами. Мне удалось было повышенным голосом овладеть вниманием Бюро, но вскоре был остановлен Вандервельде. Успел я сказать, что к резолюции К[аут] ского в общем присоединяюсь (это было еще до поправки PPS) и приветствую готовность Интернационала вникнуть в сущность наших разногласий, что может быть достигнуто лишь постановкой их на конгрессе, но что не только «со всеми соц[иал]-дем[ократами]» (первоначальное выражение Каутского), но даже с целым рядом с[оциал]-д[емократических] групп мы ни в какие соглашения вступать не намерены, а именно с заграничными и т. д., что считать[ся] (In betracnt kommen) можно лишь с двумя борющимися в России течениями, что в возможности соглашения между ЦК и OK сомневаюсь, а потому советую начать с думской фракции, чтобы помешать углублению и обострению раскола… Все то, чего я не договорил, Вы сможете добавить теперь, когда Ex. Com. обратился к Вам.

Заявления ликвидаторов (внесена целая куча, вероятнее всего, возражения против нашего доклада) не были оглашены. Потребуйте у Г[юисман]са, или, если хотите, я потребую.

Суетились они оба дня бесконечно… Если нужна моя подпись под корр[еспонденцией] в «Правду», подпишите (Литвинов)…

Кажется все.

Жму руку. Ваш Гаррисон»[154].

Вернувшись в Лондон, Литвинов продолжал работу в издательстве, но волна европейской напряженности докатилась и до него. В апреле 1914 года руководство «Уильямса энд Норгейта» сообщило, что из-за затруднения связей с другими странами оно сворачивает выпуск переводной литературы и планирует уволить отвечающего за это сотрудника. Ему дали три недели на завершение текущих дел, что было весьма некстати – в Вене вот-вот должно было состояться заседание МСБ, специально посвященное русскому вопросу, и Литвинов был обязан там присутствовать. Подумав, он написал в Краков:

«Дорогой Владимир Ильич, боюсь, что в Вену поехать не смогу.

Отпуска брать не приходится, так как через три недели освобождаюсь от должности. Июнь – июль буду возиться с русскими экскурсантами-учителями, а затем буду свободен… от всякого капитала. Поездка мне будет, стало быть, не по средствам. Насчет безопасности Вам, конечно, виднее. Думаю, что сошло бы. По правде говоря, желания сидеть в Бюро со стариком Акс[ельродом] у меня нет. Равноправия членов Б[юро] нет. Что разрешается одному, то не разрешается другому, и в расчет принимаются личности. Из всех б[ольшевиков] только Вы и могли бы пользоваться влиянием в Бюро. Будет ведь не мало споров, делений голосов.

Будет ли до тех пор какая-либо конференция по русским делам при исполкоме МСБ?

Подавил бы личное нежелание, если бы оказалось необходимым, но, повторяю, возможности не будет из-за металла…

Крепко жму руку.

Ваш Папаша»[155].

Конференция в Вене была отсрочена, Литвинов же после увольнения из издательства начал искать работу. Для начала он принял предложение лондонского туристического бюро сопроводить в поездке в Бельгию группу русских учителей, совершавших турне по Европе. Он рассчитывал вместе с группой из Бельгии поехать во Францию, а оттуда заглянуть в Женеву и договориться о посылке в Англию новинок партийной литературы. В июне он встретил туристов в Брюсселе, несколько дней показывал им город, а потом уехал с ними в Льеж. Там его и застало случившееся 28 июня убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. Война началась далеко не сразу, но было ясно, что теперь она неизбежна. В европейских столицах бушевали патриотические демонстрации, войска были приведены в боевую готовность, границы перекрыты. Литвинову с трудом удалось отправить своих туристов через Швецию назад в Россию. Сам он поспешил в Лондон, где встретил объявление Англией войны Германии и Австро-Венгрии 4 августа (Россия объявила войну тремя днями раньше). Уинстон Черчилль, тогда первый лорд Адмиралтейства, в этот день написал жене: «Мир сошел с ума, мы должны бороться за себя и за наших друзей».

Справка о работе Литвинова в издательстве «Уильямс энд Норгейт» с фамилией Гаррисон, исправленной на Литвинов. (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 14. Л. 1)

Большинство социалистов во всех воюющих странах поддержало свои правительства. Диссонансом стало мнение Ленина, сумевшего перебраться из Поронина в нейтральную Швейцарию при помощи австрийских товарищей. 1 ноября он напечатал в газете «Социал-демократ» статью «Война и российская социал-демократия», где говорилось: «Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»[156]. Лондонские большевики во главе с Литвиновым в целом поддержали своего лидера, что принесло им новые проблемы. Их отрицательное отношение к войне в любой момент могли объявить преступным, а охваченные патриотическим порывом англичане не могли простить русским нежелание их поддержать. Эмигрантская колония сильно выросла за счет беглецов из охваченных войной Франции, Бельгии и других стран. Среди прочих в Лондон приехал меньшевик Георгий Чичерин – с ним Литвинов был знаком с 1907 года, но встречался редко. Теперь они общались на обедах у Файтельсона, где по воскресеньям собирались неимущие эмигранты, а также интересующиеся Россией англичане. З. Шейнис передает апокрифическую историю, как на одном из таких обедов вступили в горячий спор Литвинов, Чичерин и молодой английский дипломат Джон Саймон. Слушая их, хозяйка дома воскликнула: «Можно подумать, эти трое – министры иностранных дел!»[157] Надо ли говорить, что позже все они стали министрами?

Литвинову снова пришлось искать работу, и осенью он с трудом устроился торговым агентом в фирму по продаже сельхозтехники. Он продолжал руководить Герценовским кружком, который с конца года начал сбор помощи неимущим русским эмигрантам. Согласно его скрупулезному отчету, было собрано 663 фунта 9 шиллингов 6 пенсов, из которых сам Литвинов смог (или захотел) внести всего 2 шиллинга. Между тем II Интернационал, как и предполагалось, развалился, и социалисты стран Антанты наметили на начало 1915 года свою конференцию в Лондоне. От России пригласили меньшевиков и эсеров, а вот большевики, как «не поддержавшие военные усилия союзников», приглашения не получили. Ленин поручил Литвинову прорваться на конференцию и зачитать там большевистскую декларацию, проект которой был ему выслан.

На открывшемся 14 февраля заседании Литвинов под очередным псевдонимом «Максимович» потребовал слова, а когда его не дали, решительно подошел к трибуне и начал читать декларацию: «Прежде, чем входить в какое-либо обсуждение вопроса о восстановлении Интернационала, прежде попытаться восстановить международную связь между социалистическими рабочими, наш социалистический долг заставляет нас требовать:

1) Чтобы Вандервельде, Гед и Самба немедленно вышли из буржуазных министерств Бельгии и Франции.

2) Чтобы бельгийская и французская социалистическая партии порвали т. наз. «национальный блок», который является отречением от социалистического знамени и служит прикрытием для справляемых буржуазией оргий шовинизма.

3) Чтобы все социалистические партии прекратили свою политику игнорирования преступлений русского царизма и возобновили свою поддержку той борьбе против царизма, которую ведут рабочие России, не останавливаясь ни перед какими жертвами…»[158]

Топотом и свистом его согнали с трибуны, но текст декларации он разослал во все ведущие социалистические издания. Полученный от Ленина вариант он существенно изменил и теперь беспокоился за реакцию на это вождя. 18 февраля он писал в Цюрих: «Посылаю Вам несколько экземпляров своей декларации. Послал в Америку, Международное социалистическое бюро, Александру[159] и в Голландию. В BSP[160] сильное движение против политики вождей (Гайндмана и K°). Был ряд районных конференций. Лондонская заняла анти-шовинистическую позицию, вынеся порицание и Центральному комитету и «Justice». Результат провинциальных конференций еще неизвестен, но, по-видимому, резолюции хуже лондонских. Когда будете писать в Ц.О. о конференции, не забудьте упомянуть, к нашей декларации всецело присоединился ЦК с. д. Латышского края… Сообщите, что думаете о конференции. Если б заранее знал точно порядок дня, я дополнил бы декларацию, начав с ответа по пунктам порядка дня, и тогда удалось бы прочитать ее всю…»[161]

Литвинов переживал напрасно – в своей статье, опубликованной 29 марта в «Социал-демократе», Ленин высоко оценил его выступление: «Печатаемая нами декларация тов. Максимовича, представителя Центрального Комитета РСДРП, дает полное выражение взглядов партии на эту конференцию… Товарищ Максимович выполнил задачу, сказав определенно об измене немецких социалистов». В новом письме Ленин попросил донести до всех русских эмигрантов антивоенную позицию большевиков, а также издать в Англии его брошюру «Война и социализм». Литвинов 28 июля ответил: «Брошюру на английском языке советовал бы издать в Америке, в Англии рискованно, да и будет стоить массу денег»[162].

То ли по приказу Ленина, то ли по собственной инициативе он взялся за поиск в английском обществе сил, настроенных против войны. Ходил, например, на собрания Фабианского общества, участники которого выступали за мирный переход к социализму. Возможно, с той же целью вернулся к преподаванию русского языка, которое в годы войны стало еще более востребованным. Это был и способ подзаработать, поскольку сельхозтехника приносила гроши, а партия, находившаяся в отчаянном финансовом положении, ничем не помогала своему бойцу. Клиентов ему поставлял Федор Роштейн, который тогда сотрудничал с британским МИДом и разведкой. Одним из первых учеников стал начинающий дипломат Рекс Липер[163], сыгравший позже важную роль в жизни Литвинова.

Рекс Липер. (Из открытых источников)

Эта активность (а возможно, и антивоенная позиция большевиков) привлекла к нему внимание полицейских. Летом 1915 года Фи-лис Клышко вызвали в отдел уголовных расследований лондонской полиции, где его начальник Томпсон настойчиво расспрашивал о ее жильце. Естественно, она дала ему самые лучшие рекомендации (позже она уверяла, что вообще не знала, что Литвинов и ее муж состоят в большевистской партии). Через несколько дней в полицию вызвали уже самого Литвинова, спрашивая про его дела с Клышко. Он туманно отвечал, что не занимается ничем запрещенным, а его борьба против царского правительства никак не нарушает английских законов. Об этом допросе Литвинов тут же написал Ленину и Крупской: «Дорогой друг! Вашу открытку получил вчера, т. е. на 11-й день… Меня вызывал главный начальник местной полиции, допрашивал о моих взглядах, прошлом, переписке с Вами»[164].

Вскоре, в начале сентября, Ленин принял участие в международной конференции в швейцарской деревне Циммервальд, где собрались 38 социалистов, настроенных против войны. Как обычно, разгорелись бурные споры: если одни делегаты выступали просто за прекращение войны, то другие – за ее перерастание в революцию. На конференции удалось создать немноголюдное Циммервальдское движение, но главный результат для Ленина заключался в том, что от меньшевиков удалось отколоть левое антивоенное крыло – «интернационалистов» во главе с Мартовым. На сторону противников войны перешел и живший в Англии Чичерин. Об отношении Литвинова к этим событиям мы ничего не знаем – он на время ослабил партийную активность, а его переписка с Лениным замерла до конца 1916 года. Причина была проста – наш герой влюбился и впервые задумался о браке.

Айви Лоу в годы знакомства с Литвиновым. (Из книги Дж. Карсуэлла)

Его избранница Айви Тереза Лоу родилась в Лондоне в июне 1889 года. По отцу она была внучкой венгерского еврея Максимилиана Лёва, покинувшего родину после подавления революции 1848 года. и взявшего в Англии фамилию Лоу. Женившись на дочери раввина, он, однако, сделал все, чтобы его многочисленные (11 человек) дети забыли веру и обычаи предков. Один из его сыновей Уолтер Лоу, окончив Кембридж, стал переводчиком и публицистом, другом знаменитого впоследствии Герберта Уэллса. В 25 лет он женился на дочке полковника индийской колониальной армии Элис Бейкер, вскоре у них родилась Айви (что в переводе значит «плющ»), а потом – еще две дочки, Летиция и Олив.

Айви было пять, когда отец умер от менингита, а через два года мать снова вышла замуж. Отчим, сотрудник Британского музея Джон Херберт по прозвищу Сэнди, был специалистом по средневековым манускриптам, человеком ученым, но сухим и равнодушным. Айви была недовольна тем, что он занял место ее обожаемого отца, и всячески бунтовала, бросаясь то в католичество, то в социализм. В рассказе «Такая любовь» (1969), описывающем историю ее отношений с Литвиновым (он выведен там под именем Давида Белкина), она пишет: «Мой отчим ужасный реакционер. Когда мне было шестнадцать, он заставил меня выучить названия всех книг Библии, и я почувствовала такое унижение, что решила оставить дом, как только получу деньги, которые оставил мне отец»[165]. Когда это случилось, девушка сняла комнату и купила пишущую машинку. В ее голове роились туманные мечты о свободной любви и писательской славе. В 24 года она выпустила первый роман под названием «Боли роста» («Growing Pains»), а через год второй – «Зверь рыщущий» («Teh Questing Beast»). Она была замечена в богемных кругах, свела знакомство с такими знаменитостями, как Бернард Шоу и Дэвид Герберт Лоуренс. Хорошо знала не только английскую литературу (ее кумирами были Диккенс и Троллоп), но и русскую – Литвинов изумлялся, что она прочла больше книг Толстого и Чехова, чем он.

Рассказ, как и все произведения Айви Лоу, соединяет подлинные черты ее биографии с художественным вымыслом. Там сказано, что она (точнее, ее героиня Эйлин) познакомилась с будущим мужем, нанявшись к нему для перепечатки писем. Однако в более документальных воспоминаниях Айви в журнале «Новый мир» сказано, что на самом деле ее наняла бывшая соученица Филис Клышко: «В школе мы были едва знакомы, но когда ее мужу понадобилась английская машинистка, она вспомнила, что за последние два года у меня было опубликовано два романа, и, рассудив, что начинающий автор должен, по всей вероятности, обладать пишущей машинкой и нуждаться в деньгах, решила меня разыскать»[166]. В доме Клышко и произошла ее встреча с Литвиновым, который сперва показался ей похожим на добродушного мистера Пиквика. Филис под именем Беатрис Пейдж присутствует и в рассказе, где Белкин-Литвинов тоже живет в ее квартире, а она советует подруге завести с ним роман: «Он, конечно, совершенный хам. С другой стороны, я подозреваю, его можно приручить»[167].

Они вместе навещали знакомых, ходили на лекции Фабианского общества, беседовали по душам: «Я впервые услышала о тайных типографиях, о тюремных голодовках, о социал-демократах и социал-революционерах, большевиках и меньшевиках, и новизна этой жизни и терминов меня ошеломляла. Со своей стороны я могла лишь рассказать о сугубо личных переживаниях, выпавших на мою долю: ранняя смерть обожаемого отца, трудные отношения с чуждым мне по духу отчимом, детство, проведенное во второразрядном пансионе, на смену которому пришли годы корпения над бумагами страхового агентства»[168]. Ее краткие воспоминания сохранили интересные свидетельства о Литвинове: что его вечная ирония вызывалась «душевной ранимостью», заставлявшей прибегать к юмору, «как к защитной мере». Или что его любимым занятием было составление планов и маршрутов, дающее иллюзию контроля над течением жизни.

Рассказ добавляет к портрету Литвинова новые штрихи. Когда Айви впервые решилась поцеловать его, он проворчал, что это «негигиенично», а потом добавил: «В моей стране девушки целуются, только если готовы на все». Приводится и неожиданная, казалось бы, высокопарная фраза, сказанная ей: «Ты храбрая девушка. Ты доверилась чужаку, иностранцу. Ты не пожалеешь. Мне доверено много денег, жизни многих товарищей, и я никого не подвел. Со мной ты будешь в безопасности… но когда прозвучит набат Революции, я должен буду пойти за ним, где бы я ни был»[169]. Сказано и о сомнениях героя по поводу женитьбы: «Во-первых, брак против моих принципов, и я поклялся никогда не жениться на девушке из буржуазной семьи. И потом, ты такая неряха…» Однако без брака им в Англии не позволили бы жить вместе, а этого они «хотели больше всего на свете». Кончается рассказ так: «Они нашли квартиру на верхнем этаже шестиэтажного дома с видом на пруды и рощицы Хэмпстед-хит и стали мужем и женой в ратуше Хэмпстеда в некий февральский день 1917 года, когда с русского фронта уже целую неделю не было никаких известий. Еще не закончился месяц, как прозвучал набат Революции, и все случилось так, как они и загадали: муж последовал этому зову, а жена пошла за ним»[170].

Лоу-Литвинова и тут «подправляет» реальность: на самом деле их свадьба состоялась 22 февраля 1916 года, незадолго до сорокалетия жениха (невесте было 26). До последнего он скрывал от знакомых близкую свадьбу, объясняя это так: «Понимаете ли, она – буржуйка…» В итоге на скромной гражданской церемонии присутствовали несколько его друзей, Рекс Липер и родственники Айви. З. Шейнис пишет, что ее мать «никак не хотела видеть ее женой полунищего эмигранта из России», однако Элис, занятая только собой, мало беспокоилась о жизни дочери, а Литвинов ей даже понравился – чувствовалось, что он далеко пойдет. Новобрачные сняли квартиру в том же Хэмпстеде, на Саузхилл-парк, 86: «Вечерами там иногда собирались друзья, обсуждали политические новости, потом разгорался спор, переходивший в ожесточенную перепалку. Айви всегда казалось, что ее муж и его гости вот-вот начнут драться стульями. В самый разгар спора, когда он достигал точки кипения, в комнату из кухни входила Айви и сообщала, что готов чай или кофе. Спорщики умолкали, и начиналось мирное чаепитие»[171].

Айви с маленьким Мишей. 1917 г. (Из книги Дж. Карсуэлла)

Материально супруги жили трудно: Литвинов продолжал торговать сельхозтехникой, но это приносило все меньший доход. Жена уже ждала ребенка и думала только об этом – революционной деятельностью мужа она не слишком интересовалась и очень удивилась, когда потом, уже после революции, выяснилось, что он знаком с Лениным и Троцким. Зато в работе она ему помогала, перепечатывая письма покупателям и исправляя ошибки в его английском (этим она будет заниматься еще много лет). Он, в свою очередь, учил ее русскому, обещая, что скоро они поедут в Россию. Но и сам не очень в это верил – на новый, 1917 год у них собрались друзья, и кто-то из них пошутил, что после революции Максим будет послом новой власти в Лондоне. Это вызвало общий смех.

В середине февраля Литвинов на такси отвез Айви в больницу, и 17-го числа она родила здорового сына, названного Михаилом. Навещая жену, счастливый отец непременно заходил потом в Герценовский кружок, пытаясь узнать что-то о положении в России, однако там царила тишина. Но 16 марта к нему прибежали друзья с газетами – в Петербурге произошла революция, царь отрекся от престола! Литвинов потом вспоминал, что был как в лихорадке – на правах главного британского большевика он кинулся в парламент, прося встречи с премьером Ллойд Джорджем, а когда его не пустили, направился к знакомому депутату-лейбористу с просьбой объявить о революции на следующем заседании. Потом поспешил в русское посольство в Чешем-хаусе, где пытался получить разрешение на въезд, но и там получил отказ.

Вечером на Шарлотт-стрит собрались почти все русские эмигранты – празднично одетые, с женами и детьми. Немного выпив по такому случаю, отправились гулять по ночному Лондону, затемненному из-за немецких бомбежек. Пели песни, обнимались, кричали «ура», пугая редких прохожих. Все были уверены, что скоро отправятся домой. На следующий день, все еще не успокоившись, Литвинов продиктовал жене свои мысли, озаглавив их «Из дневника русского политического эмигранта»:

«Марта 17-го, Лондон.

Я лег вчера в большом волнении. Новость, которую я узнал, казалось, открыла все шлюзы в моем мозгу. Затопившие мысли не дали мне уснуть всю ночь. Мне стало невмоготу лежать, и я вскочил в шесть утра, бурля нетерпением скорее увидеть газеты. Неужели это и есть Народная Революция? Газетные строки прыгали перед глазами. От восторга я не мог заставить себя читать все подряд и то перескакивал к концу столбца, то заглядывал на середину другого – я словно хотел проглотить эту новость всю разом! Не помню, как прошло утро. Как-то машинально проделал все утренние процедуры. Пытался побриться зубным порошком, потом сел в пустую ванну и забыл открыть кран. Завтракал ли я в тот день? Не помню.

Какая радость, какая радость! Неужели нельзя мне никак попасть в Россию? Сейчас же? Я ринулся в русское консульство, чтобы выхлопотать себе паспорт, но унылые чиновники сообщили, что никаких инструкций не получали, что я должен снестись с Хоум-офис и т. д. и т. д.

Что делать? Может, запросить по телефону у Временного правительства разрешение на выезд? Но у них сейчас дела поважнее, чем мое возвращение в Россию. Я вспомнил, как в 1905 году мне было жаль товарищей в ссылке, когда они не могли вместе со мной наблюдать радостное зрелище революционных событий. А теперь я сам в подобном положении. Невероятное счастье и невероятная боль. Какая трагедия – провести полжизни в…»[172]

Здесь важнее не смятение чувств, общее тогда для всех эмигрантов, а откровенность, какую Литвинов позволял себе очень редко. Дневник оборвался на полуслове – было уже не до того. Монотонная рутина, всегда тяготившая его, сменилась бурной активностью. Вскоре при содействии посольства был создан делегатский комитет для содействия возвращению эмигрантов в Россию, председателем которого стал Чичерин. Литвинов вошел в число активистов. Комитет занял две комнаты того же дома на Шарлотт-стрит: в первой сидел сам Чичерин, во второй – его секретарша Анджела Нагель, дочь народовольца. Англия с ее мощным флотом была единственной страной Европы, откуда беженцы могли попасть в Россию, поэтому туда началось настоящее паломничество. Многие прибывали целыми семьями, с просроченными паспортами или вовсе без документов. Всех надо было принять, разместить и отправить на родину, чем и занимались Литвинов и другие члены комитета. Деньги на это предоставил посол Константин Набоков – либерал-конституционалист, дядя знаменитого писателя.

К концу апреля удалось наладить отправку эмигрантов морем из Абердина в норвежский Берген, откуда они по морю или по железной дороге добирались до Петрограда. Каждую группу по 30–40 человек сажал на абердинский поезд сам Чичерин. Первой партии не повезло – взявший их на борт корабль налетел на немецкую мину, и все погибли. Чтобы обезопасить пароходы от подводных лодок, их стали сопровождать миноносцы королевского флота. Британское правительство заботилось об эмигрантах – еще недавно никому не нужные, теперь они были ценным политическим ресурсом. Новая власть, куда многие из них вливались, должна была лучше царской помогать союзникам в войне. Это обещали эмиссарам Антанты лидеры Временного правительства – Милюков, Гучков, Керенский.

Русские революционеры спешили домой со всех концов земли. Троцкий, отправившийся из Нью-Йорка, был арестован в канадском порту Галифакс – якобы за получение «немецких денег», – но вскоре отпущен и 4 мая через тот же Берген добрался до Петрограда. Рвался в Россию и Ленин, но выехать из Швейцарии через воюющие страны было почти невозможно. Тут вступили в действие настоящие немецкие деньги – на средства германского Генерального штаба неутомимый Парвус организовал перевозку Ильича и десятков других эмигрантов в знаменитом «пломбированном вагоне». В порту Засниц они пересели на пароход, добрались до Стокгольма, а оттуда поездом отправились в Петроград. Уже 3 (16) апреля вождь громко огласил встретившей его толпе свои «Апрельские тезисы» с лейтмотивом: «Никакой поддержки Временному правительству!»

Эмигрантская колония в Лондоне тоже сильно поредела – среди прочих уехал и Майский, которого судьба занесла вначале в ряды противников большевиков. Сам Литвинов тоже стремился уехать, но его сыну было всего несколько недель, а Айви еще не пришла в себя после родов. Оставить их без поддержки он не мог, а везти по морю, кишащему немецкими субмаринами, казалось безумием. К тому же в июне ему предложили выгодную должность заместителя директора в лондонском филиале Московского народного банка, деятельность которого охватывала всю Европу. Конечно, в финансах он мало разбирался, но должен был обеспечивать связь банка с британскими официальными лицами. Его зарплата позволила семье жить более обеспеченно, а позже, в сентябре, переехать в отдельный домик на Хиллфилд-роуд, 30.

Не забывая помогать партии, Литвинов решил издать на английском книгу о русской революции. Договорился с лейбористами о том, что они дадут деньги на издание, а один из лидеров партии, Эдвин Фэрчайлд, напишет предисловие. Попутно он узнал, что в Ливерпуль прибыл на ремонт легендарный крейсер «Варяг». Затопленный командой в неравном бою, он был поднят японцами и включен в состав их флота, а во время Первой мировой продан царскому правительству и отправлен в Мурманск, откуда и попал в Англию. Литвинов сумел проникнуть на него, назвавшись представителем русских эмигрантов в Лондоне, и долго рассказывал морякам о революции и ее перспективах.

Перспективы между тем становились все туманнее. Непродуманные меры Временного правительства развалили старую власть и армию, не создав при этом новой. На фронте началось массовое дезертирство, плохо подготовленное июньское наступление завершилось провалом. Большевики, саботировавшие все решения власти, в июле подняли открытый мятеж, который был подавлен. На укрывшихся в подполье большевистских лидеров объявили охоту, обвинив их в работе на немцев. Но «временным» и тут не хватило твердости: ленинцы смогли собраться с силами и уже в августе почти открыто провели в Петрограде свой VI съезд, на котором в их ряды вступили «межрайонцы» во главе с Троцким и Луначарским.

Литвинов обо всем это знал мало – новости из России доходили с опозданием и в сильно искаженном виде. У эмигрантов были свои сенсации: в конце августа Чичерина арестовали и отвезли в Брикстонскую тюрьму. Подозревали, что на него донес властям посол Набоков, которому Чичерин признался, что отрицательно относится к Временному правительству и желает скорейшего прекращения войны. Литвинов был с ним вполне согласен и через лейбористов добивался скорейшего освобождения Георгия Васильевича, хотя недолюбливал его и тогда, и потом. Зато его верность Ленину, которого многие после июльских событий проклинали, была нерушима. В набросках к будущей книге он ленинскими словами писал: «Керенский готовит нового Бонапарта – генерала Корнилова». Новый главнокомандующий русской армией и правда «глядел в Наполеоны» – в конце августа он повел войска на Петроград, чтобы навести там порядок, но потерпел провал. Неудача мятежа, от которого Керенский трусливо открестился, многократно усилила влияние большевиков и сделала падение правительства неизбежным.

Обложка книги Литвинова «Большевистская революция, ее подъем и значение» (1918)

Мартовские события повторились 8 ноября – из британских газет Литвинов узнал о новой революции в России, о создании большевиками Совета народных комиссаров. По каким-то каналам (возможно, через Липера, имевшего доступ к дипломатической информации) он получал отрывочные новости из Петрограда. И знал – или предчувствовал, – что станет первым представителем новой власти в Лондоне еще до того, как 3 января 1918 года эту новость передала советская радиостанция. Позже до него дошел подписанный наркоминделом Троцким приказ о назначении. Литвинов стал не полпредом (полномочным представителем), а лишь уполномоченным Советского правительства – «Совпра», по новой моде сокращать слова. К тому же не первым: за неделю до этого уполномоченным в Швеции был назначен Вацлав Воровский[173], прежде живший там в качестве эмигранта.

В преддверии своего назначения Литвинов спешил закончить книгу – свой первый опыт литературной работы, осуществленный при деятельной помощи Айви. В текст пришлось постоянно вносить правки, поскольку события в России развивались стремительно. Опьяненные своей победой, большевики решили немедленно приступить к строительству коммунизма. Их декреты отдали заводы рабочим, землю крестьянам, армию заменили народными дружинами в виде Красной гвардии. Все недовольные этим объявлялись врагами революции, с ними велась беспощадная борьба – сначала методами самосуда, а потом руками учрежденной в декабре ВЧК. Немудрено, что наиболее деятельные противники большевиков устремились на Дон и Кубань, где начали формироваться части Белой гвардии. Окраины бывшей империи, начиная с Украины, устремились «на выход», немцы стояли у Риги и Минска, готовые к наступлению. Экономику, и без того находившуюся в кризисе, большевистские эксперименты ввели в состояние комы – заводы встали, деньги обесценились, торговлю заменила карточная система.

Приказ Л. Троцкого о назначении Литвинова уполномоченным НКИД в Лондоне. 17 декабря 1917 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177. Д. 1. Л. 1)

Такой же хаос новая власть устроила в международных отношениях. Литвинов вспоминал: «Мы тогда находились еще в некоторой уверенности в том, что война закончится мировой революцией и восстанием во всех странах. Я так и отнесся к своим задачам, что я должен использовать свое пребывание в Англии для того, чтобы вести агитацию среди английских рабочих. Я вел это совершенно открыто и не стесняясь»[174]. В другой версии воспоминаний он писал: «До заключения Брестского мира отношение ко мне со стороны официальной и неофициальной Англии было, учитывая время и обстоятельства, сравнительно благожелательным… Само собой разумеется, что, получив от Бальфура признание де-факто, я решил сделать попытку ликвидировать еще существовавшее в Лондоне старое царское посольство. Я написал письмо Константину Набокову, числившемуся тогда поверенным в делах, и потребовал от него прекращения этой комедии и передачи мне Чешем-хауз (здание посольства). Я направил к Набокову с письмом одного из моих сотрудников. Набоков принял его и в довольно вежливой форме ответил, что, если бы Советское правительство было официально признано британским правительством, он не замедлил бы уйти в отставку и сдать мне царское посольство. Но пока такого признания нет, он считает мои притязания необоснованными»[175].

Письмо Литвинова министру иностранных дел Великобритании А. Бальфуру. 5 января 1918 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177. Д. 1. Л. 1)

Перед этим, 5 января, Литвинов направил министру иностранных дел Артуру Бальфуру письмо, где сообщал: «Л. Троцкий, народный комиссар иностранных дел России, декретом, переданным по радио, назначил меня временным полномочным представителем НКИД в Великобритании и поручил осуществлять попечение в отношении русского посольства и военной миссии в Лондоне»[176]. От имени министра ему с британской вежливостью ответил сотрудник Форин офиса Дж. Хардинг: «Правительство не считает возможным признать господина Троцкого и его коллег в качестве законно созданного правительства России и в этих условиях прием вас в МИДе мог бы привести к недоразумениям».[177] Однако отказ не был полным – далее рекомендовалось использовать Рекса Липера как неофициальный канал связи.

Не прекращая своих усилий, Литвинов потребовал от Английского банка наложить арест на все счета русского правительства, упирая на то, что это правительство больше не существует. Банк действительно заблокировал средства, в результате чего посольство и военно-закупочная миссия России перестали получать деньги. Из этого видно, что британские официальные инстанции уже тогда были не прочь сотрудничать с большевиками, если это сулило им выгоду. Советский представитель стал в Лондоне настоящей знаменитостью: «Меня без конца интервьюировали и снимали… и сравнительно мало ругали и поносили».

Их с женой постоянно звали на приемы, о чем Айви позже вспоминала: «Поскольку «миссис Литвинофф» существовала, ее тоже приглашали на обеды и ленчи и в Вестминстер, и в фешенебельный Мейфер, а однажды даже и на Даунинг-стрит. Меня посадили рядом с Рамзеем Макдональдом, напротив Бертрана Рассела. Перегнувшись через стол, я спросила его, что он думает о Фрейде. На мгновение философ остановил свой орлиный взор на моем лице, но не удостоил дерзкую ответом. Впрочем, все были со мной отменно любезны. Моя соседка по правую руку завязала со мной разговор. «Я думаю, вы очень должны были удивиться, миссис Литвинофф, – сказала она ласково, – когда из вашей тихой жизни с мужем и малышом в Вест-Хэмпстеде вы вдруг попали в водоворот мировых событий. Мы представили себе, как утром за завтраком вы наливаете мужу чай, а он протягивает вам «Таймc» и говорит: «Поздравляю тебя, дорогая, ты, оказывается, жена посла!»[178]

Литвинов с женой в Лондоне. 1918 г. (Из книги Дж. Карсуэлла)

«Миссис Литвинофф» вызывала у англичан едва ли не большее любопытство, чем ее муж, что отразилось в репортаже Мэрион Райан, опубликованном 20 января в газете для домохозяек «Уикли дис-петч»: «Литвиновы жили самой уединенной и спокойной жизнью в крохотном домике в Западном Хэмпстеде, таком же сонном, как и все дома на этой улице. <…> Затем совершенно неожиданно этот милый, спокойный господин, который похож на английского государственного деятеля и которого считали на Хиллфилд-роуд скромным ученым, преданным своей молодой жене и хорошенькому бэби, был назначен на пост представителя русского народа, неофициально признанного посла с определенно неофициальным посольством. Большевики остановили на нем свой выбор ввиду его убеждений, из-за долгого его пребывания в Англии и из-за прекрасного знания им языков. С этого момента жизнь в литвиновской семье совершенно переменилась»[179].

Не застав главу семейства дома, журналистка обратила все внимание на его жену: «Госпожа Литвинова – высокая и стройная молодая женщина с подвижными чертами лица, темными глазами и с волосами, подстриженными по моде, которую Челси позаимствовал несколько лет назад у России.

– Нам не хочется, чтобы о нас писали в газетах, – сказала она жалобно. – И я абсолютно не желаю обсуждать с вами политические вопросы или наши планы, вместо этого я напою вас чаем и покажу вам моего сына. <…> Я не могу даже побольше рассказать вам о муже, потому что ему бы это не понравилось. Он просто хочет заниматься своей работой и чтобы ему никто в этом не мешал, но теперь он лишен этого удобства. Эта маленькая комнатка всегда была для него прибежищем, где он мог укрыться, но сейчас это уже не так, ибо, хотя у него и есть служебное помещение в Сити, люди все же упорно приезжают сюда, и даже все мои усилия наилучшим образом выполнять роль полицейского, стоящего на страже его покоя, не всегда оказываются эффективными. Я не являюсь в действительности его секретарем, хоть и помогаю ему в его переписке. Он великолепно говорит и пишет по-английски, но у него столько дел, что он не может справиться со всей этой писаниной.

До замужества я не очень-то интересовалась политикой. Симпатии мои склонялись в сторону социализма, но боюсь, что у меня не было никаких сколько-нибудь четко определенных взглядов. Однако русские мужья более широко посвящают своих жен в свою жизнь и свои убеждения, чем английские мужья, и поэтому я много узнала и интересуюсь всем, что делает мой муж. <…>

Тут Миша, восседающий на своем высоком стуле, пролепетал что-то невнятное, и г-жа Литвинова дала ему корочку хлеба и сказала несколько ласковых слов по-русски.

– Я еще плохо знаю русский язык, – ответила она на мой вопрос. – Я начала изучать его с помощью мужа, но теперь нам пришлось бросить наши занятия. Само собой разумеется, мы хотим и собираемся поехать в Россию, и мне хотелось бы хотя бы примитивно овладеть русским языком.

В этот момент снова послышался звонок, и г-же Литвиновой пришлось выразить свое сочувствие двум русским женщинам, которые проделали неблизкий путь от Хаммерсмита сюда, чтобы повидать народного представителя. Она была очень любезна и всячески старалась им помочь, сообщив им его адрес и номер телефона в Сити, после чего, утешенные, но сопровождая свой уход целым потоком слов, они вышли на залитую слякотью улицу.

Последнее, что я увидела, оглянувшись назад, была гражданка Литвинова, стоящая на пороге своего дома с ребенком на руках. Она выглядела очень юной, но счастливой и оживленной. Ее рабочий день не закончился еще и наполовину, поскольку ей предстояло уложить своего непоседливого сынишку спать, затем приготовить ужин для себя и народного посла, обсудить вместе с ним материал, опубликованный в разделе информации шести газет, которые они прочитывали ежедневно, и, наконец, помочь ему справиться с его корреспонденцией»[180].

К тому времени сложилась ситуация, когда в Великобритании было целых два дипломатических представителя России – Набоков от старой власти и Литвинов от новой, – а в России ни одного английского. Посол Его Величества в Санкт-Петербурге Джордж Бьюкенен в самом конце 1917 года отбыл на родину «для консультаций» и уже не вернулся. Тем временем между странами, которые еще оставались формально союзниками по Антанте, копились нерешенные вопросы. Для их решения англичане время от времени обращались к Литвинову, хотя и понимали, что он лишен прочной связи со своим правительством. Он вспоминал: «Сношения со мной Форейн Оффис в дальнейшем поддерживал через молодого чиновника Липера. Этот Липер был знаком со мной раньше – еще до революции я давал ему уроки русского языка. Теперь Форейн Оффис решил использовать мое старое знакомство с Липером для дипломатических целей. Первоначально мои деловые встречи с Липером были не лишены некоторого «романтизма», мы виделись с ним то в кафе или ресторане, то в каком-либо из лондонских парков»[181].

Однако английскому МИД хотелось заиметь и своего (пусть неформального) представителя в России, в чем тоже должен был помочь Литвинов. 13 января 1918 года Липер назначил ему очередную встречу в фешенебельном кафе «Лайонс корнер» на Стрэнде. С собой он привел старого знакомого обоих Федора Ротштейна и высокого голубоглазого джентльмена с оттопыренными ушами. Это был дипломат Брюс Локкарт, работавший в годы войны вице-консулом в Москве и хорошо говоривший по-русски[182]. Теперь ему поручили представлять британские интересы в России, а Литвинова попросили написать для него рекомендательное письмо к Троцкому. Тут же, на краю стола, он вывел на листке бумаги: «Дорогой товарищ! Податель сего м-р Локкарт едет в Россию с официальным поручением, точный смысл которого мне неизвестен. Я знаю его лично как вполне честного человека, разбирающегося в нашем положении и относящегося к нам с симпатией. Я считаю его пребывание в России полезным с точки зрения наших интересов»[183]. А потом заказал нашедшийся в меню пудинг «Дипломат», но чопорный официант доложил, что это блюдо закончилось. «Даже у «Лайонса» не признают моих полномочий!» – воскликнул Литвинов со своим фирменным сарказмом, и собеседники расстались.

Литвинов в 1918 г. (Из открытых источников)

Брюс Локкарт. (Из открытых источников)

Еще не зная, сколько хлопот принесет назначение Локкарта Советской республике, Литвинов взялся за издание дописанной им книги «Большевистская революция, ее подъем и значение». Это была сжатая история русских революций с 1905 года, соединенная с изложением ленинских идей. Книга вышла в мае, первый тираж разошелся за два месяца, и понадобилась допечатка, а в следующем году ее издали и в США. Тогда к действиям Советской власти внимательно присматривались на Западе, о ее поддержке говорили и лидеры британских профсоюзов (тред-юнионов), и такие влиятельные лейбористы, как Рамсей Макдональд и Артур Хендерсон, отнюдь не пылавшие позже любовью к СССР. Хотя большевики уже тогда разорвали связь с социал-демократией, к которой принадлежали все эти деятели, в знак чего в марте 1918 года на VII съезде их партия была переименована в коммунистическую.

Перед этим в России случились еще более важные события. Переговоры о мире с Германией в Брест-Литовске зашли в тупик, и в феврале немецкие войска, преодолев слабое сопротивление отрядов Красной гвардии, захватили огромные территории и подошли к Петрограду. Большевики срочно запросили новые переговоры, на которых немцы выставили чрезвычайно тяжелые условия – отдать им все западные области страны (Украина становилась формально независимой под протекторатом Германии), да еще и уплатить гигантскую сумму в 6 млрд марок за «ущерб, причиненный германским подданным». Брестский мир был подписан 3 марта, и на том же VII съезде РКП(б) Ленин, сам называвший его «похабным», с трудом сумел добиться от партийцев его одобрения. Троцкий, ставший одним из виновников случившегося, уступил пост наркома по иностранным делам Чичерину – тот был освобожден из британской тюрьмы еще в январе и поспешил на родину. Между Россией и Германией по условиям мира были восстановлены дипломатические отношения.

Лев Троцкий в 1918 г. (Из открытых источников)

Выход России из Антанты сразу отразился на положении Литвинова – его перестали приглашать на приемы, а у его дома появились полицейские агенты. Он между тем отчаянно пытался наладить связь с Москвой для получения инструкций и денег. Московский народный банк свернул работу, и, хотя Максим Максимович сохранил офис в престижном здании «Индия-хаус» в Сити, зарплату ему не платили. Проблемой была и связь – никаких шифров у советских дипломатов не было, они получали инструкции обычной почтой или по радио. Литвинов, всегда высоко ставивший секретность, сам составил с помощью одного из эмигрантов шифр и с другим эмигрантом передал его в Москву. Он с гордостью пишет в воспоминаниях, что этот шифр еще долго использовался всеми советскими дипмиссиями, получив название «шифра Максима».

Британское правительство 9 марта высадило войска в Мурманске под предлогом защиты этого важного порта от немцев. 12 марта Литвинов направил Бальфуру ноту с решительным протестом против этого. Новая нота о высадке английских и японских войск во Владивостоке последовала 8 апреля. Еще одна, о конфискации британскими властями пароходов «Тобольск» и «Индигирка», – 14-го. Но их никто не замечал, «народного полпреда» окружили вежливым вакуумом, и у него стали сдавать нервы. Однажды он предложил горстке своих сотрудников захватить силой русское посольство, в другой раз разослал письма лидерам профсоюзов с просьбой поддержать его путем забастовок. Это не нашло поддержки Чичерина, который в письме от 17 февраля выговаривал ему: «Свержение ига английского капитала – дело английских рабочих, и не ваше дело организовывать стачки в Англии»[184].

В апреле он дождался наконец курьера из России. Знакомый ему по Лондону большевик Абрам Гольцман привез чемодан, в котором вместо директив лежала пачка большевистских газет. Правда, там были и 200 тысяч царских рублей, которые удалось обменять на фунты – на эти деньги Литвинов арендовал этаж офисного здания по адресу Виктория-стрит, 82 и открыл там «Российское народное посольство». Это учреждение должно было выполнять функции полпредства – помогать жившим в Лондоне соотечественникам, знакомить англичан с положением в России, налаживать контакты с правительством и деловыми кругами. За рамками этого оставалась еще одна задача – революционная пропаганда. Делать все это должны были пятеро официальных сотрудников – сам Литвинов, Клышко, Гермер и двое служащих Народного банка, капитаны Семенов и Ошмянский. Знакомого шотландца Джона Маклина «русский народный посол» назначил советским консулом в Глазго.

О своей деятельности Литвинов вспоминает так: «Я выступил с речью на 17-й конференции лейбористской партии в Ноттингеме. Неоднократно мне приходилось сражаться с противниками Октябрьской революции на больших митингах. Из них мне особенно запомнилось собрание, устроенное в Канстон-холле. История его такова. Летом 1918 года в Лондон приехал Керенский, произнесший погромную речь против большевиков на лейбористской конференции, где председательствовал Артур Гендерсон. Я присутствовал на этой конференции, но мне не дали слова для ответа Керенскому, несмотря на громкие требования этого со стороны аудитории. Тогда несколько дней спустя левые лейбористы совместно с некоторыми радикальными депутатами парламента (Джозеф Кинг и др.) созвали специальное собрание в Канстон-холле, где я был главным оратором. Зал был битком набит народом, настроение было чрезвычайно приподнятое, принятые резолюции весьма резки»[185].

Дом 82 на Виктория-стрит в Лондоне (в центре), где размещалось «Российское народное посольство». (Из открытых источников)

Упомянутая конференция состоялась в июне 1918 года, и Литвинов умолчал о том, что Керенского лейбористы встретили куда более громкие овациями, чем его. Отношение британского общества к большевикам неуклонно портилось, чему способствовали поступавшие из России сообщения о грабежах и арестах, в том числе и граждан западных стран. Правда, вина за это отчасти лежала на самой Британии, которая всячески пыталась свергнуть Советскую власть и вернуть страну к союзу с Антантой. Вначале англичане поспособствовали мятежу Чехословацкого корпуса, открывшему полномасштабную гражданскую войну, а вскоре начали прямую интервенцию, к которой присоединились и другие союзные державы.

В обстановке враждебности Литвинову пришлось – тоже в июне – закрыть «народное посольство». По его словам, «хозяин дома на Виктория-стрит, 82 решил раз и навсегда ликвидировать столь опасное учреждение, как советское полпредство, и с полным нарушением заключенного между нами контракта самовольно повесил замок на двери. <…> Суд открыто стал на сторону владельца дома и в своем решении признал, что хотя заключенный контракт был односторонне нарушен хозяином дома, но все-таки мне надлежит отказать»[186]. Резиденцию полпреда (им Литвинов был официально назначен 21 июня) пришлось перенести в его новый съемный дом на Бигвуд-авеню, 11 в районе Голдерс-Грин.

Документ Совнаркома о назначении Литвинова представителем Советской России в США. 21 июня 1918 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177. Д. 5. Л. 1)

26 июля в семье дипломата появился второй ребенок – дочь Татьяна. А вскоре от них ушла служанка Шарлотта, оставив не слишком хозяйственную Айви с двумя малышами. На вопрос о причине этого последовал ответ: «Вот уже несколько дней, как она заметила, что у фонаря напротив их окон околачиваются сыщики и, как только мистер Литвинофф выходит из дому, следуют за ним по пятам. Она не представляет себе, в чем он мог провиниться перед властями, он такой спокойный и вежливый джентльмен, но, как бы там ни было, она не желает связываться с полицией»[187]. Опасаясь скорой высылки, Литвинов предложил Ленину назначить его полпредом в США (тогда предпочитали написание САСШ). Ильич согласился с этим, из Москвы прислали все необходимые документы, американское посольство в Лондоне отнеслось к его кандидатуре благожелательно, но Вашингтон не дал визу. За океаном наш герой впервые оказался лишь 15 лет спустя.

Тем временем Локкарт в Москве затеял свою интригу – вместе с известным авантюристом Сиднеем Рейли он подготовил заговор против большевиков, в который включились послы Франции и США. Латыши, охранявшие советских лидеров, вызвались убить их, но в итоге вся операция оказалась классической «подставой» ВЧК. Локкарта арестовали 1 сентября вместе с другими заговорщиками, а за день до этого Ленин был тяжело ранен в Москве эсеркой Фанни Каплан или ее неизвестными сообщниками (связать это покушение с Локкартом не удалось, из чего не следует, что такой связи не было). Англичанина допрашивали сам Дзержинский и его заместитель Ян Петерс, еще недавно живший в Лондоне и знакомый с Литвиновым. Локкарту грозил расстрел, и отвечать за это должен был единственный советский представитель, находившийся в Англии. «Таймс» 2 сентября написала: «Сегодня к советскому «посольству» прикрепили представителя Скотланд-Ярда, и за действиями г-на Литвинова ведется тщательное наблюдение. Г-н Литвинов заявил, что у него нет прямой информации относительно ареста г-на Локкарта. Он сказал также, что установленное полицейскими властями наблюдение за ним весьма затрудняет его работу»[188].

Копия приказа об аресте Литвинова с его пояснением вверху «Приказ об интернировании меня». 6 сентября 1918 г. (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 1. П. 177. Д. 7. Л. 1)

Полиция явилась к полпреду домой 6 сентября, он был арестован и увезен в ту же Брикстонскую тюрьму, куда годом раньше отправили Чичерина. Многие авторы пишут, что у входа в его камеру красовалась табличка «Гость Его Величества», но ничего подобного не было. Однако относились к Литвинову вполне гуманно, что он признавал сам: «Обращение со мной в тюрьме было вполне приличное, а низший тюремный персонал относился ко мне с совершенно нескрываемой симпатией. Все они наперебой старались оказать мне какую-нибудь услугу, и поэтому мне нетрудно было сноситься с городом через тюремные стены. Помню, один надзиратель в момент моего освобождения из тюрьмы убедительно просил меня взять его с собой для работы в Советской России»[189].

Газеты требовали решительных мер в отношении «красного агитатора», а одна даже призывала казнить его «при малейшем насилии, примененном к Локкарту» – эта вырезка сохранилась в архиве Литвинова. Однако британское правительство не собиралось лишаться посредника в переговорах с большевиками. Уже 10 сентября в его камере появился старый знакомый – Рекс Липер. Литвинов пишет: «В связи с арестом Локкарта Лондон вынужден был начать какие-то переговоры с Москвой – прежде всего в целях освобождения Локкарта. Как это было сделать? Тогда в Ф.О. вспомнили обо мне и прислали ко мне Липера. Липер просил меня послать в Москву шифровку и передать предложение британского правительства обменять меня на Локкарта. Я ответил Липеру, что никакой шифровки из тюрьмы посылать не буду. Одно из двух: или британское правительство считает меня уполномоченным Советского правительства, тогда я должен быть на свободе, или же оно считает меня арестантом – тогда незачем обращаться ко мне с просьбой о посылке шифровки. Надо сделать выбор»[190].

В британском МИДе долго думали, но в итоге твердая позиция Литвинова оказалась действенной: «Через десять дней после ареста я был выпущен из тюрьмы и вновь вернулся на свою квартиру. Вместе со мной, по моему категорическому требованию, были освобождены и другие работники полпредства. После моего выхода из тюрьмы ко мне, правда, были приставлены агенты Скотланд-Ярда, которые неотступно следовали за мной по пятам, но все-таки я был на свободе и теперь согласился передать Советскому правительству предложение МИД. Предложение это Москвой было принято, и вопрос о моем отъезде из Англии был, таким образом, принципиально решен.

Литвинов с Р. Липером на вокзале перед высылкой из Англии. (Из открытых источников)

Однако при практическом проведении этого решения встретился ряд весьма серьезных трудностей. Локкарт был в Москве, я был в Лондоне, сношения железнодорожные, телеграфные, телефонные и всякие другие между обеими столицами в то время были если не совсем порваны, то, во всяком случае, крайне осложнены. Устроить при таких условиях переход советской границы Локкартом и английской границы мною в один и тот же день и час было просто невозможно. В конечном счете вся операция обмена уперлась в вопрос, кто должен первым перейти границу: я или Локкарт? В течение долгого времени мы никак не могли договориться. Тогда я сделал МИД такое предложение: я выеду из Англии первый, но не поеду сразу в Советскую Россию, а останусь в Христиании (ныне Осло) и буду в Норвегии дожидаться выезда Локкарта из Советской России. С тяжелым сердцем Бальфур в конце концов принял мое предложение»[191].

Освобожденному 16 сентября Литвинову предстояло поездом отправиться из Лондона в Абердин, сесть там на пароход и в сопровождении двух миноносцев отплыть в Берген. Британское правительство «любезно» оплатило проезд не только ему, но и еще 30 с лишним русским революционерам, включая работников «народного посольства», – под шумок от них тоже решили избавиться. Жену с двумя маленькими детьми пришлось оставить в Лондоне. До Абердина его провожали Липер и норвежский вице-консул Серен-сен. Прибыв из Бергена в норвежскую столицу Осло (многие по привычке называли этот город прежним именем Христиания), он явился в местное МИД, где ему заявили, что он может выехать из страны хоть завтра – здесь большевиков тоже не жаждали видеть. Однако он решил выполнить договоренность с Форин-офисом и ждать освобождения Локкарта в Осло, где его, возможно, приютил сводный брат Исаак Финкельштейн.

Локкарт пересек границу с Финляндией 4 октября, но Литвинов, похоже, не торопился на родину – сперва он завернул в Стокгольм, где несколько дней общался с советским полпредом Воровским, потом сел на шведский пароход и отплыл в Петроград. По пути судно сделало остановку в Хельсинки, где после кровавого подавления восстания финских и русских большевиков к советским представителям относились крайне настороженно. Литвинова сняли с парохода и увезли для «разбирательства» в полицию, но он решительно пригрозил вмешательством Англии, якобы требовавшей его доставки к месту назначения. Вероятно, лорд Бальфур только вздохнул бы с облегчением, если бы финны пустили красному полпреду пулю в затылок, но ссылка на него помогла – Литвинова отпустили, посадив на другой пароход.

Часто пишут, что он прибыл в Советскую Россию 11 октября, как утверждается в сборнике статей Чичерина. На самом деле это случилось позже, о чем говорит заметка в «Правде» от 26 октября «Прибытие послов Российской Республики из Англии»: «Вчера приехали в Петроград и остановились в доме Рабоче-Крестьянской Красной Армии члены посольства Российской Республики в Англии. Тов. Литвинов задержался в пути и приедет несколькими днями позже»[192]. После финского «гостеприимства» бывший полпред ступил на советский берег в самом конце октября и накануне годовщины революции появился в Москве – новой столице новой страны.