Отставка Литвинова стала для его семьи крушением привычного мира. Утром 4 мая Зина, войдя в их с Татьяной комнату, объявила: «Папу сняли с должности». Татьяна вдруг поняла. что впервые за много лет ее отец в будний день на поехал на службу: «Я зашла в спальню отца. Мне было его ужасно жалко. Он сказал: «Таня, в твоей жизни открылась новая страница». Помню, я еще подумала: почему он говорит о моей жизни? Это ведь его жизнь»[678]. Она предложила позвонить маме, он не возражал. Дозвониться до Свердловска тогда было непросто, но Айви Вальтеровна сразу взяла трубку. Услышав от дочери, что семья в такое время должна быть вместе, сперва заговорила, что у нее ученики, экзамены… Потом вдруг остановилась и твердо сказала: «Я приеду».

На Урале утро наступило раньше, и Айви успела встретить институтского коллегу, который показал ей газету и сказал: «Конечно, из Молотова получится прекрасный нарком иностранных дел». Оглушенная новостью, она тоже стремилась в Москву, хотя в их квартире все еще жила разлучница Зина. Но эта проблема близилась к решению – их приемная дочь уже встречалась с сержантом НКВД Василием Левашовым, служившим в охране бывшего наркома (охрану не убрали, поскольку Литвинов оставался членом ЦК). Теперь она чувствовала, что от опального Максима Максимовича лучше держаться подальше, и быстро переехала к энкавэдэшнику, а через полгода вышла за него замуж. При этом от «папы» долго не отставала, добывая всевозможные блага. По воспоминаниям Татьяны, «когда в Москве не хватало продуктов, у них стол ломился – столько она выклянчивала у отца!.. Как-то я сидела и плакала: не осталось целых чулок! – отец выделял тридцать рублей на месяц. Она увидела мои слезы, пошла и выбила у отца сто рублей»[679].

Михаил тоже ушел из родительского дома – он к тому времени устроился в конструкторское бюро на своем авиазаводе, а потом поступил на мехмат МГУ. На концерте Шостаковича познакомился с сокурсницей Флорой Ясиновской, скоро они стали неразлучны. Жили в общежитии, которое тогда давали и студентам-москвичам – у многих условия были стесненными и мешали учебе. Литвинов им не помогал, считая, что его дети должны всего добиваться сами. Потом его сняли, и все боялись, что он будет арестован, а за ним, по обычаю тех лет, – его жена и дети. «Тогда-то, – вспоминала Флора Павловна, – мы с Мишей и ринулись в загс, чтобы узаконить наши отношения, иначе в случае ареста я не смогла бы узнать о его судьбе в НКВД»[680]. Но ареста не случилось, а в июле 1940 года у молодоженов родился сын Павел, первый внук нашего героя.

Хотя здание на Спиридоновке в 1938 году окончательно передали Наркоминделу, Литвинов продолжал там жить, однако большую часть времени проводил на даче. Летом апартаменты Саввы Морозова у него все же отобрали, дав взамен трехкомнатную квартиру на Первой Мещанской. Там он жил втроем с Татьяной и приехавшей вскоре женой. В конце мая они с Айви впервые после его отставки появились на «Лебедином озере» в Большом, что вызвало целую сенсацию. Множество газет в разных странах уже успели предположить, что Литвинова арестовали, сослали, даже расстреляли. Сидели в «своей» ложе вместе с Потемкиным и его супругой, которая старалась оттеснить мужа подальше: все знали, что общаться с опальными может быть опасно. Видевший его там американский журналист Генри Кэссиди обратил внимание, что Литвинов был «хорошо одет, его одежда выглажена, а пухлое лицо чисто выбрито»[681]. Во всем зале с ним решилась поздороваться лишь одна женщина – жена дипломата и разведчика Семена Мирного. Литвинов, улыбнувшись, сказал ей: «Какая вы храбрая!»

Через некоторое время к нему начали приходить друзья – те немногие, кто не испугался (впрочем, друзей у него всегда было мало). Первым пришел Борис Штейн, исключенный из партии и тоже оставшийся не у дел. Потом – верная Петрова. Бывали еще Борис Ефимов, академик-экономист Евгений Варга, Федор Ротштейн, который, как ни удивительно, выжил и работал в Академии наук. После взятия Парижа немцами в марте 1940 году стал появляться высланный оттуда Суриц. Заходил и другой представитель его «плеяды», бывший полпред в Бельгии Евгений Рубинин (Рубинштейн). Беседовали о погоде, о новых романах, о фильмах, тщательно обходя политические темы.

Теперь они много говорили с Айви. Вернее, как и прежде, в основном говорила она, рассказывая про Свердловск, про своих учеников, про то, как в 1938 году она пыталась через архитектора-американца Луиса Фридгейма передать письмо в Англию, чтобы предупредить родных, что может пропасть бесследно. Он в свою очередь под большим секретом рассказал, как на одной из встреч Сталин показал ему это письмо вместе с доносом архитектора. А потом усмехнулся и погрозил пальцем: «Не бойся, не тронем мы твою англичанку!»

При всей опасности своего положения Литвинов мог порой откровенно говорить с малознакомыми людьми. Айви устроилась переводчицей на дому в «Литаг» – литагентство «Международная книга», которым заведовал профессор Александр Соловьев. В его дневнике приводятся чрезвычайно смелые по тем временам высказывания бывшего наркома. Например, в записи от 22 июня 1939 года: «Состояние у него угнетенное, подавленное. Заговорил о произволе, репрессиях, о гнете, подавлявших русский народ и его талант веками, тысячелетием иностранными разбойниками и своими национальными узурпаторами. Революция освободила от них, расчистила народу путь к безграничной деятельности, к широкому проявлению таланта. Но снова рецидив – репрессии. Я попытался остановить Литвинова, но он нервно продолжал. Было ясно, очень страдает, хочет отвести душу. Я замолк, пусть старик отводит. <…> Сталин не терпит умных людей, подбирает ограниченных, послушных олухов. Кто его сейчас опора? Тугодум Молотов, карьеристы Каганович, Микоян, Берия и еще Мехлис, недалекий Маленков, дурак Хрущев и подобные им подхалимы и хвалители. Почему уничтожены старые верные закаленные кадры? Они умнее его, разгадали его, мешают властвовать и возвышаться»[682].

В июле Литвинов появился на заседании Верховного Совета, где рассматривался проект бюджета. Видевший его репортер «Нью-Йорк таймс» отметил, что, хотя он сидел в первом ряду вместе с Потемкиным, места вокруг него пустовали и с ним никто не заговаривал. На другом заседании – в августе, где Молотов выступил в поддержку договора с Германией, Литвинов тоже присутствовал и сидел с непроницаемым лицом. В следующем месяце он попросил разрешить ему поездку на воды в Виши, но получил отказ. Расследование его «заговора» уже прекратилось, но выпускать его из страны Сталин не собирался. Бывший нарком внимательно следил за событиями в мире: 1 сентября немцы напали на Польшу, а 17-го Красная армия начала «освободительный поход» в Западную Украину и Западную Белоруссию.

Евгений Рубинин. (Из открытых источников)

31 октября Литвинов посетил внеочередную сессию Верховного Совета, где Молотов снова говорил о внешней политике. Поведав о крахе Польши – «уродливого детища Версальского договора», – нарком иностранных дел сообщил: «Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются»[683]. Он рассказал о выгодах союза СССР и Германии, улучшении отношений с Японией и начавшихся переговорах с Финляндией об «отодвигании» границы от Ленинграда. Литвинов снова не сказал ни слова.

* * *

Новая квартира Литвинову не нравилась, и они с Айви предпочитали проводить время на даче. Гуляли по окрестным лесам в сопровождении собак, спаниеля Силки и терьера Ми-Ту, играли в бридж, читали английские романы. В Свердловске Айви занялась рисованием, взяла несколько уроков у дочери и теперь увлеченно изображала все окружающее, включая Литвинова (сохранилось несколько его графических портретов). Другим ее увлечением оставался Basic English, которому она учила мужа и 13-летнюю дочку садовника Светлану. Приезжали и надолго оставались Михаил с Флорой и Татьяна со своим женихом – тоже студентом Изоинститута, скульптором Ильей Слонимом по прозвищу «Слон». Лето сменилось осенью, жизнь казалась идиллической, если бы не сгущающееся на глазах предчувствие войны.

В праздничный день 7 ноября Литвинов впервые после отставки появился на массовом мероприятии, параде в честь годовщины революции. Он стоял на трибуне Мавзолея, в заднем ряду, но недалеко от Сталина, Молотова, Кагановича. Его появление вызвало оживление у иностранцев, особенно немецких «друзей», некоторые из них показывали на экс-наркома пальцем. Через неделю, 14 ноября, он написал письмо Сталину с просьбой о работе. Там говорилось: «Я служил 40 лет партии и 21 год государству с максимальной преданностью и добросовестностью, по мере своих сил, способностей и разумения. Наверно, моя работа не была свободна от значительных недостатков и ошибок, но вряд ли им соответствует такое суровое наказание, как фактическое исключение из партийной и государственной жизни, да еще в такой важный исторический момент. Не хочется думать, что я уже настолько дисквалифицирован или так состарился, что ни на что больше не гожусь и ничем не могу быть полезен партии и государству»[684].

По версии З. Шейниса, ему ответил Жданов, предложивший возглавить Комитет по делам искусств, но Литвинов сказал, что ничего в этом не понимает. Этому сообщению вряд ли можно верить: искусство считалось достаточно важной сферой, и сталинское руководство не стало бы доверять ее заведомому дилетанту. Тем более что еще 20 октября секретным постановлением СНК он был назначен председателем советской части Смешанной советско-германской комиссии по эвакуации, которой предстояло заняться перемещением украинцев, белорусов и русинов в советскую «зону интересов» бывшей Польши, а немцев – в германскую. В этом качестве он 16 ноября он подписал со своим немецким коллегой Куртом фон Кампхевенером соглашение, устанавливающее правила эвакуации и вывоза переселенцами имущества. Комиссия продолжала работать до весны 1940 года, но в ее практической деятельности Литвинов участия не принимал. Вероятно, он воспринимал это назначение как чистую формальность, что и заставило его просить у Сталина другой, «настоящей» работы.

30 ноября в газетах появились новости об обстреле финскими войсками советской территории и создании правительства «Финляндской демократической республики», которое тут же попросило о вводе советских войск. Отодвинуть границу переговорами не удалось, и правительство решило сделать это силой. Финны упорно сопротивлялись, Англия и Франция отправляли им оружие, отношение к Советскому Союзу на Западе резко ухудшилось. 14 декабря СССР исключили из Лиги Наций, куда Литвинов с немалым трудом его втиснул. О его восприятии этих событий мы ничего не знаем, как и о том, как он провел весь следующий год. Вероятно, продолжалось то же самое – тихая дачная жизнь, редкие встречи с друзьями и поездки в театр. Власть, кажется, забыла о бывшем наркоме, хотя приглашения на официальные мероприятия продолжали приходить. Он по-прежнему сохранял привилегии члена ЦК – охрану, служебный автомобиль, продуктовые заказы. В семье была домработница, на даче – кухарка и садовник, к ним добавилась няня маленького Павлика. Семья Литвиновых, как и вся номенклатура, жила отдельной жизнью.

В феврале 1941 года, когда они находились в городской квартире, Максима Максимовича срочно вызвали на конференцию ЦК. Айви вспоминала: «По его резким движениям, когда он отбросил газету и вскочил на ноги, я поняла, что он давно этого ждал. Услышав, как за ним захлопнулась дверь, мы с Таней невидяще посмотрели друг на друга, и я спросила: «Ты можешь поверить, что папа больше никогда не вернется?»[685] Однако вечером он вернулся и сказал, что его исключили из ЦК. И не только его: статуса кандидата в члены и поста наркома рыбной промышленности лишилась жена Молотова Полина Жемчужина. По версии Поупа, причиной было еврейское происхождение обоих: Сталин будто бы «не хотел обижать немцев»[686]. Но это очередная фантазия; в ЦК осталось немало евреев, а заместителем наркома иностранных дел после снятия Литвинова стал Соломон Лозовский (Дридзо).

З. Шейнис ошибается, утверждая, что Литвинова исключили не на XVIII партконференции, проходившей 15–20 февраля, а на пленуме ЦК 21 февраля. Там же он будто бы произнес речь, содержание которой биограф передал так:

Соломон Лозовский. (Из открытых источников)

«– Мое более чем сорокалетнее пребывание в партии дает мне право и обязывает меня сказать здесь откровенно все, что я думаю по поводу происшедшего. Я не понимаю, почему обо мне стоит вопрос в той плоскости, в которой это было доложено.

Далее он говорил о необходимости и возможности если и не избежать войны, то оттянуть ее, изложил свои мысли о политике Советского Союза в отношении Англии и Франции. Сказал, что Германия нападет на Советский Союз. Он в этом глубоко убежден…

Речь Литвинова длилась десять минут в полной тишине. Лишь Молотов бросал реплики, пытался прервать Литвинова. Сталин, попыхивая трубкой, медленно прохаживался вдоль стола президиума»[687].

Взяв слово после Литвинова, Сталин будто бы «резко отмел» все сказанное имя, после чего бывший нарком прямо спросил: «Так что же, вы считаете меня врагом народа?» Вождь вынул трубку изо рта и медленно, с расстановкой сказал: «Врагом народа не считаем, Папашу считаем честным революционером».

Однако присутствовавший на конференции первый секретарь ЦК КП Карело-Финской ССР Геннадий Куприянов вспоминал иначе: «Литвинов выступил горячо, но как-то вычурно говорил, заумно… Все пылкие слова Литвинова сводились к единственному вопросу: «Скажите, за что?» Сразу же ему дал ответ Сталин, ответил сидя, со своего места:

– Товарищ Литвинов горячится зря. Сегодня он не понимает нового курса внешней политики. Товарищ Литвинов устарел»[688].

Тот же Куприянов говорил, что после конференции группа ее участников спросила о причинах исключения Литвинова ветерана партии Отто Куусинена, который ответил: «Максим – за добрые отношения с Англией. А товарищ Сталин держит, как известно, курс на сближение с Германией. <…> Максим не верит Гитлеру, называет его мошенником, авантюристом, недоучкой. Это я сам слышал своими ушами. Вот и получил отставку. Надо было молчать. Устарел старик Литвинов, устарел. А немцев не любит потому, что еврей…»

Есть версия, что Литвинов на той же конференции заявил: «В Центральном комитете почти не осталось большевиков, зато немало меньшевиков, к которым раньше принадлежал и Вышинский»[689]. Андрей Януарьевич Вышинский, бывший генеральный прокурор и обвинитель на процессах «врагов народа», 6 сентября 1940 года стал первым заместителем наркома иностранных дел. Сталина могли подвигнуть к этому его активность в советизации Латвии (летом эта республика, как и ее прибалтийские соседи, вошла в состав СССР) или необходимость ограничить влияние Молотова, который после заключения пакта набрал слишком большой политический вес. Вышинского не любили и побаивались как сотрудники НКИД, так и зарубежные дипломаты. Литвинов вряд ли питал к нему теплые чувства, но во всеуслышание обвинять его в меньшевизме было бы самоубийством. Да и против бывших меньшевиков он ничего не имел – к ним принадлежали, например, Майский и Суриц.

Пленум 21 февраля, на котором Литвинов не выступал, утвердил его исключение. После этого жизнь бывшего наркома стала еще более замкнутой. У него отняли машину, но охрану оставили – или это была слежка? В Европе продолжалась война; разгромив Францию, немцы принялись забрасывать бомбами Англию, добиваясь ее сдачи на милость победителя. США помогали бывшей метрополии, но не спешили отказываться от привычного нейтралитета. В апреле немецкие войска походя раздавили строптивую Югославию и двинулись в Грецию, где им безуспешно пытались сопротивляться англичане. Литвинов ожидал, что теперь Гитлер двинется на восток – но, возможно, как и Сталин, думал, что это случится только после капитуляции Англии. Англичане, однако, не капитулировали. Черчилль, сменивший в мае 1940 года надоевшего всем Чемберлена, призвал соотечественников сражаться до последнего.

22 июня 1941 года Литвинов по привычке проснулся рано и пошел прогуляться в лес при неизбежном сопровождении охраны. Вернувшись, включил приемник, где диктор взволнованно предупредил о важном правительственном сообщении. Подошли Айви и ночевавший у них Б. Штейн; вместе они прослушали речь Молотова о начале войны. В тот же день Литвинов написал два письма. Первое – тому же Молотову с просьбой предоставить любую работу. Второе – на донорский пункт с предложением сдать кровь для раненых бойцов. В донорстве ему отказали, сообщив, что кровь 65-летних людей не требуется. А вот Молотов через несколько дней вызвал его в Кремль и сухо спросил, на какую должность он претендует. По словам З. Шейниса, Литвинов ответил: «Только на вашу»[690]. Это, конечно, байка, далеко не единственная у биографа. Он же утверждал, что вскоре Сталин пригласил бывшего наркома в Кремль на встречу с иностранными дипломатами. Он явился в той же толстовке, в какой ходил на даче, а на раздраженный вопрос Сталина, где его официальный костюм, флегматично ответил: «Моль съела»[691]. Ни с какими дипломатами Литвинов тогда не встречался – это было горадо позже. Так же сомнительно сообщение Шейниса, что в Кремле он встретил вызванного из США Уманского, который смущенно извинялся перед бывшим шефом, что не навестил его по прибытии.

В мемуарах А.А. Громыко говорится: «В Москву был вызван посол СССР в США Уманский, который, видимо, не вполне удовлетворял требованиям центра. <…> Как я понял позже, претензии к нему имелись и у Сталина, и у Молотова… по всему было видно, что его работа подходит к концу»[692]. Эти сведения имеют значение, поскольку вскоре именно место Уманского Литвинову предстояло занять. Но пока 5 июля он был принят в штат НКИД и получил кабинет в здании на Кузнецком Мосту, куда должен был являться каждый день к 10 часам. На другой день ему дали первое задание – выступить по радио на английском языке с речью, призывающей помочь СССР. Вечером 8 июля он явился в Радиокомитет в Путинковском переулке и зачитал в эфире 20-минутное обращение. Говорил о героическом сопротивлении Красной армии, о неизбежности победы над врагом, о том, что весь мир должен подняться против фашизма и помочь Советскому Союзу. Назавтра цитаты из речи появились во многих английских, американских, канадских газетах – и, конечно, в советских. Кончалась она словами: «Народы СССР, откликнувшись на призыв своего любимого вождя товарища Сталина, поднялись, как один человек, на Отечественную войну против гитлеризма и доведут ее вместе с другими свободолюбивыми народами до полного разгрома фашистского мракобесия и варварства»[693].

Он еще несколько раз выступал по радио и писал статьи для зарубежных газет, конечно, с предварительной цензурой. В одном из выступлений он коснулся предвоенной ситуации, когда «перед советским правительством, по-видимому, встала дилемма: либо подписать явно неудовлетворительное соглашение с Англией и Францией, ввязаться в войну с Гитлером после разгрома Польши без шансов получить эффективную помощь со стороны Запада или же дать стране предложенный Гитлером мир… Советское правительство выбрало вторую часть дилеммы»[694]. Это еще раз показывает, что он принимал необходимость заключения пакта, хотя «по-видимому» свидетельствует о том, что не принимал участия в переговорах по этому поводу, о чем хотел напомнить западной общественности.

Литвинов с тревогой следил за положением на фронтах. Семью он решил отправить в Куйбышев, как делали многие руководящие работники. Айви скоро уехала, а Татьяна отказалась – она работала в Совинформбюро, где переводила новости с русского на английский и наоборот. Михаила с другими студентами его курса отправили на Урал для ускоренного обучения на летчиков или авиастроителей. Его жена Флора, отправленная под Смоленск копать траншеи, заболела малярией и теперь выздоравливала у Литвиновых, оставив маленького Павлика с матерью. Тогда же, в середине июля, Максим Максимович снова начал вести дневник. Жаловался на невостребованность: «Работа все больше суживается и сведена сейчас к нулю»[695]. Он несколько раз предлагал Молотову начать переговоры с Англией и США о более активной помощи СССР, но тот отказывал. 29 июля после очередного отказа Литвинов в сердцах написал: «Это, вероятно, мое последнее значительное предложение. Моя песенка спета»[696].

Однако уже 31 июля его пригласили в Кремль, куда на встречу со Сталиным прибыл посланник Рузвельта Гарри Гопкинс. Литвинов исполнял роль переводчика, причем Молотов на встрече не присутствовал. Гопкинс должен был убедиться в том, что Советский Союз способен сопротивляться Гитлеру, и убедился. На пресс-конференции он заявил: «Мое короткое пребывание здесь еще более уверило меня в том, что Гитлер проиграет»[697]. Участие в переговорах повысило значимость Литвинова. 11 августа Молотов вызвал его и предложил, пока без конкретики, отправиться послом в «одну из западных стран». Он кратко ответил, что будет рад выполнить любое задание правительства.

15 августа Литвинов написал жене в Куйбышев: «Получил на днях телеграмму от редактора «Рейнольдс ньюс», просившего прислать месседж. Послал, но имел затруднения с переводом. У меня ни стенографистки, ни машинистки английской нет, от руки писать не могу, а потому пришлось послать для перевода в Информбюро, но перевод меня не удовлетворил, пришлось внести много поправок, а переписывать некому… Пишу это все, чтобы ты догадалась, как я вспоминал тебя. Но я и без того вспоминаю и думаю о тебе постоянно. Чувствую иногда угрызения совести, что слишком рано отправил тебя и подвергаю неудобствам и неприятностям, но сроки трудно было точно предвидеть, а вообще это было правильно и неизбежно… У нас здесь ничего нового… на воздушные тревоги не обращаем никакого внимания»[698].

Немцы подходили все ближе, начали бомбить Подмосковье. Возле дома выкопали укрытие, но Литвинов при налетах отказывался там прятаться, заставляя начальника охраны жаловаться начальству. В дневнике говорится, что он жил на даче с Татьяной, Флорой и… Анастасией Петровой, которая появилась сразу же после отъезда Айви. Татьяна (в изложении А. Терехова) вспоминала о ней: «Она очень любила его, искренне… Твердо хотела, чтоб Максим Максимович оставил Айви Вальтеровну и женился на ней. Но он так же твердо этого не хотел, потому что любил маму»[699]. Приезжала и приемная дочь Зина, обычно с разными просьбами. Семейная жизнь с охранником у нее не ладилась, и Литвинов писал: «Сердит на нее, но все же бесконечно жалко»[700].

В конце августа его выступления по радио прекратились из-за уже упомянутого ответа иностранным журналистам по поводу пакта с Германией. Однако 28 сентября его снова вызвали в Кремль – прямо с любимого «Лебединого озера» в Большом. Оказалось, к Сталину прибыли посланцы союзников: спецпредставитель Рузвельта Аверелл Гарриман и знакомый Литвинову лорд Бивербрук, назначенный теперь министром снабжения Великобритании. Бывшему наркому снова предложили переводить их беседу со Сталиным, но его задача была гораздо важнее. Как знаток западной дипломатии, он должен был вникнуть в новые предложения Запада и понять их значение для СССР. 29 сентября конференция представителей союзных держав (именно тогда это название обрело официальный статус) открылась в особняке на Спиридоновке. Советские представители изложили потребности для ведения войны – 400 самолетов, 1100 танков, 200 зенитных пушек, 4000 тонн алюминия и т. д.

Началась торговля, и в итоге союзники договорились девять месяцев ежемесячно поставлять Советскому Союзу 400 самолетов, 500 танков, 10 тысяч грузовиков, 2000 тонн алюминия, 1250 тонн толуола и другие необходимые товары, объем которых предстояло утвердить дополнительно. Зашла речь и о поставках продовольствия, которого СССР остро не хватало, но этот вопрос тоже отложили. Платить за это советская сторона обязалась масштабными поставками сырья для военной промышленности. Трехсторонний протокол был подписан 1 октября, а после Московской конференции Гарриман и Бивербрук заявили: «Завершая свою работу, делегаты конференции придерживаются твёрдого убеждения правительств трёх стран в том, что после окончательного уничтожения нацистской тирании будет установлен мир, который позволит всем народам жить в безопасности на своей территории, не зная страха или нужды»[701]. 3 октября гости вылетели в Архангельск, откуда морем добрались до британского крейсера «Лондон» и отправились домой.

В дневнике Литвинов почти не пишет о переговорах, боясь, что тетрадка попадет в чужие руки. Зато упоминает о письме, полученном 27 августа будто бы от лейтенанта Красной армии, который писал о плохом снабжении и нежелании солдат воевать. «Лейтенант» просил донести это до руководства, потому что «народ доверяет вам». Литвинов написал – явно напоказ, – что передал письмо Молотову, и добавил: «Автор явно ненормальный или идиот»[702]. Он вполне мог считать этот странный случай провокацией чекистов, продолжающих собирать на него компромат.

Гитлеровская армия между тем продвигалась всё дальше, а 2 октября немцы с двух сторон начали наступление на Москву, надеясь овладеть ею до наступления морозов. На севере немецкие танки подошли к Волоколамску, прошел слух, что их видели в районе Химок. 16 октября началась знаменитая «московская паника» – закрылось метро, в учреждениях жгли документы, все, кто мог, на поездах, машинах, а то и пешком покидали столицу. В этот день начальник охраны предложил Литвинову немедленно выехать в Куйбышев, куда накануне отправились Татьяна и Флора. На сборы отводилось не больше двух часов, иначе поезд уйдет. Максим Максимович сказал, что брать ему, в сущности, нечего. Вечером он уехал, захватив с собой Петрову и 8 человек охраны. «В вагоне адски холодно и темно, – записал он в дневник. – Ложусь в костюме, укрываясь 2-я одеялами и шубой»[703].

Из-за долгих остановок – поезд то пропускал эшелоны с войсками, то пережидал воздушные налеты – в Куйбышев приехали только 23-го. Город был переполнен эвакуированными, семье на всех вместе с Петровой дали тесную двухкомнатную квартирку. НКИД тоже был отправлен в Куйбышев, и Литвинова обязали каждый день ходить туда на службу, хотя делать было абсолютно нечего. Рядом жили Эренбург, Рубинин и Уманский, которого почему-то не отправляли обратно в США. Загадка разрешилась 25-го, когда Молотов предложил Литвинову стать послом в Вашингтоне. В дневнике просто сказано «позвонил», но З. Шейнис описывает почти детективную историю, как нарком связался со своим эвакуированным ведомством и приказал некоему «молодому сотруднику» (его фамилию автор не приводит) срочно найти дипломата и передать ему новость о назначении. Видимо, так и было, поскольку в квартире Литвинова телефон отсутствовал.

Сотрудник вспоминал; «Максим Максимович вышел в старом, поношенном халате, выслушал, что-то пробормотал себе под нос, спросил:

– А нельзя было избрать другую форму, чтобы сообщить мне это решение правительства?

– Извините, товарищ Литвинов, но я обязан выполнить приказ и жду вашего ответа, – несколько смущенно ответил наркоминделец.

В коридорчике наступила тишина. Литвинов о чем-то сосредоточенно думал. Потом сказал:

– Ну что ж, обстановка такова, что есть только один выход. Идет война. Передайте, что готов выполнить любое поручение»[704].

Уже на следующий день он вылетел в Москву, встретился с Молотовым и 28-го получил официальное назначение. Он стал не только послом, но и заместителем наркома иностранных дел, что автоматически повышало его статус за границей. Вместе с ним прилетел Уманский, которого отозвали «в распоряжение НКИД». На следующий день оба вернулись обратно в Куйбышев: Литвинову нужно было собраться в дальний путь. Лететь предстояло через Азию, за 20 тысяч километров и через десяток государств. Погода была нелетной, и самолет приземлился на маленьком аэродроме в Пензе. Спросив у местного начальника, где здесь туалет, Литвинов получил ответ: «У нас такого нет – а вы, как все, с крылечка». Услышав это, дипломат рассмеялся – по словам Шейниса, «впервые за последние три года»[705].

В Куйбышеве начались сборы. Литвинов хотел взять с собой жену и Петрову как секретаря. Он писал: «Деканозов явно не хочет П-вой и навязывает мне в секретари какого-то Потрубача»[706]. (Михаил Потрубач был тогда референтом Молотова, но после войны по какой-то причине покинул дипломатическую службу.) Неожиданно помог Вышинский, представлявший тогда НКИД в эвакуации. Согласовав состав делегации, Литвинов нанес послам Англии и США, тоже эвакуированным в Куйбышев, визит с официальным представлением. В Москву он возвращался 9 ноября. Вместе с ним летел заведующий отделом печати Наркоминдела, а затем генеральный директор ТАСС Николай Пальгунов, вспоминавший:

Черновик постановления Политбюро о назначении Литвинова заместителем наркома иностранных дел. 10 ноября 1941 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1323. Л. 255)

«Из Куйбышева вылетели 9 ноября около одиннадцати часов утра. Машина шла с полной нагрузкой, была оборудована вращающейся турелью, у пулемета которой через два часа полета занял место стрелок-радист. Среди пассажиров – только что назначенный на пост посла в США Максим Максимович Литвинов, два генерала, мы с референтом отдела печати В.В. Кожемяко, несколько работников Совета Народных Комиссаров… Скоро Ногинск. Командиру самолета передают по радио:

– Над Ногинском германские самолеты. Сильная бомбежка! Возвращайтесь обратно!

Идем почти на бреющем полете, едва не касаясь верхушек деревьев.

Новое сообщение по радио:

– Задержитесь на несколько минут. Немцы, кажется, уходят!

Кружим в сумерках над лесом. Опять радио: вражеские самолеты бомбят шоссе Ногинск – Москва. Приказ: приземлиться в Ногинске.

Приземлились на изрытом воронками поле. Через четверть часа достаем автобус. Едем в Москву. Шоссе целехонько. Фашистские самолеты – над ним.

Совсем стемнело. Немцы зажгли осветительные ракеты, словно фонари. Где-то по сторонам шоссе бьют зенитки. Время от времени невдалеке разрываются немецкие авиационные бомбы.

Поздно вечером, в глубокой темноте, прибываем в Москву. Над городом ревут самолеты: воздушная тревога»[707].

В час ночи 10 ноября Литвинов был в Кремле, где его приняли Сталин и Молотов. Разговор с ними (впрочем, Молотов все время угрюмо молчал) дипломат пересказал Петровой, которая передала его З. Шейнису. Судя по этому рассказу, вождь назвал главной задачей посла побуждение американцев к открытию второго фронта: «Я знаю трудности, с которыми сталкивается в этом вопросе Рузвельт, понимаю, что президент не горит желанием помочь Советскому Союзу, но он человек умный и не захочет прийти без козырей к концу войны с Гитлером»[708]. Литвинов попросил проинформировать его об истинном положении на фронте, чтобы знать, что говорить американцам. Сталин обещал это сделать и добавил, что также очень важны военные поставки из США – об этом нельзя забывать. В конце Литвинов поднял вопрос об уволенном Уманском, и вождь обещал сделать его членом коллегии НКИД. Уже утром он вылетел обратно, откуда уже в ближайшие дни должен был отправиться в свою последнюю дипломатическую миссию.