Хотя в 1941 году США и Англия, как и желал Литвинов, стали наконец союзниками СССР, добиться от них реальной помощи было не так просто. Поставки вооружений и других товаров из Штатов начались сразу после Московской конференции. Советский Союз был подключен к программе ленд-лиза, уже действующей для Англии, а позже распространенной на другие государства. Всего в 1941–1945 годах по этой программе Англия получила помощи на 31,4 млрд долларов, СССР – на 11,3 млрд, Франция – на 3,2 млрд, Китай – на 1,6 млрд. О вкладе этой помощи в Победу историки до сих пор спорят, но в годы войны советские лидеры оценивали ее весьма высоко. Большую роль в ее выделении сыграли американские политики и общественные деятели, благожелательно настроенные к СССР. Один из них, бывший посол Дж. Дэвис, 10 октября 1941 года заявил: «России должна быть предоставлена любая возможная помощь, и сделать это необходимо в самые кратчайшие сроки».

Но одно дело – помогать деньгами, а другое – посылать своих солдат умирать за океан, к чему американцы тогда еще не привыкли. Убедить их в необходимости открытия второго фронта в Европе и должен был Литвинов, который 12 ноября вылетел из Куйбышева с женой и Петровой на американском «дугласе». В кабине был установлен пулемет на случай встречи с немцами. С ними летели также посол США Штейнгард, английский военный атташе Монктон и отозванный на родину посол Ирана в Москве Мохаммед Саед. Совершили посадку в Астрахани, потом в Баку, откуда 16-го вылетели в Тегеран. Там Литвинова принял молодой шах Мохаммед Реза Пехлеви, недавно пришедший к власти. Его прогермански настроенного отца свергли в результате совместной операции советских и британских войск. Несмотря на союзничество, англичане повели себя с советским гостем странно – сообщили ему неверное время вылета. Он опоздал на самолет в Багдад и должен был ждать следующего пять дней. В итоге дипломат пропал неизвестно куда, и в британском парламенте даже подали запрос по этому поводу. Оказалось, что Литвинов нанял частный рейс и прибыл на нем в Ирак, где три дня пребывал на британской военно-воздушной базе Хаббания, поражаясь умению англичан создать среди пустыни комфортные условия для жизни.

Удостоверение посла в США, выданное Литвинову 15 декабря 1941 г. (Из открытых источников)

Утром 24-го на английском гидросамолете он со спутницами вылетел в Карачи. Дальше – экзотические Калькутта, Рангун, Бангкок, Манила. В Таиланде ему встретились буддийские монахи, которые внезапно вскинули вверх кулаки и по-русски прокричали: «Да здравствует великий Советский Союз! Да здравствует героическая Красная Армия!» Оказалось, что это латыши, принявшие в Петрограде буддизм, а после революции вынужденные уехать за границу.

В этом тропическом раю тоже чувствовалось дыхание войны – уже в следующем году в руках японцев оказались и Бирма, и Филиппины, и Сингапур, командующий гарнизоном которого уверял Литвинова, что эта крепость неприступна. Оттуда 2 декабря путешественники прилетели на американский остров Гуам в Тихом океане, 4-го – на Мидуэй. Тем же вечером они оказались на Гавайях, где их поселили в лучшем отеле на курорте Вайкики. Дипломата поразила расслабленность американских военных, которых он «предупреждал о внезапной атаке японцев»[709]. Начальник гарнизона отмахнулся от назойливого гостя. До атаки на Перл-Харбор оставалось два дня…

Во время 20-часового перелета через Тихий океан Литвинов написал письмо детям: «Мои дорогие Мишук и Танюша… впечатлений набралось столько, что мы не могли «переварить» их. Ведь мы впервые видели пальмовые рощи, кокосовые пальмы, каучуковые и тростниковые плантации… Все же мы очень уставали от полетов, особенно над Тихим океаном, где мы ничего не видели под собой, кроме облаков и океана. Тошноты все время не было, но на большой высоте, 17 000 футов, мое сердце напоминало о себе. В последний вечер я чувствовал себя совершенно обессилевшим и приходилось сосать кислород»[710]. Здоровье его было неплохим для 65-летнего человека, но уже начало сдавать. Перед отъездом он жаловался на одышку и боль в ногах, и врач, которого он посетил, сомневался, сможет ли он пережить столь длинный путь. Но все обошлось, и 6 декабря самолет приземлился в Сан-Франциско. Его встречал первый советник посольства Анатолий Громыко, прибывший из Вашингтона. Об этом событии «Известия» сообщали наравне с фронтовыми сводками: «6 декабря Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в США тов. Литвинов по пути в Вашингтон прибыл в Сан-Франциско. Он был встречен представителями государственного департамента США, американской армии и флота и местных властей Сан-Франциско, а также представителями советского посольства и генерального консульства в Сан-Франциско.

Приезд тов. Литвинова вызвал в США огромный интерес. Его осаждают многочисленные корреспонденты, фотографы, кинооператоры. Через радиостанцию компании «Нэшнл бродкастинг» тов. Литвинов выступил с краткой речью, в которой приветствовал американский народ и подчеркнул решимость Советского Союза продолжать борьбу до полной победы»[711].

На завтраке в советском консульстве Громыко поднял тост за здоровье гостя: «Наше руководство посольством было незрелым.

Встреча Литвинова в Вашингтоне. 6 декабря 1941 г. (Из открытых источников)

Теперь мы получаем выдающегося руководителя». Литвинов удивился: «Перед отлетом из Москвы я был у товарища Сталина. Иосиф Виссарионович сказал мне, что линия, которую осуществлял мой предшественник Уманский, была правильной»[712]. Неизвестно, была ли эта сцена в реальности, но она вполне согласуется и с очевидной симпатией посла к Уманскому, и с неприязнью, которой к нему сразу воспылал Громыко.

Уже через пару часов Литвинов снова отправился в путь и вечером 6 декабря был в Вашингтоне. На аэродроме его встречала толпа, где были представители Госдепартамента, журналисты, бизнесмены, его знакомые, включая бывшего посла Дэвиса, и просто зеваки. Не тратя времени на дежурные улыбки и приветствия, дипломат взял микрофон и начал первую из десятков речей, произнесенных им за полтора года в Америке: «Первое мое посещение этой столицы состоялось в весьма важный момент. В настоящее время я прибыл в еще более важный период, когда решаются судьбы всех народов – всего человечества. Я знаю, с каким огромным интересом и сочувствием следит американский народ за событиями на Восточном фронте, и я заверяю американский народ, что Красная Армия и все Вооруженные Силы Советского Союза будут и в дальнейшем продолжать борьбу с гитлеровской Германией с теми же упорством и мужеством, которые вызвали одобрение и восхищение всего мира»[713].

Он прилетел не вовремя. Уже через несколько часов внимание американцев было приковано к страшным новостям с Гавайев, где японцы атаковали базу военно-морского флота. Литвинов тут же написал об этом в Москву: «Неожиданные задержки в Тегеране и Багдаде (по вине англичан), из-за которых я должен был отказаться от более короткого пути на Америку и повернуть на Восток, раздражали меня и даже огорчали, но зато нам повезло в Гонолулу… Если бы оставались там до среды, то сейчас подвергались бы бомбежке японцев или должны были бы повернуть обратно на Ирак. Через полтора дня после нашего отъезда из Гонолулу состоялась воздушная и морская атака японцев на этот город»[714].

В результате японской атаки на Перл-Харбор Тихоокеанский флот и авиация США понесли огромные потери, погибло около двух с половиной тысяч военнослужащих. Одновременно японцы совершили нападение на американские Филиппины и британскую Малайю, бомбили острова Гуам и Мидуэй, где совсем недавно побывал Литвинов. Рузвельт объявил войну Японии, но, несмотря на занятость, пригласил 8 декабря советского посла в Белый дом для вручения верительных грамот. В своей речи Литивнов выразил сочувствие американскому народу, но напомнил, что Советский Союз уже полгода подвергается еще более страшной и разрушительной агрессии. Несмотря на нападение Японии, он просил не забывать о борьбе с гитлеровской Германией – ее союзницей, которая ставит целью порабощение всех народов мира. Рузвельт в своем ответе сказал: «Мне представляется исключительно удачным, что в эти трагические дни, когда сохранение взаимопонимания и доверия между нашими двумя странами имеет столь жизненное значение не только для них самих, но также и для будущего всего человечества, Советское правительство сочло уместным послать в качестве своего представителя в Соединенные Штаты государственного деятеля, который уже занимал такой выдающийся пост в своей стране»[715].

После официальной церемонии Рузвельт побеседовал с новым послом наедине, уже без дипломатических церемоний, о чем Литвинов сообщал в НКИД: «Он сразу начал разговор с японского нападения, спрашивая, ожидаем ли мы объявления нам войны Японией. Я выразил сомнение с точки зрения интересов самой Японии, которой вряд ли выгодно теперь ввязаться в войну с нами. На вопрос президента, много ли дивизий мы сняли с Восточного фронта, я ответа не дал. <…> На мой вопрос, будет ли война с Японией длительной, он ответил утвердительно и на дальнейшие вопросы сказал, что в Японии имеется, вероятно, запас бензина и каучука на 9—12 месяцев. Вид у Рузвельта был утомленный и озабоченный… Можно было понять, что Америка понесла большие потери, чем она это официально признает»[716]. Когда Литвинов собрался уходить, президент пригласил его с женой на бридж, что означало готовность к неофициальным контактам.

Выступление Литвинова в посольстве СССР в Вашингтоне. 30 декабря 1941 г. (Из открытых источников)

Все последующие дни были заполнены встречами, речами, посещением приемов. Позже Литвинов попытался набросать список людей, с которыми встречался за время своей миссии. Набралось до двухсот фамилий – только тех, что остались в памяти. Среди них были греческий и югославский короли, будущий премьер Израиля Давид Бен-Гурион, князь-эмигрант Белосельский-Белозерский, великий пианист Артур Рубинштейн, скрипач-виртуоз Яша Хейфец. Через 10 дней после приезда он писал сыну и дочери: «Работы у меня много. Приходится делать много визитов и принимать множество народу. Гулять и отдыхать не приходится. К вечеру страшно устаю и не успеваю выспаться. У посла в Вашингтоне в два раза больше работы, чем в любой другой столице, да и момент теперь такой ответственный. Иногда думается, что я взял на себя задачу не по силам или не по возрасту… Пробовал было раз сходить в концерт по приглашению Эгона Петри, но после первого номера меня вызвали к президенту. Я у него уже был четыре раза»[717].

Литвинов на приеме в посольстве Мексики. 1942 г. (Из открытых источников)

Организация «Помощь России в войне», которая занималась сбором средств для Советского Союза, 10 декабря устроила собрание в огромном зале Мэдисон-Сквер-Гарден. Гвоздем программы стало выступление Литвинова, который говорил про героическую борьбу советского народа с фашизмом, про страдания, которые он терпит. Слушая его, многие плакали, а потом какая-то женщина в первом ряду сорвала с шеи колье с бриллиантами и бросила на сцену. Это будто прорвало лавину – на сцену стали кидать украшения, деньги, чеки. Литвинов молча смотрел на это, а потом сказал: «Спасибо вам, господа – но нужен второй фронт!»

Скоро он узнал о разгроме немцев под Москвой, который ободрил советское руководство и заставил весь мир поверить в возможность поражения Гитлера. 1 января 1942 года представители 26 государств подписали в Вашингтоне Декларацию Объединенных Наций, в которой содержалось обязательство сотрудничать в интересах поражения стран-агрессоров – Германии, Италии и Японии – и не заключать с ними сепаратного мира. Главными подписантами были Рузвельт, Черчилль, Литвинов и министр иностранных дел гоминьдановского Китая Сун Цзывэнь – лидеры так называемой «большой четверки». Остальные представляли эмигрантские правительства Европы, британские доминионы и зависимые от США страны Центральной Америки. Из впечатлений этой встречи Литвинову больше всего запомнилось общение с Черчиллем, который «раздраженно выражал недовольство по поводу моего отказа принять без согласия Москвы его поправки к Декларации наций. Говорил, что советские послы – почтовые ящики. Я отвечал, что предпочитаю быть передатчиком хороших предложений, чем автором неудачных»[718].

Выступление Литвинова в Клубе зарубежной прессы в Нью-Йорке. 1942 г. (Из открытых источников)

Декларация, положившая начало будущей ООН, еще больше увеличила интерес американцев к подписавшему ее советскому послу. Как и в первую поездку, его караулили возле дома, требовали встреч и интервью, мгновенно вошли в моду купленные им подтяжки. «Странная страна и странные люди», – писал он Татьяне. От многих интервью он отказывался, а самых назойливых просителей без церемоний выставлял за дверь. Отказался и от предложения журнала «Лайф» посвятить целый номер одному дню советского посла в Вашингтоне: «Ваши репортеры будут ходить за мной и мешать работать». Но от интервью с серьезными собеседниками не уклонялся, помня, какую роль играет в Америке пресса. Часто устраивал приемы в посольстве, где на стене неизменно висела карта Советского Союза с флажками на линии фронта. Военный атташе отвечал на вопросы, а сам Литвинов, как мантру, повторял гостям: нужен второй фронт.

Правда, 4 февраля Молотов неожиданно написал ему: «Мы приветствовали бы создание второго фронта в Европе нашими союзниками. Но Вы знаете, что мы уже трижды получили отказ на наше предложение о создании второго фронта, и мы не хотим нарываться на четвертый отказ. Поэтому Вы не должны ставить вопросы о втором фронте перед Рузвельтом. Подождем момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами»[719]. Однако Литвинов не послушался наркома и продолжал настаивать – тем более что союзники вопрос второго фронта, наоборот, всячески тормозили. На завтраке у Рузвельта 13 февраля посол отметил, что, пока Америка и Англия не победят Гитлера, им не удастся покончить с Японией, поскольку сил на Тихом океане у них больше нет. Президент согласился, но снова сказал, что высадка в Европе – дело трудное и опасное.

Литвинову пришлось бороться и с распространенным в Штатах мнением, что после первых неудач немцев Красная армия сама, без второго фронта, сможет справиться с ними. Так, 26 февраля он выступил перед множеством журналистов в пресс-клубе в Нью-Йорке. Он предупредил, что Гитлер собирает силы, чтобы весной начать новое наступление на Восточном фронте: «Мы хотели бы, чтобы все силы союзников были к этому времени введены в действие и чтобы не было ни одной бездействующей армии, бездействующих военно-морских флотов и военно-воздушных сил. Это относится также и к военным материалам, которые должны отправляться туда, где они больше всего нужны»[720].

Весной 1942 года он разослал сотрудников посольства по американским городам для разъяснения важности второго фронта, а заодно и для сбора пожертвований. Он писал Татьяне: «Здесь часто устраиваются в разных городах собрания дружественной «Американской организации помощи России в войне», на которых собираются большие деньги. На одно собрание мама поехала вместо меня и имела большой успех. Там было собрано 25 000 долларов»[721]. «Мадам Литвинова» и правда имела в Штатах большой успех как представительница сразу обоих союзников – Англии и СССР.

Айви Литвинова за мольбертом и ее портрет мужа, читающего газету. 1943 г. (Из книги Дж. Карсуэлла)

В апреле Литвинов без жены, но с атташе Антоном Федотовым совершил довольно неожиданный визит на Кубу по приглашению президента этой страны Фульхенсио Батисты. Будущий враг просоветских партизан был тогда еще молодым офицером, настроенным к Советскому Союзу довольно дружественно. Посол подписал декларацию об установлении между двумя странами дипломатических отношений и выступил на немноголюдном митинге сторонников второго фронта. Отдыхая от напряженной работы в Вашингтоне, он поездил на машине по острову, наслаждаясь щедрым солнцем и морскими видами. Вскоре его по совместительству назначили послом Советского Союза на Кубе.

По возвращении Литвинова принял Рузвельт, сообщивший, что он склоняется к решению открыть в Европе второй фронт, но придется приложить усилия для одобрения этого плана Англией. В целях координации усилий в Вашингтон 29 мая прибыл Молотов. Участвовавший в переговорах Г. Гопкинс оставил в дневнике запись: «Совещание, видимо, не могло дать быстрых результатов, и я высказал предположение, что, возможно, Молотову хочется отдохнуть. Литвинов в течение всего совещания сидел со скучающим видом, с выражением скепсиса на лице. Он приложил все усилия к тому, чтобы Молотов остановился в «Блейр-хаузе», но Молотов, очевидно, хотел провести хоть одну ночь в Белом доме…»[722]

Встреча с президентом Кубы Ф. Батистой в Гаване. 8 апреля 1942 г. (Из открытых источников)

Биограф Рузвельта Р. Шервуд пишет: «Рузвельту никогда не приходилось встречаться с кем-либо, похожим на Молотова. С 1933 по 1939 год Рузвельт поддерживал отношения с Кремлем через Литвинова, который, хотя и является старым большевиком, обладает западным складом ума и понимает знакомый Рузвельту мир»[723]. Поэтому переговоры, по словам переводчика Молотова В. Павлова, проходили довольно напряженно. «Доклады были сухие, лаконичные. Рузвельт был очень приветлив. Видно было, что он находится под нажимом реакционных сил, которые ему мешали. Особенно противодействовал адмирал Леги. Во время последующих встреч Леги больше не появлялся. Это говорило о том, что возобладало влияние Гопкинса. Под конец переговоров Рузвельт уполномочил Молотова уведомить Сталина, что он надеется на создание второго фронта в этом году»[724].

Переговоры продолжились 30 мая. Молотов сказал Рузвельту, что если США и Великобритания смогут оттянуть с Восточного фронта сорок германских дивизий, то Гитлер будет, возможно, разбит уже в 1942 году. Если нет, то Советский Союз продолжит бороться с ним в одиночку, а в 1943 году трудностей с открытием второго фронта станет еще больше. Американцы уверяли, что хотели бы открыть фронт именно в 1942-м, но без Англии не могут этого сделать. 9 июня Молотов уехал договариваться в Лондон и достиг с союзниками договоренности о «неотложной задаче открытия второго фронта». Однако ее реализация, как известно, откладывалась до лета 1944-го.

Переводчик Рузвельта С. Кросс утверждал: «Сразу по приезде Молотов взял по отношению к Литвинову резкий и неприязненный тон». Впрочем, посол тоже не скрывал своего отношения к сталинскому соратнику. А. Громыко пишет в воспоминаниях: «Во время пребывания Молотова с визитом в Вашингтоне в июне 1942 года мое внимание привлек разговор Литвинова с Молотовым… Речь зашла тогда и об оценке политики Англии и Франции накануне Второй мировой войны. Молотов высказался об этой политике резко, заявив, что фактически эти две страны подталкивали Гитлера на развязывание войны против Советского Союза. Иначе говоря, он высказал мнение, которого придерживалось ЦК партии и Советское правительство, о чем неоднократно заявлялось на весь мир. Литвинов выразил несогласие с такой квалификацией политики Англии и Франции. Я удивился тому упорству, с которым Литвинов в разговоре пытался выгораживать позицию Англии и Франции… Я не сомневался, что по возвращении в Москву Молотов доложит Сталину об этом диспуте в автомашине»[725].

Визит Молотова внес немалый вклад в последующий отзыв Литвинова из США. Но пока он был еще нужен и оставался в Вашингтоне, где лето выдалось необычно жарким. Потея в строгом костюме на бесконечных переговорах, посол отдыхал только по вечерам, когда выбирался в кино или на концерты. В июле он посетил первое в Америке исполнение знаменитой Седьмой симфонии Шостаковича, о чем писал сыну: «Обыкновенно трудно бывает с первого раза охватить и оценить симфонию, но в данном случае необычайное величие произведения ощущалось сразу. Впечатление осталось чудесное. Избранная аудитория (это не был публичный концерт) аплодировала без конца»[726].

Его контакты с Рузвельтом становились все чаще. Нередко он приезжал в Белый дом по вечерам и подолгу беседовал с президентом без переводчика. Эти два немолодых и очень уставших человека, которых многие считали дельцами и циниками, хорошо понимали друг друга. Газеты писали, что Литвинов открыл в Белом доме «филиал советского посольства». Вспоминали его революционное прошлое, манипуляции с награбленными деньгами, «подрывную работу» в Англии. Однажды на улице на него набросилась женщина, кричавшая, что большевики погубят Америку. Он с юмором сказал собравшимся прохожим: «Слышите, у этой дамы немецкий акцент!» Незнакомка тут же испарилась.

* * *

Постепенно усилия Литвинова стали приводить к конкретным результатам. Анастас Микоян, работавший в годы войны наркомом внешней торговли, вспоминал: «Очень большую роль сыграл Литвинов во время Отечественной войны, когда он был послом в Соединенных Штатах Америки. В то время я вел переговоры о ленд-лизе с Америкой. С американской стороны в переговорах участвовал Аверелл Гарриман, а с английской – лорд Бивербрук. Надо сказать, что с англичанами в этом вопросе было легче договариваться. Переговоры затянулись. Как-то Бивербрук спросил меня, почему я такой хмурый. Я ответил, что радости мало оттого, что переговоры не увенчиваются успехом. Партнеры хитрили, выставляли все новые условия. Я же не имел поручения Советского правительства менять первоначально выработанные наметки. В этих условиях Литвинов сумел найти подход к Америке. Он успешно провел там переговоры, добился поставок вооружения и других товаров. Успеху переговоров способствовала личность Литвинова. Он сыграл очень большую роль. С ним считались в Соединенных Штатах Америки»[727].

Литвинов и госсекретарь Корделл Хэлл подписали соглашение о принципах взаимной помощи в войне 11 июня. Правительство США подтвердило, что оно и впредь будет оказывать Советскому Союзу помощь вооружением и другими военными материалами. Другим успехом стало подписание долгосрочного торгового соглашения. Прежде его приходилось возобновлять каждый год. 31 июля Хэлл и Литвинов договорились об очередном продлении, но решили оставить соглашение в силе и позже, если оно к тому времени не будет заменено новым. 6 октября посол подписал с представителями США и Англии протокол о военных поставках, который обеспечивал бесперебойное поступление грузов по ленд-лизу.

Литвинов и госсекретарь К. Хэлл подписывают соглашение о взаимной помощи в войне. 11 июня 1942 г. (Из открытых источников)

Летом 1942 года ситуация на фронтах ухудшилась. Немцы перешли в новое наступление, захватили Донбасс, Севастополь, Северный Кавказ и вышли к Волге. В этих условиях в США усилились позиции скептиков, утверждавших, что Советский Союз все равно проиграет войну и лучше не тратить деньги на помощь ему, а договориться с Гитлером. Борясь с такими настроениями, Литвинов еще чаще ездил по американским городам и выступал перед всеми, кто соглашался слушать. На обеде в Вашингтонском деловом клубе в августе он сказал: «Я знаю, что в Англии, а также в США многие тешатся мыслью о непобедимости российских пространств. Я хотел бы отметить крайнюю опасность увлечения подобными теориями. Конечно, Советский Союз труднее победить, чем какую-нибудь Югославию или даже Францию, нашим войскам есть куда отступать, но это не значит, что мы можем бесконечно сдавать территорию»[728]. В неудачах Красной армии он винил и союзников: «Среднему человеку совершенно ясно, что, несмотря на заключение англо-советского союза, на декларацию Объединенных Наций и множество других заявлений об объединенных усилиях, с европейскими странами оси воюет только советский народ»[729].

Айви Литвинова в посольстве СССР. (Фото из журнала «Лайф» 12 октября 1942 г.)

Выступления Литвинова собирали множество людей и, что было еще важнее, немало пожертвований для фронта, но отнимали у него все силы. 11 сентября он писал жене, выехавшей из Вашингтона в Нью-Йорк на очередной митинг: «Только что получил приглашение на обед к миссис и мистеру Хэлл. Я ответил, что, по-видимому, ты не вернешься к этому времени, и отказался от приглашения… Простуда моя идет на убыль, и я себя чувствую здоровым. Накопилось много писем и телеграмм за время моего отсутствия… Последние две ночи мало спал – не было времени»[730].

В самые тяжелые дни Сталинградской битвы он попросил Москву прислать в США кого-нибудь из женщин, отличившихся на фронте, считая, что это поможет убедить американцев в необходимости открытия второго фронта. В октябре в Америку приехала 27-летняя Людмила Павличенко вместе с другим героем-снайпером В. Пчелинцевым и куратором из комсомола Н. Красавченко. При содействии Литвинова эти трое проехались по многим городам США и Канады, а в конце участвовали в большом приеме в советском посольстве. Конечно, самый большой успех ждал Людмилу, которая встречалась с Рузвельтом и его женой и какое-то время даже жила в Белом доме. На встрече с журналистами она произнесла ставшие знаменитыми слова: «На фронте я успела уничтожить 309 фашистских захватчиков. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?» Она везде появлялась в военной форме, но посол подсказал ей эффектный ход – на концерте симфонической музыки снайперша под гром аплодисментов предстала перед публикой в вечернем платье. Литвинов, многому научившийся в Америке, устроил и другое шоу. На приеме в посольстве он преподнес Людмиле серебряный поднос с предложением руки и сердца от калифорнийского миллионера. Он думал, что она эффектно откажет жениху, но героиня растерялась и не нашла что ответить.

Литвинов с Людмилой Павличенко в Вашингтоне. Октябрь 1942 г. (Из открытых источников)

Тогда у всех на устах был Сталинград, и многие думали, что Павличенко сражалась именно там, с чем она, по совету Литвинова, не спорила. По инициативе Рузвельта и мэра Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардии 8 ноября по всей Америке отмечался «День Сталинграда». В Мэдисон-Сквер-Гарден состоялся митинг американо-советской дружбы с участием 20 тысяч человек, где выступили вице-президент Генри Уоллес и другие видные политики. Но самые громкие овации вызвало появление Литвинова. Посол снова говорил о необходимости открытия второго фронта, о том, что слова поддержки и восхищения «дойдут до сердец воинов Красной Армии, сражающихся среди руин Сталинграда и на других фронтах. Они найдут также глубокий отклик у всех советских людей, работающих в условиях неописуемых трудностей во имя свободы человечества»[731]. Он, однако, не упустил случая вновь покритиковать западные державы за их долгое нежелание сотрудничать с СССР: «Каждый акт международной агрессии, начиная с 1931 года, мог бы быть предотвращен искренним сотрудничеством между Советским Союзом и другими великими державами. Нельзя не признать роковую ошибку столь длительного игнорирования Советского Союза как мощного фактора мира. Эта ошибка, без сомнения, стала одной из причин нынешней войны, которая принесла человечеству больше страданий и разрушений, чем все войны предыдущего столетия, вместе взятые»[732].

Неустанная работа Литвинова увеличивала симпатии к Советскому Союзу не только в США, но и в соседних странах. После переговоров с его участием дипломатические отношения с СССР в июне 1942 года установила Канада, а в ноябре – Мексика. Даже далекий Уругвай, разорвавший в 1935 году отношения с Москвой (по поводу чего Литвинов выступил с сердитой речью), в январе 1943 года решил их восстановить. В феврале того же года в советское посольство хлынул поток поздравлений со всего континента по случаю победы под Сталинградом. Президент Рузвельт тоже прислал поздравление, в котором говорилось: «Сто шестьдесят два дня эпической борьбы за город… будут одной из самых прекрасных глав в этой войне народов, объединившихся против нацизма и его подражателей»[733]. Поздравить победителей захотел даже бывший глава Временного правительства Керенский, с которым Литвинов когда-то схлестнулся в Лондоне. Он передал послу просьбу принять его, но тот коротко бросил: «Некоему Керенскому на письмо не отвечать».

Последним его заметным выступлением в США стала речь 11 марта на обеде по случаю второй годовщины ленд-лиза. Поводом стали жалобы американского посла в Москве Уильяма Стэндли на то, что советский народ держат в неведении о масштабах помощи союзников. В своей речи Литвинов сказал, что «поставки по ленд-лизу являются большой помощью нам и глубоко ценятся народом Советского Союза, который полностью осознает их масштабы»[734]. О речи Литвинова сообщалось в советской прессе, что стало одним из немногих упоминаний о значении ленд-лиза, а Стэндли публично выразил ему признательность.

Встреча Литвинова с министром иностранных дел Великобритании Э. Иденом и послом в Вашингтоне лордом Галифаксом. 17 марта 1943 г. (Из открытых источников)

В апреле Литвинова вызвали в Москву. Путь был неблизкий, и это могло означать только одно – в Кремле решили сменить представителя в США. Зачем-то Сталину понадобилось в разгар войны избавляться от самого известного и популярного советского посла – сравнимой популярностью обладал только Майский, которого отозвали из Лондона почти одновременно. Шейнис намекает, что в этом был виноват Молотов, обвинявший Литвинова в игнорировании его указаний. Однако Сталин вряд ли стал бы слушать своего наркома, если бы сам был доволен работой посла. Одни исследователи считают, что вождь был зол на Литвинова, который не смог добиться открытия второго фронта. Другие полагают, что посол сам попросил разрешения вернуться. Об этом он 7 мая сообщил помощнику президента Самнеру Уэллсу, добавив, что хочет убедить Сталина теснее взаимодействовать с Западом. Если верить Уэллсу, Литвинов также говорил, что Молотов противодействует ему и скрывает от вождя его послания[735].

Литвинов на обложке журнала «Тайм» (11 мая 1942 г.)

Возможна и третья причина – неосторожные высказывания дипломата, о которых в Москву периодически сообщал работавший под «крышей» посольства резидент советской разведки Василий Зарубин. Например, в ноябре 1942 года он писал, что Литвинов был и остается противником советско-германского пакта, о чем Берия тут же сообщил Молотову[736]. Говорилось и о публичных похвалах посла в адрес Америки и американской демократии, что в Москве, конечно, расценивалось отрицательно. Недаром в конце пребывания в США Литвинов говорил тому же Уэллсу, что советское правительство запретило ему появляться на публике и произносить какие-либо речи[737].

Куда менее правдоподобна версия З. Шейниса. Он передал писателю Аркадию Ваксбергу слова, будто бы сказанные ему А. Петровой: «Литвинов перед отъездом из США посетил президента Рузвельта и в ходе беседы наедине передал ему доверительное личное письмо с объяснением истинных причин его отзыва: посол-еврей, да еще в такой стране, Сталину больше не угоден. Устно же он добавил: «Сталин развязал в стране антисемитскую кампанию. Это приведет к тяжелым последствиям». Аналогичное письмо он передал вице-президенту Уоллесу»[738]. Эту сомнительную информацию можно списать на попытки перестроечных публицистов непременно найти в действиях Сталина антисемитизм. Ни о какой «антисемитской кампании» в 1943 году не было и речи, но, если бы она и была, рассказывать о ней руководству США не было никакого смысла.

Президент Рузвельт и его советник Гарри Гопкинс. (Из открытых источников)

Есть еще версия, что об отзыве Литвинова попросил Сталина сам Рузвельт, которого начали раздражать постоянные просьбы посла по поводу второго фронта. Об этом пишет сталинский переводчик Валентин Бережков: «В одной из бесед со Сталиным посол США Гарриман дал понять, что президент Рузвельт недоволен подобными выступлениями советского посла. Посол, добавил Гарри-ман, не должен допускать нападок на правительство, при котором он аккредитован. Это выглядело как объявление Литвинова персоной нон грата. Для Сталина, недолюбливавшего Литвинова, нашелся повод отозвать его в Москву»[739].

А. Гарриман в воспоминаниях действительно писал, что Рузвельт был недоволен послом: «Если бы Литвинов продолжал в том же духе, у него возникли бы серьезные трудности с президентом… Его политика переживала тогда трудные времена, хотя начиналась с больших надежд»[740]. Исходя из этого, можно решить, что общее мнение об успешности американской миссии Литвинова ошибочно, хотя его разделяло в то время большинство американцев. Возможно, Гарриман, писавший свои мемуары много лет спустя, просто пересказывал слова Молотова, с которым часто встречался, когда в 1943–1946 годах был послом в Москве. Но не исключено, что он действительно излагал мнение президента, который, как настоящий политик, умело лицемерил и скрывал свои истинные мотивы.

Литвинов и его секретарь А. Петрова на острове Вознесения. 14 мая 1943 г. (Из открытых источников)

Когда Литвинов сообщил ему об отъезде, Рузвельт с грустью в голосе спросил: «Вы не вернетесь?» Литвинов пожал плечами – так у Шейниса. Другие авторы пишут, что он сказал президенту, что его миссия, вероятно, завершилась. Вылет был назначен на 10 мая; Айви пока что осталась в Штатах, и он летел вдвоем с Петровой. После разгрома армии Роммеля можно было строить маршрут через Африку, но для этого полагалось сделать прививки от тропических болезней. Доктор, осмотрев пациента, сказал, что не может одобрить дальний перелет: его организм сильно изношен. Литвинов, однако, настоял, чтобы ему сделали все необходимые прививки.

Из Вашингтона самолет вылетел в Майами, откуда через Пуэрто-Рико отправился в Бразилию. Снова замелькали названия, знакомые ему по атласам. Этот последний дипломатический тур позволил ему увидеть почти весь мир. В Белене он с детским удивлением записал в дневник: «Видел обезьянку, влезавшую на дерево». 14 мая полетели через Атлантику, сделав посадку на острове Вознесения – «дикий бесплодный остров с черными холмами, покрытыми лавой»[741]. Там британский офицер запечатлел их с Петровой на фото, которое позже прислал Литвинову. Вечером были в Аккре, столице английского Золотого Берега, где их встретил губернатор, знакомый еще по Гаагской конференции, лорд Суинтон. Через Лагос добрались до Каира, «ездили смотреть пирамиды и сфинкса», обедали у американского посла Кирка, где был еще один старый знакомый – Рекс Липер, теперь посол при эмигрантском правительстве Греции. 18 мая были в Иерусалиме, где осмотрели Стену плача и съездили в Вифлеем: «У гробницы Рахили служка, указывая на меня, спросил: «Этот старик что, Черчилль?»[742] В Тегеране Литвинов пересел на советский самолет и вылетел в Баку; там пришлось ждать ночи, чтобы не попасться немецким истребителям. Рано утром 21-го прилетели в Москву.

Он продолжал числиться послом до 22 августа, но заранее узнал, что его сменит Громыко. В дневнике 16 августа записал: «Молотов сообщил о назначении Громыко. Предупреждал его о карьеризме… В.М. соглашался, но, как я говорил еще в Вашингтоне, решение давно состоялось. Безумие!»[743] Впрочем, задолго до этого он понял, что в Вашингтон больше не поедет. 23 мая писал сыну Михаилу: «Мой дорогой Мишук! По вызову начальства прибыл сюда 21 мая… Маму оставил в Вашингтоне, но она, вероятно, уже сбежала в Нью-Йорк, который она всегда предпочитает столице… Она опубликовала несколько статей в журналах, снабдив их собственными иллюстрациями, затем выпустила новое издание «Хис мастерс» под новым названием «Москоу мистери», с большим предисловием. Книга имеет больший успех, чем в Англии…

Ехал сюда в предположении, что обратно в США не поеду. Не могу еще сказать, насколько это предположение оправдается. Если нет, то все же думаю повидаться с тобой. Какой-то твой товарищ сказал Тане, что ты будешь здесь 4 июня. Раньше этого числа, во всяком случае, не уеду. Если понадобится, то буду хлопотать перед твоим начальством о разрешении тебе слетать сюда на несколько дней…

В ожидании скорой встречи кончаю.

Крепко целую. Твой папа»[744].

Дом на набережной в 1930-х гг. (Из открытых источников)

Михаил в то время находился на фронте, занимаясь ремонтом и техническим обслуживанием самолетов. Его жена с сыном, как и Татьяна, жили тогда на 1-й Мещанской. Вскоре после приезда Литвинову как заместителю министра дали квартиру в знаменитом Доме на набережной (ул. Серафимовича, 2, кв. 14), где вольготно разместилась вся семья. Его внук Павел вспоминал в интервью: «Это была огромная квартира. По советским масштабам она была колоссальная. То есть как гостиница такая. Там было шесть комнат и длинный коридор. В этом коридоре была ковровая дорожка, на которой я катался на трехколесном велосипеде. И, значит, была большая комната, где спал дедушка, там был его кабинет и его личная спальня. Огромное количество книг, целые стены книг… И дедушка был такой толстый, очень добрый. И я его обожал, потому что у меня была с ним большая личная дружба»[745].

Айви оставалась в США до ноября 1943 года, потом через Сан-Франциско улетела в Москву. Дж. Карсуэлл предполагает, что она не хотела возвращаться в СССР, но сделала это, боясь последствий для мужа и детей. Своей подруге Берте она 16 ноября написала: «Кажется невероятным, что мне пришлось так рано расстаться со своей жизнью в Нью-Йорке и всем, что она для меня значила, но, с другой стороны, как только я уехала оттуда, то почувствовала, что должна ехать. В Сан-Франциско я, по крайней мере, уже на полпути к цели, и уже вырвала из себя тоску»[746].

Постановление Политбюро об освобождении Литвинова от должности посла в США. 21 августа 1943 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1373. Л. 116)

До приезда жены у Литвиновых поселилась прилетевшая с ним Петрова. Татьяна (в изложении А. Терехова) вспоминала: «Отец спросил, не буду ли я против, если Петрова поживет у нас. Я ответила: твоя квартира, тебе решать. Мама страшно обижалась, что я так ответила. Но я тогда всего не понимала до конца. Максим Максимович и Петрова так и жили у нас до приезда мамы»[747].

Американскую эпопею Литвинова завершил обширный меморандум об отношениях СССР и США, написанный по поручению Молотова. В документе, отправленном 2 июня, говорилось, что, хотя Рузвельт был менее дружественно настроен к СССР, чем в 1933 году, он «более дружественен, чем любой другой влиятельный американец». Литвинов мог не знать, что 5 мая 1943 года Рузвельт, написав Сталину с предложением встретиться лично (речь шла о будущей Тегеранской конференции), добавил, что Литвинов «был одним из двух человек, с которыми он обсуждал этот вопрос»[748].

Далее он писал о том, что беспокоило советское руководство в первую очередь, – возможности смены курса США. В меморандуме говорилось: «Хотя при президентстве Рузвельта выход из войны невозможен, в случае затяжной войны без видимых шансов на победу Сенат может поддаться пропаганде изоляционистов и вызвать серьезный кризис, отказавшись от военных поставок. Однако прекращение военных действий возможно и может произойти, если президентом будет избран изоляционист»[749]. Литвинов понимал, что Рузвельт пытался извлечь из войны как можно больше пользы для своей страны, в первую очередь за счет Британской империи: «Он предположил, что при решении послевоенных проблем будет легче прийти к соглашению с нами, чем с Великобританией, и я склонен приписать его настойчивое предложение встречи со Сталиным желанию добиться этого предполагаемого соглашения»[750].

В замечаниях о втором фронте Литвинов очень критично отзывался о США и Великобритании из-за задержки с его открытием. Он писал: «Причина задержки заключается в том, что политика обеих стран основывалась на цели максимального истощения Советского Союза, чтобы уменьшить его роль в решении послевоенных проблем»[751]. Далее говорится: «Надежды на открытие второго фронта не будет без серьезного давления с нашей стороны». Причиной задержек со вторым фронтом западные историки часто называют активность немецкого флота в Атлантике, препятствующую перевозке войск из вооружения из США в Европу. Однако уже к началу 1943 года она резко сократилась, и в январе конференция союзников в Касабланке решила начать операцию во Франции в сентябре того же года. Однако в итоге ее заменили локальной высадкой на Сицилии.

Далее в докладе Литвинова говорилось о работе советского посольства: «Мы должны поставить нашего посла в положение, при котором он мог бы выступать перед общественностью США, разъясняя нашу политику в настоящем и будущем, и усилить информационный отдел посольства рядом людей, которые могут свободно говорить по-английски. Необходимо разрешить посольству принять несколько надежных американцев для работы в качестве переводчиков и редакторов». Это предложение учтено не было – работа посольства при Громыко стала гораздо более закрытой и статичной.