О своем опыте руководства газетой Литвинов оставил небольшой мемуарный отрывок, в котором писал: «Нелегальный подпольщик в роли фактического издателя большой ежедневной газеты – положение, не лишенное пикантности. В прошлом я имел отношение к подпольным печатным станкам, заведовал также экспедицией и типографией «Искры» в Женеве. Соблазнительно было приложить руку к делу постановки первого легального социал-демократического органа, и я предложение Красина принял. То же предложение было за несколько дней до этого сделано И.Э. Гуковскому[107], но дело у него как-то не клеилось, поэтому решено было его назначить секретарем редакции, а административно-издательскую часть поручить мне»[108].

Вникнув в ситуацию, он сразу же уехал в Москву, где жили тогда Горький и Андреева. Получив от них необходимые для издания деньги, Литвинов 22 октября вернулся в столицу, уже зная о поручении Ленина – выпустить первый номер газеты в ближайшее время. «Было заключено временное соглашение с типографией Народная польза» на Коломенской, помещение для конторы было снято на Невском, но ни мебели, ни штата служащих, ни экспедиции, ничего решительно не было приготовлено. Пришлось наскоро купить мебель, привлечь из районов основной кадр сотрудников, а экспедицию поручить партийному переплетчику Каплану, который, к сожалению, не справился с этим поручением. <…> Администрация была составлена из Л.Б. Красина, Гуковского и меня. Петербургскими рабочими и широкой публикой выход первого номера первой легальной социал-демократической газеты ожидался с большим нетерпением. Это нетерпение еще увеличилось, когда стало известно, что с первым номером будет разослано бесплатное приложение – Программа партии. С раннего утра контора на Невском стала осаждаться народом. Типография работала чрезвычайно медленно и за ночь успела выпустить всего около 15 000 экземпляров, которые были буквально вырваны из рук курьеров при доставке их в контору»[109].

Первый номер газеты «Новая жизнь». 27 октября 1905 г.

«Новая жизнь» пользовалась большим успехом – ведь это была первая массовая социал-демократическая газета в России. Сегодня ее содержание кажется довольно скучным, хотя там печатались и рекламные объявления, и литературные обзоры, и даже стихи – не зря в редакцию входили модные поэты. Свои материалы регулярно публиковал созданный 13 октября Петербургский Совет рабочих депутатов, который возглавляли прибывшие из-за границы Лев Троцкий и Александр Гельфанд-Парвус. Литвинову приходилось работать, как он пишет, «по 24 часа в сутки», и все равно все желающие, особенно в провинции, получить газету не могли. Положением воспользовались спекулянты, продававшие газету по рублю.

8 ноября в Петербург – тоже под чужой фамилией – прибыл Ленин, сразу взявший руководство газетой на себя: «Владимир Ильич не мог мириться с тем влиянием, которое пыталась проводить в газете группа Минского, пользуясь своим формальным правом собственности на газету. Владимир Ильич поставил вопрос ребром, и редакция целиком перешла в руки ЦК. Владимир Ильич с тех пор принимал самое деятельное участие в газете, и частенько я видел его во втором и третьем часу ночи в типографии просматривающим последние корректуры своих статей»[110].

Читатели радовались недолго – 2 декабря в «Новой жизни» был напечатан написанный Парвусом «Финансовый манифест», призывавший читателей забирать деньги из банков и сберегательных касс, чтобы подорвать финансовую систему империи. Это привело на следующий день не только к закрытию газеты, но и к аресту большинства членов Петербургского Совета. Царская власть, уставшая от разгула демократии, показала зубы, но Литвинов успел, вопреки приказу о закрытии, выпустить последний 27-й номер и разослать его подписчикам. Он пишет: «Контора на Невском продолжала еще работать некоторое время для ликвидации дел. Когда я явился раз в контору, швейцар шепнул мне на ухо, что меня желает видеть какой-то сыщик. На мой вопрос, что сыщику угодно от меня, швейцар ответил, что он хотел справиться, работают ли у нас в качестве сотрудников лица, отмеченные им в оставленной швейцару записке. Взглянув на записку, я прочитал свою настоящую фамилию, настоящую фамилию нелегальной сотрудницы Мышь (Лалаянц), а также фамилию моего секретаря Е.Т. Смиттен. Охранке, по-видимому, до самого конца не удалось расшифровать меня, и она собиралась у меня же справиться обо мне самом. Я решил не испытывать больше судьбу, отправился в свой кабинет, собрал все необходимые бумаги и черным ходом вышел на улицу, чтобы больше в этом здании не появляться. Через несколько дней я покинул Петербург»[111].

Охранка действительно далеко не сразу установила, что Людвиг Ниц – это Литвинов. Только 4 января 1906 года, когда газета была уже закрыта, Департамент полиции направил в Петербургское охранное отделение секретный циркуляр, где сообщалось, что «Макс Валлах в настоящее время прибыл в Петербург, где занимается в редакции газеты «Наша (так в тексте. – В.Э.) жизнь» и предписывалось «обратить внимание на деятельность и сношения названного Валлаха и о последующем уведомить»[112]. Однако «названный Валлах» в феврале благополучно выехал за пределы империи и обратился в ЦК за новым заданием. Сперва ему предложили сопровождать Горького и Андрееву в упомянутой поездке в США в роли партийного координатора и заодно охранника. Подумав, он отказался – надолго покинуть Россию в разгар революции казалось ему дезертирством. В итоге с Горьким поехал соратник Красина по большевистской Боевой группе Николай Буренин. Литвинов же вернулся к прежней роли «водворителя оружия».

В марте 1906 года в Париже, на улице Пор-Рояль, 85, открылась контора некоего русского эмигранта Лелькова, занятого поставками из России каких-то непонятных товаров. Узнавшая об этом охранка далеко не сразу выяснила, что подлинным владельцем фирмы был Литвинов, а целью его являлась закупка оружия. Для этого Красин мобилизовал все заграничные связи большевиков – например, своего давнего знакомого Бориса Стомонякова[113], жившего в Бельгии. Эта страна славилась как высоким качеством производимого огнестрельного оружия, так и готовностью сбывать его кому угодно без особых вопросов. Всего за год Национальный оружейный завод в Герстале под Льежем вдвое увеличил производство браунингов – этот маленький «дамский» пистолет, который было легко прятать, был самым популярным у русских боевиков. Массово закупались также винтовки, патроны, бикфордов шнур и запалы для самодельных бомб. Посредниками в сделках выступали почтенные бельгийские социалисты Луи де Брукер и Камиль Гюйсманс, получавшие, как можно догадаться, свой процент.

При помощи того же Стомонякова Литвинову удалось заказать на немецких заводах в Гамбурге и Карлсруэ несколько тысяч винтовок системы Маузера и Манлихера и патроны к ним. Что касается пулеметов, то самыми портативными и относительно дешевыми тогда были датские, и «Лельков» обратился в министерство обороны этой страны. Понятно, что там не продали бы пулеметы сомнительному русскому эмигранту, поэтому запрос был сделан от имени Республики Эквадор. Для встречи с датским офицером, доставившим образцы пулеметов, Литвинов раздобыл пышный мундир с «эквадорскими» орденами. Беседа на ломаном французском языке вполне удовлетворила датчанина, и он уехал, получив задаток. После этого наш герой еще не раз пользовался подобным маскарадом. Однажды в Карлсруэ, закупая патроны для винтовок Маузера, он даже столкнулся с приемочной комиссией русского правительства и вместе с ней поехал на стрельбище: «Они дали мне весьма ценные, авторитетные указания при испытаниях патронов, благодаря чему несколько ящиков патронов мною были забракованы»[114]. После испытаний «эквадорец» отправился в пивную с русскими офицерами и дружески пообщался с ними, восклицая: «Рюсс карош!»

За передвижениями Литвинова бдительно следили зарубежные агенты охранки во главе с тем же энергичным Гартингом. Еще до его приезда в Париж, 9 марта 1906 года, в основанной на их донесениях справке сообщалось: «Недавно в Берлине был проездом из Петербурга известный социал-демократ Меер Валлах, он же Литвинов, Феликс и Папаша. Ему поручено произвести немедленно закупку оружия в крупных размерах и, кроме того, устроить на ближайшее время доставку оружия в Россию (револьверов, патронов, ружей, пулеметов и т. д.). На помощь ему приехал также социал-демократ, известный под кличками Герман и Виктор, из Гельсингфорса, на днях приедет также известный Петр Гермогенович Смидович, он же Василий Иванович Червинский и Матрена[115]. Последнему поручается устроиться в наиболее подходящем порту для отправки оружия. <…> Валлах ездил из Берлина в Карлсруэ для свидания со своим братом[116] и чтобы побывать на фабрике Бергмана, где выполняется заказ пулеметов и карабинов. В настоящее время Валлах находится в Париже, который будет центром для заведования делом оружия. Денежные же средства будут сосредоточиваться в Берлине. На этой неделе ожидают там присылки из Петербурга 35 000 руб.»[117].

23 марта Гартинг отправил в столицу перехваченное письмо Литвинова из Берлина, где говорилось: «Дорогие друзья! Постараюсь ответить на интересующие вас вопросы:

1) Немцы уделили нам 10 000 марок и передали их одному товарищу (Kohn), которого Дейч назначил уполномоченным. Деньги эти на днях будут вручены Аб-ву (Абрамову). <…> По слухам, сообщенным даже в Vоrwarts, в международном бюро имеется для нас 700 000 марок»[118]. Деньги, о которых идет речь, были собраны в Германии и передавались Льву Дейчу, члену Международного социалистического бюро от России, через немецкого социал-демократа Людвига Кона. Впрочем, надежды на щедрость немцев быстро развеялись, о чем Литвинов пишет далее:

Донесения А. Гартинга в Департамент полиции о революционной деятельности М. Валлаха-Литвинова. (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 235. Д. 219. Л. 2, 5об.)

«Материальный успех у немцев неважный. Объясняют это невозможностью обдирать немцев вообще, враждебным к нам настроением буржуазии, а отчасти отсутствием опытного секретаря-обдиралы. Все же ему (Горькому. – В.Э.) удалось познакомиться с некоторыми финансистами, а это позволяет питать еще некоторые надежды на Берлин. Каутский, Бебель и др. буквально очарованы им. <…> Инженера здесь не застал. Ему пришлось бежать отсюда, так как старое дело с американским товаром приняло скверный оборот…»[119]

10 апреля Гартинг сообщил, что в Берлин Мееру Валлаху доставлено 20 тысяч рублей, собранных в России на покупку оружия. 15 мая пришло новое сообщение – о том, что Валлах ездил в Марсель для отправки груза оружия, купленного на 196 тысяч рублей, которые были «украдены социал-демократами на Кавказе». В сообщении также говорилось, что снаряженные Валлахом пароходы с оружием отправляются в Батум и вдобавок Валлах «занят организацией провоза оружия из Гамбурга в Либаву, причем в этом деле ему помогают члены «Латышской революционной группы», посылающие все время из северогерманских портов в Прибалтийский край небольшие транспорты оружия»[120]. Охранке стало известно, что к тому времени член ЦК, «известный в среде единомышленников под именем Никитича», переслал Литвинову в Париж 100 тысяч рублей на покупку оружия. Однако в то время так и не удалось выяснить, что Никитич и уважаемый петербургский инженер Красин – одно и то же лицо. Зато удалось установить личность Инженера – большевика Людвига Мартенса[121], возглавлявшего филиал литвиновской фирмы в Цюрихе. Он пытался изобрести для нужд подполья пулемет собственной конструкции, но это никак не удавалось. Тогда Литвинов поручил ему собирать пулеметы из купленных в разных странах деталей.

Когда закупка орудия была налажена, на повестку дня встала не менее важная задача – его доставка в Россию. В одной из справок Гартинг сообщал: «Пути доставки оружия в Империю намечаются: 1) через Финляндию пароходами, 2) через Америку, 3) через Германию и 4) морем в Одессу. Больше всего возлагают надежд на первый путь, но ввиду слухов, что там увеличивают число войск, надеются на Америку, где хотят закупить оружие и устроить путь через Америку – Японию – Сибирь. С этой целью Герману (Н. Буренин. – В.Э.) поручено сопровождать Горького во время его поездки в Америку. На Германию рассчитывают менее всего, так как в самой России по железной дороге от границы считают почти невозможным провозить что-либо, тем не менее будут пытаться пользоваться этой границей при помощи контрабандистов»[122].

Однако Литвинов, объехав все порты Европы, выбрал другой вариант – везти оружие на Кавказ через болгарский порт Варну. Для переговоров об этом он 19 июля прибыл в Софию, о чем писал своей связной Рахили Дудовской: «Привет! Только что прибыл в столицу братушек. Полицейские, жандармы и офицеры в русской форме, на границах проверка паспортов. Мостовая ухабистая, членовредительная. Словом – русская цивилизация. Минутами кажется, что гуляю по Смоленску, Пскову и т. п. Всюду родная картина, приправленная некоторыми восточными мотивами. Еще никого не видел здесь, поэтому не знаю, сколько проторчу здесь»[123].

Знакомый по транспортировке «Искры» социалист Бакалов свел его с македонскими революционерами – отчаянными людьми, готовыми за хороший куш помочь русским товарищам. Однако ввоз в страну оружия и его погрузка на корабль были невозможны без санкции болгарских властей. Узнав, что в Париж отправился с визитом военный министр Михаил Савов, Литвинов подстерег его там. Разрешение Савова, имевшего репутацию коррупционера, было получено с помощью крупной суммы денег и обещания, что оружие будет отправлено армянским боевикам для борьбы против турок – давних врагов болгар. Теперь Литвинову нужно было решить проблему с кораблем: «Я решил купить собственное суденышко и вызвать для него надежную команду из России. И мне действительно удалось купить в Фиуме за сравнительно небольшую плату в 30 тысяч франков небольшую яхту, сделавшую переход из Америки в Европу и по своей вместимости вполне годившуюся для наших целей»[124].

В конце июля яхта «Зора» (в ряде источников ее называют «Зарой») вышла из Фиуме, нынешней хорватской Риеки, в Варну. Литвинов планировал отправить ее в Батум в августе, но тут случилась «заминка финансового характера». О ее причине говорит донесение одного из агентов Гартинга от 11 сентября: «Литвинов сейчас тут. У него вышло с ЦК недоразумение. ЦК растратил 40 000 рублей и не хочет отдать. Поэтому Литвинов послал двух грузин в ЦК с требованием вернуть деньги, или грузины укокошат кого-нибудь из ЦК. Сами грузины рвут и мечут. Вероятно, что деньги они получат, но пока задержка»[125]. Дело в том, что в апреле 1906 года в Стокгольме без участия Литвинова прошел IV съезд РСДРП. В условиях угасания революции большевики попытались на нем примириться с меньшевиками и в новом ЦК уступили им большинство мест. После этого меньшевики сразу же предъявили претензии на партийную кассу, которая в то время пополнялась в основном за счет «эксов», или грабежей, которые совершали в разных регионах (прежде всего на Кавказе) боевики, получавшие оружие от большевистской Боевой группы. Меньшевики потребовали прекращения этой практики, а пока что сильно урезали расходы как на Боевую группу, так и на закупку оружия за границей.

Литвинов описал ситуацию так: «До Стокгольмского съезда мои финансовые требования удовлетворялись т. Никитичем без всяких задержек, и я в свою очередь имел возможность оплачивать счета, скрепляя свое положение и доверие к себе со стороны коммерсантов, с которыми мне приходилось иметь дело. С переходом же ЦК в руки меньшевиков в пересылке денег наступили серьезные перебои. На телеграммы и письма в ЦК я подолгу не получал ответов, просьбы о денежной помощи оставались гласом вопиющего в пустыне. Я протестовал, ругался, указывал, что успех дела зависит от своевременной отправки оружия в спокойную погоду, до наступления осенних штормов в Черном море. Видя, что делу грозит несомненный крах и что письмами и телеграммами на меньшевистский ЦК не воздействуешь, я вынужден был отправиться в Петербург»[126].

О предстоящем визите Литвинова тут же сообщил Гартингу его агент – живший в Берлине русский врач Яков Житомирский, пользовавшийся полным доверием Ленина и знавший о всех планах большевиков. С его слов охранка знала, что неуловимый «организатор водворения оружия» прибудет на пограничную станцию Александро-во 10 октября с фальшивым паспортом дрезденского купца Густава Графа. Его не арестовали сразу, а организовали слежку «для выяснения связей», но это было организовано так топорно, что провокатор Житомирский в панике писал шефу: «Помилуйте, ведь я могу быть после такой вещи вполне провален. Представьте, что Литвинов подозревает меня… и все дело будет потеряно. И я подчеркиваю, что дело Литвинова, название и местонахождение парохода я мог бы 2–2 с половиной месяца тому назад знать, если бы мне не испортили. А сейчас приходится прямо опасаться за свою шкуру»[127].

Вдобавок опытнейшие полицейские агенты умудрились потерять Литвинова сначала в Вильно, а потом и в Петербурге. Две недели его искали в разных городах империи, и только 24 октября особый отдел петербургской охранки доложил наконец вице-директору Департамента полиции Александру Васильеву, что Литвинов провел в столице всего несколько дней, после чего выехал через Финляндию в Европу. Ему удалось вырвать у меньшевиков значительную сумму на покупку оружия и спокойно перевезти ее через границу – обыскивать «дрезденского купца» никто не стал. С этими деньгами он поспешил в Варну, где пришвартовалась «Зора». Неподалеку, на складе, хранились 2000 винтовок и 650 тысяч патронов. Литвинов сразу понял, что время упущено – на Черное море пришли осенние штормы. Но делать было нечего: «Пришлось наскоро произвести погрузку, хотя присланная из Одессы команда большого доверия мне не внушала. Думать о замене малонадежного капитана другим товарищем не приходилось. Я возлагал надежду главным образом на своих собственных сотрудников, посаженных мною на судно, среди которых такой испытанный революционер, как Камо»[128].

Камо (Симон Тер-Петросян). Фото из полицейского дела. (Из открытых источников)

Легендарный Камо, он же Симон Тер-Петросян (1882–1922), давно работал с Боевой группой Красина и с весны 1906-го помогал Литвинову в закупке оружия. Теперь он возглавил отряд кавказских боевиков, который должен был довезти оружие до Батума, тайно выгрузить его там и спрятать. Капитаном яхты стал бывший участник восстания на броненосце «Потемкин» Афанасий Каютин (Каютенко). Литвинов продолжает: «С облегченным сердцем я смотрел с берега на удаляющуюся яхту, и мне мерещилось уже полное осуществление революционного предприятия, над которым я работал десять месяцев. Увы! Через три дня я узнал в Софии, что из-за шторма, а может быть, из-за неопытности капитана яхта села на мель недалеко от румынского берега, команда разбежалась, рискуя попасть в руки румынской полиции, а оружие растащено румынскими рыбаками»[129].

Литвинов сразу поспешил в Бухарест с паспортом на имя Николая Маркова, чтобы попытаться как-нибудь – быть может, опять с помощью взяток – спасти хотя бы часть оружия. Поселившись у товарища по партии Христиана Раковского[130], он пытался получить информацию у властей, но те молчали. Только потом стало известно, что оружие с «Зоры» досталось не рыбакам, а румынской армии. Не падая духом, Литвинов выехал в Берлин, а оттуда в Париж, где продолжил закупку оружия. Вероятно, с ним там жила Фрида Ямпольская, приехавшая из России в конце 1905 года, хотя его постоянные разъезды мешали им создать хоть какое-то подобие семьи. Камо тем временем вернулся в Тифлис, где в своих налетах тесно сотрудничал как с Боевой группой, так и с жившим в том же Тифлисе Сталиным.

Через знакомого, работавшего в местном отделении Госбанка, Сталин узнал, что в июне в банк будет доставлена крупная сумма – не менее миллиона рублей. После этого большевики начали разработку операции по похищению денег. Некоторые авторы утверждают, что в конце апреля 1907 года Ленин, Красин, Богданов, Сталин и Литвинов на встрече в Берлине утвердили план этой операции, но трое первых в то время жили в Куоккале близ Петербурга и за границу не выезжали. Если такая встреча и была, то в ней участвовали Сталин, Камо и Литвинов как человек, отвечающий за закупки оружия.

О результатах все трое могли доложить Ленину и Красину в Лондоне, где в мае состоялся V съезд партии. Вначале его планировали провести в Копенгагене, но Дания под нажимом царского правительства отказала социал-демократам, как и Швеция. Пришлось перебираться в Англию, что вернуло партию к вечной проблеме нехватки денег. Из необходимых 2000 фунтов только 300 компенсировали немецкие товарищи, но в итоге оставшуюся сумму ссудил британский промышленник Джозеф Фелс – сын еврейских иммигрантов из Польши. Его уговорил сделать это уже упомянутый Федор Роштейн, хотя Литвинов в воспоминаниях приписывал эту заслугу себе (ссуду Фелсу вернули только после революции по личному указанию Ленина). Но денег все равно было в обрез, и делегаты жили крайне стесненно. Литвинов и Сталин первые несколько ночей провели в дешевой ночлежке на Филдгейт-стрит в Ист-Энде, а потом разъехались по менее отвратительным, но все равно убогим комнаткам.

Сообщение о съезде большевиков в Лондоне. (Из газеты «Дейли миррор» за 15 мая 1907 г.)

Вероятно, тогдашние впечатления Литвинова в Лондоне были такими же, как у его друга Майского, попавшего в город позже: «Я шел длинными скучными улицами, слабо освещенными подслеповатыми газовыми фонарями… Я переходил безлюдные мосты, под которыми смутно поблескивали черные затененные воды. Я видел «чрево Лондона»… Я слышал крики проституток и наглый смех их пьяных спутников. Я натыкался на тела бездомных нищих, спящих на ступенях закрытых церквей»[131]. Британский писатель С. Себаг-Монтефиоре со ссылкой на Татьяну Литвинову передает рассказ ее отца о том, как в первые дни Сталин, не знавший ни слова по-английски, сцепился в пабе с пьяными матросами. Его выручил Литвинов. который помог отбиться от нападавших и позже утверждал, что только из-за этого Сталин его пощадил. Вождь будто бы говорил ему: «Я не забыл того случая в Лондоне»[132]. Эта история приводится и в поддельных «Записках для дневника» – возможно, она случилась на самом деле и Литвинов после рассказывал о ней не только дочери, но и другим собеседникам.

На самом съезде, открывшемся 13 мая в церкви Братства на Саутгейт-роуд, Литвинов не входил в число 343 делегатов – он был всего лишь гостем съезда, что подчеркивало его по-прежнему невысокий партийный статус. Большинство, вопреки их названию, оказалось у меньшевиков, и они навязали съезду резолюцию о запрещении «эксов» и роспуске боевых дружин. При этом их праведный гнев вызвало не столько то, что большевики пользуются награбленным, сколько то, что они при этом не делятся с товарищами. Для расследования таких случаев и возвращения денег в казну партии была создана комиссия во главе с меньшевиком Георгием Чичериным – так Литвинов впервые увидел человека, ставшего позже его начальником в Наркоминделе. Избранный на съезде ЦК тоже оказался под контролем меньшевиков – в нем впервые не оказалось никого из большевистских лидеров. Из-за бурных споров съезд затянулся и закрылся 1 июня по самой банальной причине – закончились деньги. Взбешенный Ленин не собирался подчиняться меньшевистскому диктату – он перенес работу в созданный еще после предыдущего съезда Большевистский центр, фактически параллельный ЦК.

Сталин и Камо в свою очередь спокойно продолжили подготовку ограбления в Тифлисе. 13 июня боевики средь бела дня напали на дилижанс, перевозивший деньги, в самом центре города – на площади Эриванского (ныне Свободы). Закидав дилижанс и сопровождавших его казаков бомбами, грабители во главе с Камо, переодетым кавалерийским офицером, схватили мешки с деньгами и благополучно скрылись. Точная сумма похищенного неизвестна – какая-то часть прилипла к рукам любивших красивую жизнь абреков. Около 240 тысяч рублей Камо в июле привез в Петербург, а потом в Куоккалу к Красину. Там и выяснилось, что две трети денег составляли крупные 500-рублевые купюры, номера которых были известны властям. Обменять их можно было только в Европе, и в августе Камо попытался сделать это, взяв с собою часть денег. Приехав в Берлин под фамилией Мирский, он пришел к большевистскому связному – уже известному нам Якову Житомирскому, который вскоре выдал его полиции. Чтобы избежать отправки в Россию, хитрый боевик симулировал сумасшествие, да так успешно, что его не смогли раскусить самые опытные немецкие врачи.

Ходили (и до сих пор ходят) слухи, что в тифлисском ограблении лично участвовали Сталин и Литвинов. Если первый находился в Тифлисе и вполне мог наблюдать за происходившим со стороны, то второй был в это время далеко. В начале июня он приехал в Берлин с паспортом на имя Гольденштейна, но узнавший об этом Житомирский выдал и его прусской полиции. Неделю Литвинов провел в одной из городских тюрем – по его воспоминаниям, «самой гнусной и грязной» из всех, где ему пришлось сидеть. Подняв связи среди немецких социал-демократов, большевики смогли добиться его освобождения, и в день злополучного «экса» или накануне он выехал в Париж.

В августе он тем не менее смог – уже с другим паспортом – отправиться в Штутгарт на конгресс II Интернационала в качестве секретаря большевистской делегации, которую возглавлял Ленин. Это позволило ему укрепить отношения с вождем, которому тогда остро требовались преданные кадры. Революция в России окончательно потерпела поражение, что зафиксировал разгон властью оппозиционной Государственной Думы в июне 1907-го. От социал-демократов, как и от других революционных партий, отшатнулось большинство сторонников. Решительные меры премьера Столыпина загнали всех активных революционеров в тюрьму или эмиграцию. Для выработки курса партии в этих условиях на ноябрь была намечена Третья общероссийская конференция РСДРП в Гельсингфорсе. В целях ее подготовки Литвинов вместе с Богдановым отправился в турне по партийным организациям Поволжья.

Директор Департамента полиции М. Трусевич 2 ноября 1907 года разослал «молнию» во все отделения охранки, предписывая немедленно задержать Литвинова. В телеграмме содержались следующие приметы: «Лет 35, среднего роста, очень плотный, полное лицо, светлые глаза, рыжие волосы и подстриженные усы, носит очки или пенсне, производит впечатление артиста, может, если позволяет обстановка города, носить хорошее платье. Старая, не совсем удачная карточка разослана. Предпримите самые энергичные розыски по описанным приметам постановкою наблюдения за большевиками, а также на вокзалах и, если есть, пристанях, безусловно арестуйте, примите меры против побега и отправьте сильным караулом в Петербург, начальнику охранного отделения»[133]. Однако неуловимый большевик снова ушел от охотников. 14 ноября Гартинг сообщил из Парижа, что «через Финляндию в конце минувшей недели в Гамбург прибыл Меер Валлах».

Вероятно, главной целью Литвинова в этой поездке была Куоккала, где хранились заветные 500-рублевки – партия поручила ему после ареста Камо организовать их размен в Европе. Правда, некоторые авторы пишут, что купюры были переданы Литвинову за границей – например, по версии Б. Николаевского, большевик Мартын Лядов вывез их из Куоккалы в подкладке жилета, куда их зашили жены Ленина и Богданова. Но не исключено, что Литвинов сам приехал за ними на дачу Красина. Об этом пишет друг последнего, писатель Виктор Окс – как все красинские друзья, он не любил нашего героя и намекал, что тот привел за собой полицейский «хвост», чем едва не погубил хозяина дачи. В любом случае деньги были благополучно вывезены на Запад, и Литвинов занялся организацией их размена.

Размен таких банкнот достоинством 500 рублей стал причиной ареста Литвинова в Париже

По плану Ленина и Красина, размен должны были осуществить в нескольких странах одновременно (8 января), чтобы возможный провал в одном месте не повлиял на остальные. Привезенные в Париж 100 тысяч рублей хранились в Париже на квартире эмигрантки Варвары Писаревой; Литвинов собирался развезти их по разным городам и раздать исполнителям, чтобы каждый разменивал не больше 10–15 купюр. Самую большую сумму – 55 тысяч – Литвинов собирался разменять сам вместе с Фридой Ямпольской. Вероятно, они уже не жили вместе (да и жили ли вообще?). Фрида, предпочитавшая за границей называть себя Фанни, уже забыла юношеское бунтарство, ее тяготила полунищая жизнь на чужбине, но она согласилась еще раз помочь старому другу. Они должны были разменять 30 тысяч в Париже, а с оставшимися в тот же день выехать в Лондон. В Стокгольме разменом должен был заняться знакомый Литвинова по Риге Ян Мастерс, в Женеве – будущий нарком здравоохранения Николай Семашко. В Мюнхен для этого послали целую делегацию – жену Зиновьева Сарру Равич и армянских большевиков Константина Заряна и Армена Бекзадяна (их Литвинов знал по операции с «Зорой»). В Нью-Йорк отправился Александр Богданов с неизвестной спутницей.

План был весьма хитроумным и не предусматривал одного – что о нем во всех подробностях знал Житомирский, которому был доверен размен купюр в Берлине. Агентам охранки поручили «вести» всех будущих участников операции, в первую очередь Литвинова. Позже Гартинг доносил в Петербург: «Несмотря на самые тщательные меры со стороны агентуры, представлялось крайне затруднительным уследить за Валлахом, отличающимся крайней конспиративностью, к тому же самые близкие к нему люди не были точно осведомлены о его планах, так как он их ежедневно менял и никого в детали не посвящал, к тому же место хранения этих денег, несмотря на близость к Валлаху, не представлялось возможным установить»[134]. Тогда Гартинг обратился за помощью к русскому послу в Париже, который направил официальный запрос префекту об аресте соучастника ограбления. Однако тот решил сперва установить слежку у его дома, которую многоопытный Литвинов тут же заметил – позже он даже утверждал, скорее всего в шутку, что обнаружил шпика у себя под кроватью. Наскоро собравшись, он вышел через черный ход и укрылся в другом районе Парижа, то же сделала и Ямпольская.

Они решили покинуть город и вечером 4 января приехали на вокзал Гар-дю-Нор, чтобы добраться до побережья и уплыть в Англию. Однако на всех парижских вокзалах с утра дежурили полицейские с фотографиями беглецов, и их тут же арестовали. Литвинова отвезли в тюрьму Санте, а Ямпольскую – в Сен-Лазар, куда обычно отправляли женщин. На следующее утро французские газеты вышли с громкими заголовками, вскоре перепечатанными многими мировыми СМИ. Например, «Нью-Йорк таймс», переврав все, что можно, писала: «Русские студенты, мужчина и женщина, арестованы в Париже по подозрению во многих политических преступлениях, включая ограбление банка в Тифлисе. Они жили в Латинском квартале, и их квартира использовалась для собраний революционеров. Полиция предполагает, что задержанные могут быть причастны к нескольким убийствам»[135].

Торжествующий Гартинг доносил в Петербург: «Из частных бесед мне известно, что премьер-министр Клемансо в данное время в принципе ничего не будет иметь против экстрадиции Валлаха. Судебный следователь, ведущий это дело, с приятелем которого я имел случай говорить, вполне расположен к России и готов сделать все возможное»[136]. Премьер, твердо настроенный на союз с Россией, и правда был готов пойти ей навстречу и выдать арестованного, но нашлись и те, кто выступил против. Министр юстиции, видный политик Аристид Бриан, указал, что невозможно доказать как причастность Литвинова к ограблению банка, так и его намерение разменять злополучные купюры. Правда, к тому времени все остальные участники размена тоже были арестованы по наводке Житомирского; спутница Богданова, по сообщению той же «Нью-Йорк таймс», пыталась при этом проглотить злополучные купюры, но подавилась.

Однако их связь с Литвиновым тоже никто не мог доказать. Важно и то, что во время скитаний по Парижу Литвинов и его спутница смогли избавиться от большей части компрометирующих их банкнот, оставив лишь четыре – чтобы не умереть с голоду в Англии.

Гартинг, явно приунывший, 16 января доносил начальству: «Что касается арестованного в Париже Меера Валлаха, то представителем министерства внутренних дел сообщены были все сведения о нем французскому правительству, которое, однако, вопреки энергичной деятельности парижской полиции, признало для себя целесообразным сделать распоряжение об освобождении Валлаха из-под стражи»[137]. А тут еще 19 января лидер левых социалистов Жан Жорес обратился в газете «Юманите» к правительству с требованием немедленно освободить обоих арестованных. Нелюбовь к царскому правительству и сочувствие к революционерам были широко распространены во французском обществе, и власти пришлось это учитывать. Уже 21 января чиновники префектуры привезли в тюрьмы Санте и Сен-Лазар распоряжение об освобождении месье Литвинова и мадемуазель Ямпольской и их высылке из Франции.

Литвинов удивился, узнав, что его подруга (некоторые авторы даже называют ее гражданской женой), не посоветовавшись с ним, пожелала выехать в Бельгию. На этом их роман завершился, а уже через год Фанни-Фрида вернулась в Россию. Там она переводила медицинскую литературу, а после революции работала в Ленинграде глазным врачом. Замуж она так и не вышла и жила с семьей своей сестры Ревекки Шницер. Ее дальнейшая судьба неизвестна, но дотошные краеведы нашли в Нижнем Новгороде могилу некоей Фриды Юльевны Ямпольской (1893–1973). Возможно, это редкое сочетание имени и фамилии относилось именно к спутнице Литвинова, но ее дата рождения отличается от подлинной на 12 лет, и речь может идти о простом совпадении.

Что касается самого Литвинова, то он при освобождении заявил, что хочет выехать в Англию, но не может, поскольку не имеет денег на дорогу и должен их заработать. Французский закон предусматривал такую возможность, но у желания была и другая причина. У нашего героя отсутствовали документы на фамилию Литвинов, которую он назвал при аресте, а поддельный паспорт он выбросил вместе с деньгами или оставил в руках полиции. Ему требовалось добыть не только деньги, но и новые документы, иначе на английском берегу его вполне могла ждать высылка обратно. По словам З. Шейниса, «Литвинов устроился на работу в сапожную мастерскую, две недели чинил туфли и ботинки парижанам, заработал кое-какую сумму и даже успел сделать себе в частной клинике небольшую хирургическую операцию»[138]. Попутно он сумел раздобыть – возможно, у своего жившего в Германии брата – тот самый паспорт на имя Давида Финкельштейна, с которым 3 февраля 1908 года сошел на берег в Дувре.

Почему он решил отправиться именно в Англию? Из тех стран, с которыми он был знаком, Франция и Германия были для него закрыты, как, естественно, и Россия. Конечно, оставалась Швейцария, где после подавления революции обосновалась большая русская колония. Литвинов мог вернуться к прежней жизни революционера в изгнании, но ему до смерти надоели мелкие эмигрантские дрязги и вечные споры на темы «что делать» и «кто виноват». Он привык к активности, невозможной в маленькой стране, где эмигранты были изолированы от местного общества. В Англии все было иначе – приезжие там могли добиться успеха независимо от происхождения. Ему было уже за тридцать, он не имел ни дома, ни семьи, ни работы, и Англия казалась лучшим местом, чтобы начать жизнь сначала.

Нечто подобное случилось и с его товарищем (но не другом) Красиным. В марте он был арестован в Финляндии, но смог освободиться и покинул империю. Разругавшись с Лениным и другими большевиками, он уехал от них в Германию, где занял высокий пост в компании «Сименс-Шуккерт». О революции он надолго забыл, о прежних товарищах отзывался с нескрываемым раздражением. Понадобилось множество событий, радикально изменивших судьбу России, чтобы Красин и Литвинов снова оказались в одной стране и одной партии, вернувшись к прежнему общему делу – разрушению прежней жизни и строительству новой.