Оккупация Гитлером Австрии в марте 1938 года не стала неожиданностью ни для кого, включая самих австрийцев. Оболваненные нацистской пропагандой, они приветствовали аншлюс как путь к стабильности и новому имперскому величию. Правительство страны после вялого сопротивления сдалось и уступило власть местным гитлеровцам. Не возражала и Англия, где «умиротворителя» Чемберлена поддержал лорд Галифакс, ставший в феврале министром иностранных дел после отставки Идена. Еще до этого, в ноябре 1937 года он ездил торговаться с фюрером в альпийскую резиденцию Бергхоф. В переговорах был забавный момент, когда лорд принял одетого в охотничий костюм Гитлера за слугу и небрежно сбросил ему на руки пальто. Остальное было не так весело: пообещав не посягать на британские колонии, нацистский лидер получил разрешение «разобраться» с Австрией и Чехословакией, как считает нужным.

Литвинов 17 марта дал интервью прессе, где говорилось: «Если случаи агрессии раньше имели место на более или менее отдаленных от Европы материках или на окраине Европы, где, наряду с интересами жертвы агрессии, были задеты интересы лишь нескольких ближайших стран, то на этот раз насилие совершено в центре Европы, создав несомненную опасность не только для отныне граничащих с агрессором стран, но и для всех европейских государств»[594]. Так и было – после аншлюса под непосредственной угрозой нацистcкой агрессии оказалась Чехословакия. На это указал Черчилль, выступая 19 марта в британском парламенте, и добавил: «В коллективной безопасности нет ничего смешного, за исключением того, что у нас ее нет»[595].

В том же интервью Литвинов посетовал, что Лига Наций «не заметила» случившегося, и предложил созвать международную конференцию для обсуждения проблемы. Франция ничего на это не ответила, а по мнению Англии, конференция была вредна, поскольку привела бы к конфронтации с Германией и разделению Европы на два лагеря. Встретившись в те дни с Литвиновым, его «связник» Луис Фишер спросил, как он оценивает позицию Англии и Франции. Нарком ответил: «Гитлер только начал, а британцы и французы хотят с ним договориться»[596]. Назвал и политиков, которым больше всего не доверял – это были Чемберлен, Саймон и Лаваль. Так же невысоко он ставил французского премьера Даладье и его министра иностранных дел Жоржа Бонне.

Литвинов считал Чехословакию мирной и демократической страной, дружественно настроенной к СССР, в чем его убедили неоднократные поездки туда. Поэтому он считал своим долгом ее защищать. Многие современники, включая историка Арнольда Тойнби, считали, однако, что «для немцев, венгров и поляков, составлявших более четверти населения, чехословацкая власть была ничуть не более демократической, чем власти соседних стран»[597]. В этих условиях среди судетских немцев, компактно проживавших вдоль границ с Германией, росли пронацистские настроения, а Гитлер в феврале 1938 года обратился к рейхстагу с призывом «обратить внимание на ужасающие условия жизни немецких собратьев в Чехословакии». По его указке глава сепаратистской Судетской партии Конрад Генлейн потребовал провести 22 мая референдум о присоединении к Германии.

Литвинов прибыл в Женеву на заседание Совета Лиги Наций 10 мая. Из беседы с лордом Галифаксом ему стало ясно, что политика умиротворения будет продолжаться. Малые государства под влиянием Англии выступили против любых санкций в отношении Германии и Италии. Литвинов в своем выступлении 12 мая сказал: «Присутствующие здесь и находящиеся вне этих стен знают точку зрения Советского правительства. Они знают, что если бы зависело от взглядов и желаний Советского правительства, то Лига наций давно выполнила бы все свои обязательства в отношении государства, входящего в Лигу. Не Советское правительство было бы препятствием к выполнению Советом требований, сформулированных здесь представителем Испании»[598].

Другой темой заседаний была судьба республиканской Испании, которая безуспешно требовала осудить вмешательство Германии и Италии в ее дела. Литвинов посоветовал испанскому министру иностранных дел Альваресу дель Вайо потребовать от Совета применения в соответствии со статьей 16 устава Лиги коллективные санкции против агрессоров. Три дня шла борьба за то, чтобы вопрос вообще был включен в повестку дня. Французский журналист Андре Симон писал: «Это было зрелище, исполненное пафоса и трагизма. Наконец резолюция, предложенная Совету сеньором дель Вайо, была поставлена на голосование. «Нет», произнесенное среди мертвой тишины лордом Галифаксом и Жоржем Боннэ, прозвучало как пощечина. Напряжение в зале становилось невыносимым. Один только советский представитель поддержал республиканскую Испанию»[599].

Видя пассивность западных держав, Гитлер перешел к активным действиям. В середине мая под аккомпанемент пропаганды о притеснениях судетских немцев к границе начали стягиваться германские войска. Однако Чехословакия тоже объявила частичную мобилизацию и направила в Судеты воинские части. СССР и Франция заявили о поддержке страны согласно пакту 1935 года Гитлер отступил и предложил переговоры, которые велись между Генлейном и чехословацким премьером Годжей при посредничестве британского лорда Рансимена. Уже было ясно, что Польша и Румыния не пропустят советские войска на помощь Чехословакии. Польский посол в Париже Лукасевич 21 мая заявил, что в случае их появления на границе Польша немедленно объявит войну СССР. У поляков был свой интерес: во время очередного визита в Берлин Бек договорился с Гитлером о получении в случае раздела Чехословакии части ее территории – так называемой Тешинской Силезии. В разделе выразила желание участвовать и хортистская Венгрия, претендовавшая на часть Словакии.

Литвинов пытался добиться осуждения этих планов со стороны Франции и был доволен, когда посол Кулондр в беседе с ним и чешским посланником Фирлингером 9 июня заявил, что в случае нападения поляков на Чехословакию Париж откажется от всех обязательств перед ними. Беседуя с Кулондром на даче в Фирсановке в конце июля, он дал французам совет: «Примкните штыки, как сделали в мае чехи, и ситуация может резко измениться. Гитлер блефует и все эти театральные трюки с угрозами и военными демонстрациями рассчитаны, чтобы принудить Францию и Британию признать свое бессилие». На возражение собеседника, что это означает войну, нарком твердо ответил: «Что ж, тогда нам остается отважно и единым фронтом встретить беду»[600].

Вернер фон дер Шуленбург. (Из открытых источников)

В беседе с германским послом Шуленбургом 22 августа Литвинов, по словам З. Шейниса, заявил: «Чехословацкий народ, как один человек, будет бороться за свою независимость… Мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией»[601]. В записи Шуленбурга этого нет, но дальнейшие слова наркома его биограф передал точно: «Германия не столько озабочена судьбами судетских немцев, сколько стремится к ликвидации Чехословакии в целом»[602]. В телеграмме в Берлин посол утверждал, что Литвинов намекал на возможное вмешательство Советского Союза, но не сказал, каким оно может быть. Видимо, он сам этого не знал, поскольку советские войска никак не могли помочь Чехословакии. Оставалась надежда на то, что в случае неспровоцированной агрессии Франция, а за ней и Англия все же будут вынуждены объявить войну Германии. Если бы Франция сделала это, СССР мог сослаться на условия пакта и потребовать от Польши пропустить его войска. Об этом в начале сентября Литвинов беседовал с поверенным в делах Франции Жаном Пайяром, предлагая созвать военную комиссию трех стран для обсуждения практических мер.

Однако дела повернулись иначе. Министры иностранных дел Англии и Франции 11 сентября совместно намекнули, что могут пойти на уступки Германии, если она откажется от агрессии. На следующий день Гитлер, выступая на партийном съезде в Нюрнберге, объявил, что хочет мира с западными странами, но, если «притеснение» судетских немцев не прекратится, народ заставит его вмешаться. Получив отмашку, 13-го генлейновцы подняли в Судетах мятеж, что вызвало ввод туда чехословацких войск. 15-го британский премьер Чемберлен срочно прилетел на переговоры с Гитлером в горную резиденцию Берхтесгаден. Фюрер сообщил ему, что избежать войны может только передача Судет Германии, и Чемберлен не стал спорить. На границе между тем начались столкновения чехословацких войск с заброшенными из Германии нацистами. Эдвард Бенеш (в 1936 году этот хороший знакомый Литвинова стал чехословацким президентом) 18 сентября тайно согласился отдать часть Судет и отправил в Англию и Францию сообщение об этом.

На следующий день Бенеш через советского полпреда Александровского запросил правительство СССР, готово ли оно оказать помощь Чехословакии. Литвинов был на сессии Лиги Наций, но его заместитель Потемкин ответил: «Можете дать от имени правительства Советского Союза утвердительный ответ»[603]. Однако Польша снова отказалась пропустить советские войска, а военные самолеты СССР, летящие на запад, польский главком Рыдз-Смиглы пригрозил сбивать. Правда, Румыния после беседы Литвинова с ее министром иностранных дел Н. Петреску-Комнином вроде бы согласилась на советское предложение, но нарком говорил Л. Фишеру: «В этой стране очень плохие железные дороги, и нашим тяжелым танкам было бы очень трудно по ним передвигаться»[604]. К тому же в Румынии тоже рвались к власти фашисты из «Железной гвардии», и договориться с ней о чем-то было проблематично.

Английский посланник в Праге 20 сентября потребовал от руководства страны принятия англо-французских предложений, фактически ультиматума, о передаче Судет Германии. 21-го чехословацкий кабинет министров принял решение не сопротивляться немцам. Еще не зная об этом, Литвинов в тот же день выступил с трибуны Лиги Наций с речью, ставшей реквиемом политике коллективной безопасности и самой Лиге. Он заявил: «Нельзя забывать, что создание Лиги наций явилось реакцией на мировую войну с ее неизъяснимыми ужасами, что она имела целью сделать эту войну последней, охранить все народы от агрессии и заменить систему военных союзов коллективной организацией помощи жертвам агрессии. Между тем в этой области Лигой ничего не сделано. Два государства – Абиссиния и Австрия – потеряли свое самостоятельное существование вследствие грубого насилия над ними; третье – Китай – второй раз в течение семи лет стал жертвой агрессии и иностранного нашествия; четвертое – Испания – уже третий год истекает кровью в результате вооруженного вмешательства в его внутренние дела двух агрессоров»[605].

Литвинов и Калинин с послом Китая Ян Цзе в 1938 г. (Из открытых источников)

Перейдя к чехословацкому кризису, он сказал: «Третьего дня чехословацкое правительство впервые запросило Советское, готово ли оно, в соответствии с чехословацким пактом, оказать немедленную и действенную помощь Чехословакии в случае, если Франция, верная своим обязательствам, окажет такую же помощь, и на это Советское правительство дало совершенно ясный и положительный ответ. Я думаю, все согласятся, что это был ответ лояльного участника международного соглашения и верного защитника Лиги Наций. Не наша вина, если не было дано хода нашим предложениям, которые – я убежден – могли дать желательные результаты как в интересах Чехословакии, так и всей Европы и всеобщего мира. К сожалению, были приняты другие меры, которые привели, и не могли не привести, к такой капитуляции, которая рано или поздно будет иметь совершенно необозримые катастрофические последствия»[606].

Этой речью Литвинов завершил свою недолгую, но яркую карьеру оратора в Лиге Наций, благодаря которой запомнился не только дипломатам, но и общественности разных стран. Что касается советского предложения о помощи, то, как раскрыл после войны лидер чехословацкой компартии Клемент Готвальд, Сталин обещал помочь даже без участия Франции, но при двух условиях: если Чехословакия сама попросит о вводе советских войск и если она тоже начнет борьбу с агрессией. Ни одного из этих условий правительство Бенеша выполнить не хотело и не могло без поддержки Франции и Англии. Впрочем, Литвинов в этом не сомневался, и Эндрю Ротштейн вспоминал: «Когда Максим Максимович прибыл в сентябре в Женеву, я в тот же день задал ему вопрос: что будет с чехами? Литвинов ответил: англичане продадут чехов» [607].

Пассивная позиция Чемберлена во многом объяснялась неготовностью вооруженных сил Великобритании к войне, в чем премьера вряд ли можно винить. Его предшественник С. Болдуин говорил: «Если начнется война и все эти дефекты обнаружатся, то возмущенная публика просто повесит нас с вами на фонарных столбах»[608]. Чемберлену 27 сентября представили доклад о состоянии военной авиации, которую назвали «не более чем фасадом». За последующий год (и теперь уже с его прямым участием) королевские ВВС увеличились на 80 %, но пока Лондон был беззащитен перед возможной воздушной атакой Германии. Это признавал даже такой упорный критик Чемберлена, как У. Черчилль.

Чемберлен снова отправился к Гитлеру в Бад-Годесберг 22 сентября. Ссылаясь на согласие Бенеша, он предложил передать ему Судеты. В Праге забастовали рабочие, возмущенные отказом правительства сопротивляться. Бенеш объявил всеобщую мобилизацию, но фактически она так и не началась. 27-го Чемберлен и Даладье отправились в Мюнхен на встречу с Гитлером и Муссолини; советских представителей никто даже не подумал пригласить. 29-го начались решающие переговоры, и в час ночи 30-го стороны подписали соглашение о разделе Чехословакии, четверть которой отходила к Германии, Венгрии и Польше. Чехословацких делегатов стороны совместно заставили подписать документ, а вскоре Англия и Франция подписали с Германией отдельные декларации о ненападении.

Полпред С. Александровский 1 октября телеграфировал из Праги: «Чехословацкие наблюдатели высказывали Чемберлену недоумение, почему он подсказал Чехословакии мобилизацию, а также публично заявил в достаточно ясной форме, что Англия и Франция совместно с СССР выступят против Германии, если Гитлер применит силу для решения судетского вопроса, а теперь открыто пожертвовал всеми интересами Чехословакии и требует отвода и демобилизации только что мобилизованной армии. Чемберлен ответил с циничной откровенностью, что все это не бралось им всерьез, а было лишь маневром для оказания давления на Гитлера»[609]. На следующий день лидеры Англии и Франции вернулись домой. Чемберлена встречала ликующая толпа, которой он крикнул: «Я привез вам мир!» Литвинов, бывший проездом из Женевы в Париже, встретился с Э. Бонне, который «заверял, что как на самой конференции, так и в частных беседах с Даладье, кроме чехословацкой, другие проблемы не затрагивались»[610]. Нарком подчеркнул это, поскольку в Москве крепло убеждение, что Чемберлен и Даладье пытались направить агрессию Гитлера против СССР. Это косвенно подтверждал французский посол в Москве Р. Кулондр, писавший 4 октября, что Мюнхенское соглашение «особенно сильно угрожает Советскому Союзу. После нейтрализации Чехословакии Германии открыт путь на юго-восток»[611].

Подписание Мюнхенского соглашения 30 ноября 1938 г. (Из открытых источников)

Майский в тот день написал Литвинову из Лондона, что к нему явился чехословацкий посол Ян Масарик, который «упал мне на грудь, стал целовать меня и расплакался, как ребенок. «Они продали меня в рабство немцам, – сквозь слезы восклицал он, – как когда-то негров продавали в рабство в Америке»[612]. Так и было: в октябре Польша заняла Тешин, а Венгрия – часть Словакии и Закарпатье. 5 октября Бенеш оставил свой пост и уехал в эмиграцию, а Чехословакия попала в полную зависимость от Гитлера. В следующем месяце случилось еще одно событие, ужаснувшее Европу: в Германии произошли массовые еврейские погромы, получившие название «Хрустальная ночь». Но и это не стало для Англии и Франции поводом отказаться от невмешательства, которое всё больше объяснялось не борьбой за мир, а страхом перед растущей военной мощью Германии.

* * *

Мюнхенское разочарование было слишком сильным, чтобы Литвинов мог сохранять надежду на сотрудничество с Англией и Францией. При всей неприязни к нацистам в начале 1939 года он, вероятно, был вполне согласен со Сталиным и Молотовым в том, что с Германией в этих условиях придется договариваться. При этом нарком считал, что нужно сохранять хорошие отношения и с Англией – хотя бы затем, чтобы не дать ей заключить союз с Гитлером, что было постоянной угрозой для Москвы. Мир на западе был особенно нужен, поскольку на востоке усиливалась угроза войны. Летом 1938 года произошло крупное столкновение японских и советских войск на озере Хасан, в котором Красная армия хоть и одержала верх, но проявила себя не лучшим образом, что провоцировало японцев на новые нападения.

Курс на примирение с Германией был взят уже в начале года, причем инициативу в этот раз проявила немецкая сторона. 5 января бывший германский посол в Москве Р. Надольный и коммерческий советник Г. Хильгер обратились к российскому полпреду Мерекалову с вопросом, могут ли возобновиться переговоры с Германией о кредитном соглашении на 200 миллионов марок, приостановленные в марте 1938 года Мерекалов отправился в Москву за инструкциями, и 8 января нарком внешней торговли Микоян ответил, что советское правительство готово возобновить переговоры о кредите на основе условий, предложенных Германией. Микоян предложил провести переговоры в Москве. Эту информацию полпред передал директору экономического отдела МИД Германии Эмилю Вилю, который обещал немедленно сообщить о согласии своему руководству. Через несколько дней было объявлено, что Виль и его заместитель по Восточной Европе Карл Шнурре отправляются в Москву – правда, в итоге этот визит сорвался, что на некоторое время затормозило процесс урегулирования двусторонних отношений.

Гитлер 22 января встречался с дипкорпусом, и все обратили внимание, что с Мерекаловым он общался дольше, чем кем-либо из дипломатов. Полпред сообщил в НКИД, что фюрер был с ним любезен, спрашивал о его семье и впечатлениях от Германии. Посетив 30 января заседание рейхстага, Мерекалов заметил, что Гитлер в своей речи впервые за долгое время не допустил никаких выпадов против СССР. Заметили это и в европейских столицах, и 23 января британская газета «Санди пикториэл» написала: «Нацистский лидер, нацеленный на полное господство в Европе, тайно планирует союз с Советским Союзом, союзником Великобритании в последней войне. План быстро обретает форму. На этой неделе советские и нацистские представители встретятся в столице Скандинавии, вероятно, в Стокгольме. Авансы Советскому Союзу были сделаны Гитлером на прошлой неделе, на приеме для иностранных дипломатов в Берлине. Там фюрер подозвал советского посла и имел с ним сорокаминутную беседу. Гитлер попросил передать Сталину личное послание, в котором выражалось желание переговоров между Берлином и Москвой. Ни в Берлине, ни в Москве ничего не разглашалось, но два дня спустя было объявлено, что Литвинов, советский министр иностранных дел, не сможет явиться на заседание Лиги Наций в Женеве, поскольку его присутствие необходимо в Москве. Примечательно, что с тех пор нападки на Советскую Россию в нацистской прессе прекратились. Великобритании, Франции и США перепала обычная доза брани, но против Сталина или советской политики не было сказано ни слова.

Решение Гитлера сблизиться с Советским Союзом было принято сразу после Мюнхенского соглашения. Фюрер знал, что Сталин был горько разочарован попыткой сотрудничества с западными демократиями во время чехословацкого кризиса. Розенберг, консультант Гитлера по советским делам, доложил своему лидеру, что Сталин оказался перед выбором двух политических линий. Первой было уйти из европейской политики и стремиться к более тесному сотрудничеству с США. Второй путь состоял в том, чтобы забыть идеологические различия и попытаться прийти к соглашению с Германией и Италией»[613].

Автор статьи соединил довольно проницательный анализ с домыслами наподобие встречи в Стокгольме и участия Литвинова в переговорах с немцами. С самого начала в этих переговорах нарком не участвовал – и вряд ли по собственной инициативе. Вероятно, в Политбюро его решили держать подальше от них как признанного сторонника сближения с Англией и Америкой и не менее известного критика нацизма. Обращает на себя внимание то, что после начала переговоров сведения о них шли в обход наркома в Политбюро, а он извещался о них только в самом общем виде. Соответственно его сообщения в Политбюро и лично Сталину, по-прежнему довольно частые, касались любых других вопросов, кроме отношений с Германией. Правда, он постоянно общался с послом Шуленбургом, но они решали лишь текущие вопросы советско-германских отношений.

Конечно, Литвинов продолжал интересоваться планами Гитлера, о чем говорит его письмо от 11 января полпреду в Париже Я. Сурицу: «Что Франции и Англии хочется толкнуть Германию на Восток, совершенно понятно и известно. Если верно, однако, и то, что им хочется направить агрессию исключительно по нашему адресу с тем, чтобы Польша не была задета, то это можно объяснить следующим образом. Во-первых, сотрудничество Польши с СССР может дать новый сильный и неотразимый аргумент противникам нынешней политики Бонне и в пользу сохранения связей Франции с Востоком Европы. Во-вторых, нападение Германии на Польшу и СССР, при невмешательстве Франции, поставило бы последнюю в весьма неудобное положение нарушительницы сразу двух пактов»[614].

Среди проблем, которыми постоянно занимался в то время Литвинов, – нарушение японскими судами советских морских границ на Дальнем Востоке и гражданская война в Испании. Советский Союз продолжал направлять республиканцам оружие и другую помощь, хотя ее объемы постоянно снижались – вероятно, Сталин смирился с тем, что война окончится победой националистов, и не хотел напрасного расходования средств. Временный поверенный в Мадриде Сергей Марченко (Мандалян) 7 января телеграфировал Литвинову: «Негрин пригласил меня и просил передать, что он очень обеспокоен прекращением отгрузки нефтепродуктов и других товаров. Предполагая, что эта мера вызвана тем, что текущий счет испанского правительства в Госбанке исчерпан, Негрин вновь просит Совпра срочно решить вопрос о предоставлении испанпра займа, ибо иначе, заявляет он, республике угрожает катастрофа»[615]. В этой переписке любопытно не сохранение устаревших уже названий правительств – «Совпра» и др., – а то, что поставки были оплачены немалой частью испанского золотого запаса (510 тонн), перевезенной в Союз еще в 1936 году и до конца еще не истраченной.

При этом республиканский премьер Хуан Негрин делал хорошую мину и, по сообщению Марченко, уверял его, что «противник играет последнюю карту: если удастся остановить его, французское и английское правительства, спекулирующие, как в апреле, на возможном поражении республики, вынуждены будут под нажимом общественного мнения оказать Испании существенную и решающую помощь»[616]. Однако в конце января Франция прекратила допуск через свою границу помощи Испанской республике, что привело к быстрому коллапсу ее обороны. Негрин покинул окруженный Мадрид 6 марта, а 28 марта он перешел в руки Франко. Марченко вернулся в Москву, где ему пришлось отвечать за испанскую неудачу – он был арестован и позже расстрелян. Возможно, из-за того, что еще в феврале уехал с другими дипломатами во Францию, что было воспринято как дезертирство. Однако этот шаг одобрил Литвинов, писавший Сталину: «Возвращение полпредства в Испанию неудобно и потому, что приходилось бы давать ответ на данный запрос, как и на ранее поступившие запросы Негрина относительно нашей дальнейшей помощи»[617].

В ответ на сообщение Майского, что в Лондоне растет оппозиция политике умиротворения, нарком 19 февраля написал, что, по его убеждению, «Англия и Франция решили избежать войны в ближайшие годы любой ценой», но потом добавил: «Не утверждаю, что мой диагноз абсолютно верен. Возможны любые сюрпризы»[618]. Чемберлен и в самом деле сделал робкий шаг навстречу Москве, решив отправить туда министра заморской торговли Роберта Хадсона. Сообщив об этом, британский посол Уильям Сидс 19 апреля тем не менее уведомил Литвинова: «Британское правительство решило направить Хадсона, парламентского секретаря Совета по торговле, в Москву не для переговоров, а для установления контакта с ведущими фигурами и обсуждения возможностей для торговли». По сообщению Сидса в Лондон, Литвинов после этих слов не упустил случая сказать, что «не видит никаких изменений в британской линии после Мюнхена» и что это проявилось в Испании, где «Франция и Великобритания не пытались оказать какое-либо сопротивление агрессии против республики». Когда Сидс выразил несогласие, нарком сказал, что «был бы рад узнать о новых настроениях в правящих кругах Британии и еще более счастлив увидеть их результаты»[619].

Критически относясь к политике правительства Чемберлена, Литвинов тем не менее делал все возможное, чтобы повернуть ее в нужную Советскому Союзу сторону. В конце апреля Майский устроил в полпредстве прием, пригласив видных общественных деятелей, и сообщил им, что СССР «сильно уязвлен Мюнхеном, и Великобритания не может ждать никаких авансов с его стороны, если не проявит взаимного интереса»[620]. Тогда же он предупреждал членов британского парламента о возможном изменении политики. Возможно, Литвинова не посвящали в детали переговоров с Германией и потому, что он мог, пусть даже с благими намерениями, оповестить об этом Лондон, чего в Кремле до поры тщательно избегали.

Упорное нежелание Чемберлена искать договоренностей с Советским Союзом в конце концов вызвало недовольство даже его главного внешнеполитического советника Галифакса, который на заседании комитета по иностранным делам консервативной партии сказал: «Мы не можем игнорировать страну с населением в 180 миллионов человек». После этого Чемберлен 1 марта впервые появился на приеме в советском посольстве, что заставило Литвинова предположить: «Не исключено, что даже у Чемберлена возникли опасения относительно того, что ненасытность агрессора вынудит Великобританию и Францию взяться за оружие, и в преддверии такого развития событий было бы нелишним прощупать позицию СССР»[621].

Однако даже эти осторожные предположения не оправдались. Британское правительство по-прежнему пыталось остаться в стороне от будущей войны, в то же время аккуратно подталкивая к ней СССР. Это подтверждает телеграмма в Лондон посла в Германии Не-вилла Хендерсона: «Жизненное пространство для Германии может быть найдено только в экспансии на восток, а экспансия на восток делает столкновение между Германией и Советским Союзом в один прекрасный день весьма вероятным. Имея на своем фланге одобряющую такое развитие событий Британию, Германия может рассматривать эту возможность со сравнительным хладнокровием, но она живет в страхе войны на два фронта, которая была ее кошмаром со времен Бисмарка. Поэтому наилучший способ поддерживать хорошие отношения с Германией состоит в том, чтобы избегать раздражающих немцев высказываний по вопросам, которые напрямую не затрагивают британские интересы, и поддерживать нейтралитет в случае движения Германии на Восток»[622].

Это послание, вероятно, осталось неизвестным советскому руководству, но подобные настроения на Западе, конечно, не были для него тайной. В результате появился отчетный доклад Сталина на XVIII съезде партии, открывшемся 10 марта 1939 года Литвинов присутствовал на нем и вновь был избран членом ЦК, но не выступал. Перечислив акты агрессии фашистских государств, вождь сделал вывод: «Новая империалистическая война стала фактом. В наше время не так-то легко сорваться сразу с цепи и ринуться прямо в войну, не считаясь с разного рода договорами, не считаясь с общественным мнением. Буржуазным политикам известно это достаточно хорошо. Известно это также фашистским заправилам. Поэтому фашистские заправилы, раньше чем ринуться в войну, решили известным образом обработать общественное мнение, т. е. ввести его в заблуждение, обмануть его»[623].

Далее Сталин назвал главной причиной войны то, что «неагрессивные государства», к которым он отнес Англию, Францию и США, «пятятся назад и отступают, давая агрессорам уступку за уступкой». Выразив признательность курсу Литвинова, он назвал большой ошибкой Запада отказ от политики коллективной безопасности и переход на позицию невмешательства. В завершение он призвал «укреплять деловые отношения со всеми странами», в чем историки порой видят поворот к сотрудничеству с Германией. Однако Германию, как и Японию, Сталин в своей речи привычно клеймил как государство-агрессора и ни о каком изменении отношения к ней не говорил. Речь просто совпала по времени со сменой внешнеполитического курса, о которой вождь вовсе не собирался информировать товарищей по партии. Тем более что 15 марта нацисты дали новый повод для осуждения, оккупировав Чехию. Части вермахта вошли в Прагу, объявленную столицей протектората Богемия и Моравия. Словакия объявила независимость, фактически тоже оказавшись под властью Германии. Литвинов 18 марта вручил Шуленбургу ноту с решительным осуждением случившегося: «При отсутствии какого бы то ни было волеизъявления чешского народа оккупация Чехии германскими войсками и последующие действия германского правительства не могут не быть признаны произвольными, насильственными, агрессивными»[624].

Телеграмма Литвинова Сталину с сообщением о последствиях оккупации Чехословакии нацистами. 16 марта 1939 г. (АВП РФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 189. Л. 18–19)

В тот же день нарком предложил созвать конференцию Великобритании, Франции, Польши, Румынии и СССР для обсуждения мер борьбы против германской агрессии. Однако предложение уже привычно не вызвало отклика на Западе. В этой обстановке Советскому Союзу приходилось принимать срочные меры для укрепления своей безопасности. В этом контексте нужно рассматривать отправленную Литвиновым тогда же, 18 марта, телеграмму полпреду в Италии Б. Штейну, который находился с особой миссией в Финляндии. Цель миссии заключалась в том, чтобы добиться уступки СССР Гогланда и других островов на подходе к Ленинграду в обмен на большие по размеру участки советской территории. Однако финны, ведущие тайные переговоры как с Англией и Францией, так и с Германией, это предложение отвергли.

Чемберлен 16 марта тоже отреагировал на оккупацию Чехии выступлением в палате общин, но его осуждение прозвучало весьма вяло: «Я не могу назвать способ, которым было изменено положение в Чехии, соответствующим духу Мюнхенского соглашения». Одновременно он призвал к сохранению мира любой ценой: «Хотя порой мы можем испытывать разочарование, цель, стоящая перед нами, имеет слишком большое значение для счастья человечества, чтобы мы могли легкомысленно отказаться от нее или отложить на потом»[625]. Примиренчество, звучавшее в этой речи, возмутило даже депутатов-консерваторов, поэтому через два дня на собрании партии в Бирмингеме премьер занял более жесткую позицию. Он заявил: «Нам говорят, что захват территории был вызван беспорядками в Чехословакии. Если такие беспорядки и были, то не были ли они вызваны извне? Является ли это нападение на маленькое государство последним, или за ним последуют новые? Не шаг ли это в направлении силового доминирования над миром?»[626] Чувствуя себя обманутым, он сказал прибывшему в Лондон Ж. Бонне: «Гитлер нарушил соглашения, которые подписал. Он хочет господствовать в Европе. Мы ему этого не позволим»[627].

Запись из дневника Литвинова о встрече с английским послом У. Сидсом 21 марта 1939 г. (АВП РФ. Ф. 11. Оп. 4. П. 24. Д. 4. Л. 90)

Посол Сидс 21 марта вручил Литвинову присланный из Лондона проект декларации СССР, Великобритании, Франции и Польши, где они обязались «немедленно совещаться» о сопротивлении агрессии. Нарком, получив одобрение Политбюро, на другой день сообщил Сидсу: «Солидаризируемся с позицией британского правительства и принимаем формулировку его проекта декларации. Представители Советского правительства незамедлительно подпишут декларацию, как только Франция и Польша примут британское предложение»[628]. Вдобавок он предложил включить в состав подписантов Румынию, Финляндию и страны Прибалтики. В последующие дни все они под разными предлогами отказались, а следом от подписания уклонилась и Польша, заявившая, что не может участвовать ни в каких действиях против Германии.

Глупость этого шага, продиктованного во многом прогерманской позицией Бека, проявилась уже в ближайшие дни – 23 марта Литва была вынуждена передать Германии город Мемель (Клайпеду), и тогда же Гитлер предложил Польше отдать Данцигский коридор между Германией и Восточной Пруссией. Поскольку это отрезало бы Польшу от моря, ее правительство отказалось, и 3 апреля фюрер приказал Генштабу готовить военную операцию по захвату страны. Это, конечно, делалось втайне, но какие-то слухи в печать проникли, и поляки в панике попросили срочных гарантий защиты у Англии и Франции.

Неофициально такие гарантии, по воспоминаниям Галифакса, были даны еще 24 марта, а 31-го Чемберлен, выступая в парламенте, заявил: «В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах. Оно дало польскому правительству заверение в этом»[629]. Польско-британский договор о гарантиях был подписан по иронии судьбы 1 апреля; в тот же день Потемкин в беседе с послом Польши Вацлавом Гжибовским спросил, почему Варшава так упорно отказывается от сотрудничества с Москвой. Посол ответил, что Польша не собирается вступать в союз с Россией против Германии или с Германией против России.

Британское правительство всерьез рассчитывало, что Польша с помощью Румынии сдержит немецкую агрессию. Однако ветеран британской политики Д. Ллойд Джордж, услышав это от премьера, «расхохотался, стал издеваться над Чемберленом и доказывать, что Польша не имеет ни сколько-нибудь приличной авиации, ни достаточной механизации армии, что вооружение польских сил более чем посредственно, что экономически и внутриполитически Польша слаба. Без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может». Об этом в Москву сообщил Майский, передавший и заключительные слова Ллойд Джорджа: «При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо»[630].

Сотрудник британского МИДа Оливер Харви прокомментировал данные полякам гарантии так: «Если мы хотим удержать Польшу, мы не можем допустить, чтобы туда вошли русские, а поляки представляют собой лучший военный материал, чем Советский Союз, несмотря на величину его населения и арсеналов»[631]. Новая ставка на Польшу сразу отразилась на отношении англичан к СССР, что не осталось незамеченным в Москве. 2 апреля в телеграмме Майскому Литвинов сетовал: «Не первый раз Англия дает нам предложения о сотрудничестве и потом забирает их обратно со ссылками на действительные или возможные возражения то Германии, то Японии, а теперь Польши»[632]. Правда, прибывший 4 апреля в Лондон Бек согласился не мешать впредь достижению соглашения Англии и Франции с Советским Союзом. За такую «щедрость» он потребовал добиться поставок Польше военной техники из западных стран через территорию СССР, а также «доставки советского сырья и товаров, которые понадобятся для ведения войны». Бек при этом продолжал настаивать, что Польша гораздо полезнее Советского Союза в случае войны с Германией. В прессе об этом не сообщалось, но Литвинов в тот же день, словно отвечая польскому министру, написал в Берлин Мерекалову: «Мы отлично знаем, что задержать и приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят»[633].

При этом Чемберлен все еще считал главным союзником против Гитлера Польшу, а не Советский Союз: 28 марта он написал своей сестре Иде: «Должен признаться, что я совершенно не доверяю России. Я не верю, что она сможет вести эффективные наступательные действия, даже если захочет… Более того, её ненавидят и относятся к ней с подозрением многие малые государства, особенно Польша, Румыния и Финляндия»[634]. Дальнейшие события показали всю глубину заблуждений британского премьера, объясняемых его крайней неприязнью и недоверием к Советскому Союзу. Впрочем, это мнение тогда разделяла большая часть британской элиты. Даже самый воинственный из оппонентов Чемберлена, Черчилль, вплоть до начала войны не настаивал на достижении соглашения с советским правительством.

Нацисты между тем продолжали курс на осторожное сближение с СССР. 7 апреля, когда Италия оккупировала Албанию, министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп приказал своему эксперту по Восточной Европе Петеру Клейсту ускорить налаживание отношений с советскими дипломатами. Клейст начал с того, что пригласил на чай советника полпредства Георгия Астахова. В отличие от простоватого Мерекалова, Астахов был интеллектуалом, автором нескольких книг, его сообщения в Москву были развернутыми и содержательными. Исходя из этого, обе стороны сочли его подходящим для ведения секретных контактов. Однако в нацистской политике что-то изменилось, и после первой встречи Риббентроп приказал Клейсту прекратить общение с секретарем советского полпредства.

Тем временем Литвинов и Потемкин 12 апреля вызвали в НКИД польского посла Вацлава Гжибовского и заявили ему, что в случае нападения Германии Польша не сможет обойтись без помощи СССР. Посол сослался на нейтралитет своей страны и туманно пообещал, что в случае необходимости Польша пойдет на такой шаг, на что Литвинов предупредил, что это может случиться слишком поздно. Он не знал, но мог догадываться, что Гитлер изготовился к захвату Польши. Накануне, 11 апреля, он одобрил разработанный Генштабом план «Вайс» по захвату Польши в случае ее отказа от уступок, то есть передачи Германии Данцигского коридора. То, что казалось наркому изменением польской позиции, совпало с объявлением 13 апреля британских гарантий Румынии, правительство которой пока что сопротивлялось немецкому давлению.

Литвинов был готов использовать очередной шанс достижения договоренности с Англией и Францией. 11 апреля Майский прислал ему отчет о своей беседе с Галифаксом, в которой британский министр иностранных дел просил дать односторонние советские гарантии Польше и Румынии. Полпред отказался, отметив, что «только настоящая коллективная безопасность, а не сепаратные соглашения между отдельными державами может остановить лавину агрессии и открыть пути к прочному миру»[635]. Литвинов отругал его за эту позицию, которая долго была его собственной, и дал поручение: «Со ссылкой на сказанное Вам Галифаксом о серьезной заинтересованности Англии в оказании помощи Греции и Румынии заявите ему, что и мы не относимся безучастно к судьбе Румынии и хотели бы знать, как Англия мыслит себе формы помощи ей со стороны как Англии, так и других заинтересованных держав, и что мы готовы принять участие в такой помощи»[636].

Одновременно в Москву поступило французское предложение о расширении советско-французского договора соглашением о военной помощи – то, чего Литвинов прежде безуспешно добивался. 15 апреля он отправил Сталину проект соглашения, которое предлагал заключить трем странам:

Георгий Астахов. (Из открытых источников)

Алексей Мерекалов. (Из открытых источников)

«1. Взаимное обязательство о помощи между Англией, Францией и Советским Союзом в случае агрессии против одного из этих государств в результате помощи, оказываемой этим государством какому-либо европейскому соседу СССР (от английского предложения этот пункт отличается заменой односторонней декларации двусторонним пактом, а от французского – включением Прибалтики и Финляндии в число возможных жертв агрессии).

2. Англия, Франция и СССР обязуются друг перед другом оказать помощь европейским соседям СССР.

3. Представители трех государств приступают немедленно к обсуждению и установлению размеров и форм помощи.

4. СССР, Англия и Франция обязуются не принимать решений и не заключать соглашений с другими государствами по вопросам, касающимся востока Европы, без общего согласия трех государств. Равным образом они обязуются не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга»[637].

Посылая проект, нарком сетовал, что не знает, хочет ли советское руководство сотрудничать с западными странами, и критиковал решение Политбюро об отзыве Майского из Лондона: «С отъездом т. Майского наше полпредство как дипломатическое представительство фактически перестанет функционировать, ибо там нет ни одного человека, которому можно было бы поручить серьезные дипломатические переговоры или с которым считались бы англичане»[638]. Литвинова явно беспокоило его положение, поскольку после 13 апреля его не вызывали в Кремль, где прежде он был почти ежедневно, да и отзыв близкого к нему Майского говорил о немилости. При этом за последние годы он испытал столько потерь и разочарований, что был, возможно, психологически готов к отставке. Удерживала его только преданность делу, которым он считал в первую очередь приобретение для СССР союзников в будущей войне.

Его немного ободрило то, что в Кремле согласились рассмотреть его проект, в который 17 апреля Сталин и Молотов внесли поправки. Чемберлен должен был уточнить, что предоставляемые Польше гарантии действуют только в случае немецкой агрессии. Литвинов объяснял Сурицу: «Хотя мы, конечно, нападать на Польшу не собираемся, но считали бы существование такого обязательства Англии несовместимым с теми отношениями, которые мы желаем теперь установить с Англией»[639]. Молотов, уделявший, в отличие от Литвинова, много внимания странам Востока, предложил также подключить к соглашению Турцию, а в перспективе и Иран. Проект был выслан правительствам Англии, Франции, Румынии и Польши 19 апреля. Неизвестно, питал ли Литвинов хоть какие-то надежды на его успех, но критически настроенный Потемкин тогда написал Сурицу: «Посмотрим, каков будет результат нашей новой акции. Она ставит некоторые вопросы, которые не так легко разрешить с такими партнерами, как Бонне, Чемберлен, Бек и Гафенку»[640] (речь шла о министре иностранных дел Румынии, яром антикоммунисте).

Действительно, 28 апреля Жорж Бонне выдвинул встречное предложение, которое не предусматривало англо-французской помощи Советскому Союзу, если он вступит в войну с Германией без их участия. Литвинов предложил дождаться реакции англичан и выступления Гитлера в тот же день. От него ожидались заявления, благоприятные для СССР. Фюрер действительно чуть ли не впервые воздержался от проклятий в адрес Москвы, зато обрушился на «плутократов» из Лондона и Вашингтона и зловеще предупредил, что Мюнхенское соглашение не ликвидировало всех проблем, связанных с пересмотром европейских границ.

Между тем 17 апреля полпред Мерекалов встретился в Берлине со статс-секретарем германского МИДа Эрнстом фон Вайцзеккером, чтобы обсудить советско-германские отношения. Вайцзеккер заявил, что Германия, несмотря на противоречия идеологического характера, стремится развивать экономические связи с СССР. Литвинов предлагал использовать это как инструмент давления на Великобританию и Францию, чтобы заставить их заключить с СССР соглашение о взаимопомощи. 3 мая он предложил Сталину «возможно скорее рассеять англо-французские иллюзии насчет приемлемости для нас прежних предложений», а затем добиться «равномерной защиты восточного фронта», заключив оборонные соглашения не только с Польшей и Румынией, но и со странами Прибалтики[641].

В тот же день Литвинов написал вождю другое письмо, критикующее политику Молотова в отношении Турции. Председатель Совнаркома настоял на отправке в Анкару Потемкина с требованием добиться от турок заключения договора о взаимной помощи. Нарком настаивал, что турки на переговорах стремятся лишь к получению преференций от СССР – «да и какую помощь Турция может оказать нам в Черном море?»[642] Он предлагал отказаться от договора и отозвать Потемкина в Москву, «ибо положение для него создается там не очень удобное». Напротив, Молотов считал, что Турция может обезопасить черноморские границы Советского Союза, а также повлиять на Болгарию в целях ее присоединения к договору. Дальнейшего развития спор не получил, поскольку Литвинова, как мы уже знаем, отправили в отставку.

Этому предшествовало совещание в Кремле 21 апреля, где Майского с Литвиновым подвергли жесткой критике по малозначащему поводу – по пути в Москву Майский встретился с финским министром иностранных дел Юхо Эркко и в общей форме рассказал ему, что думает о ситуации в Европе. На другой день финская «Саномат» написала, что на вопрос, не везет ли он в Москву какое-нибудь соглашение, Майский ответил: «Нет, у меня в карманах пусто». Вождь упрекнул Литвинова за то, что он «распустил» подчиненных. Нарком ответил: «Товарищ Сталин, это обычный разговор двух дипломатов, и от такого разговора он не мог уйти»[643]. То ли благодаря его заступничеству, то ли по другой причине Майского оставили в Лондоне, а вот Мерекалову, тоже вызванному в Кремль, не повезло. На вопрос Сталина о перспективах отношений с Германией он откровенно ответил, что Гитлер, несмотря на любые договоренности, в ближайшие годы нападет на СССР. Уже 5 мая неугодного полпреда отозвали из Берлина, а потом и вовсе уволили из НКИД; временным поверенным в делах стал Астахов.

Часто считается, что судьба Литвинова решилась именно после кремлевского совещания, но его биограф Дж. Холройд-Довтон считает, что окончательное решение на этот счет было принято после 28 апреля, когда Франция с Англией фактически отвергли его проект договора. Тот же автор утверждает: «Есть веские основания утверждать, что, если бы предложения Литвинова были быстро и благосклонно рассмотрены, Второй мировой войны могло бы и не быть»[644]. О том же пишет Черчилль: «Если бы мистер Чемберлен, получив предложение России, ответил: «Да, давайте объединимся втроем и свернем Гитлеру шею» – Сталин согласился бы с ним, и история могла принять другой оборот»[645]. Даже нелюбимый Литвиновым Бонне, узнав о предложениях, поспешил встретиться с Сурицем, и тот доложил в Москву, что «первое впечатление о реакции французов очень благоприятно»[646]. Однако Чемберлен быстро убедил французское правительство не предпринимать никаких шагов навстречу СССР, пока не будет сформировано общее отношение Англии и Франции к советским инициативам – а этого так и не случилось.

* * *

Как уже говорилось, существуют две версии смещения Литвинова. Согласно первой, изложенной Шейнисом непонятно с чьих слов, нарком узнал о случившемся только утром 4 мая, когда к нему в кабинет явились Молотов, Маленков и Берия, уехал на дачу, потом вернулся и только вечером снова уехал в ту же Фирсановку. По другой, которую сам Литвинов поведал за границей западным журналистам, его сняли с должности еще 3 мая в Кремле, когда и был подписан указ об отставке. Сообщение Мориса Хиндуса об этом мы уже цитировали, а Луис Фишер в своей книге «Жизнь и смерть Сталина» пишет следующее: «Молотов начал беседу. Советское правительство намеревалось улучшить свои отношения с Гитлером и, если возможно, подписать пакт с нацистской Германией. Как еврей и заклятый противник такой политики, Литвинов возражал против этого. Он был зол. Он утверждал, что союз между Москвой и Гитлером приведет к катастрофе, и обрисовал ее возможные варианты. Он спорил и стучал кулаком по столу. Сталин молча посасывал трубку, а потом сказал: «Хватит». Ткнув в сторону Литвинова листом бумаги, он велел: «Подпишите». Это было заявление Литвинова об отставке, и он его подписал»[647].

Фишер ссылается на двух американцев, которым Литвинов рассказал об этом в 1943 году, – одним из них, вероятно, был тот же М. Хиндус. Эта версия больше похожа на правду, поскольку наш герой никак не мог за столь короткое время добраться до Фирсановки, куда ехать от центра Москвы было не меньше часа, а потом вернуться обратно. Да и советские лидеры вряд ли стали бы, как уверяет Шейнис, театрально являться в кабинет Литвинова, уходить, а потом возвращаться снова. Решающий свидетель в данном вопросе – журнал приемов Сталина, который свидетельствует, что 3 мая Литвинов действительно с 17.15 до 17.50 находился в кремлевском кабинете Сталина в компании Молотова, Ворошилова, Микояна, Маленкова, Берии, Деканозова, Андреева и Калинина. Последний был нужен, чтобы на правах председателя ЦИК завизировать указ об отставке[648].

Луис Фишер. (Из открытых источников)

Важно и свидетельство Татьяны Литвиновой, которая 3 мая весь день не могла дозвониться до отца, а вечером он вернулся домой на Спиридоновку и сразу лег спать. Позже он рассказал ей, что был в этот день у Сталина и Молотов кричал на него: «Вы нас за дураков считаете!» Это была необычная откровенность – в те годы он никогда не говорил с близкими о своей работе. Только один раз, незадолго до отставки, она спросила его: «Я знаю, что война неизбежна, но не мог бы ты отложить ее лет на пятнадцать?» Литвинов сказал: «Значит, ты хочешь, чтобы твоего поколения это не коснулось». Она призналась, что хочет именно этого, и он сказал, что мир и правда одержим войной, но он не думает, что война и правда неизбежна[649].

* * *

Уже 4 мая Молотов с видом триумфатора появился в НКИД и выступил перед сотрудниками, обещая навести порядок (но никак не «покончить с синагогой»). Правда, позже он рассказывал поэту Феликсу Чуеву: «Сталин сказал мне: «Убери из наркомата евреев». Слава богу, что сказал! Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи… И каждый за собой целый хвост тащил. Причем свысока смотрели, когда я пришел, издевались над теми мерами, которые я начал проводить»[650]. С собой он привел нескольких молодых партийцев, включая Владимира Павлова, который вспоминал, как ему поручили разбор документов Литвинова: «Они хранились у него в хаотичном состоянии. Многие не были им даже прочитаны. Особенно это касалось донесений нашей разведки из-за рубежа. Ящики его письменного стола были «хранилищами» промасленных бумажек из-под бутербродов»[651].

Молотов действительно установил в ведомстве, дезорганизованном чистками, строгую дисциплину, не забывая регулярно напоминать про ошибки прежнего руководства. В июле 1939 года на партсобрании в наркомате он утверждал: «Товарищ Литвинов не смог обеспечить проведение партийной линии Центрального комитета КПСС в народном комиссариате. Неправильно говорить, что он не был большевиком, но что касается подбора и подготовки личного состава, комиссариат был не совсем большевистским, потому что товарищ Литвинов цеплялся за ряд людей, чуждых и враждебных партии и советскому государству, и демонстрировал беспартийное отношение к новым людям, пришедшим служить в комиссариат»[652].

Биограф Молотова В.А. Никонов опровергает распространенное мнение, что Молотов во главе НКИД действовал исключительно по указаниям Сталина, тогда как Литвинов вел самостоятельную политику. Он ссылается на сталинского переводчика Валентина Бережкова[653], который вспоминал: «Литвинов по самому малейшему поводу обращался за санкцией в ЦК ВКП(б), то есть фактически к Молотову, курировавшему внешнюю политику. Как нарком иностранных дел, Молотов пользовался большей самостоятельностью, быть может, и потому, что постоянно общался со Сталиным, имея, таким образом, возможность как бы между делом согласовать с ним тот или иной вопрос. Но все же, по моим наблюдениям, Молотов во многих случаях брал на себя ответственность»[654]. Следует, однако, учесть, что Молотову как ближайшему в то время соратнику Сталина позволялось то, что никак не мог позволить себе полуопальный Литвинов, который по любому поводу должен был запрашивать санкцию вождя.

В Европе молотовскую радость из-за увольнения Литвинова разделяли немногие. Одним из них был Юзеф Бек, заявивший: «Можно ожидать, что специфический антипольский подход этого человека, русского еврея по происхождению, исчезнет с его уходом»[655]. Радовался, конечно, и Гитлер, который даже вызвал к себе советника московского посольства Г. Хильгера (Шуленбург был с визитом в Иране), чтобы спросить о причинах отставки Литвинова. Хильгер, если верить его мемуарам, ответил следующее: «По моему твердому убеждению, он сделал это, потому что Литвинов настаивал на достижении взаимопонимания с Англией и Францией, в то время как Сталин считал, что западные державы нацелены на то, чтобы заставить Советский Союз в случае войны таскать каштаны из огня»[656].

После этого фюрер задал второй вопрос: может ли теперь Сталин достигнуть соглашения с Германией? Хильгер упомянул сталинскую речь 10 марта, в которой он говорил об отсутствии почвы для конфликта между Советским Союзом и Германией. Он удивился, что ни Гитлер, ни присутствовавший на встрече Риббентроп не помнят эту речь. По просьбе фюрера он рассказал о положении в Советском Союзе, чем вызвал, как узнал потом, недовольство. «Может быть, – сказал Гитлер Риббентропу, – Хильгер пал жертвой советской пропаганды. В этом случае его описание условий в Советском Союзе ничего не стоит. Но если он прав, тогда мы не можем терять время и обязаны принять меры, чтобы предотвратить дальнейшее укрепление советской власти»[657].

В официальном сообщении, опубликованном 4 мая, говорилось, что Литвинов ушел в отставку «по состоянию здоровья». Этому мало кто верил даже за границей. Когда лидер компартии США Эрл Браудер привел эту причину на встрече со студентами, ему ответили громким смехом. Браудер тоже улыбнулся: «Зря не верите. Если бы вы столько лет вели переговоры с Чемберленом, вас бы непрерывно тошнило». В Штатах позволяли себе шутить, а вот у европейцев новость вызвала тревогу. Статья в «Таймс» 4 мая провидчески утверждала, что отставка Литвинова означает «возможность заключения сделки между Советским Союзом и Германией за счет прежде всего Польши, а в конечном счете и западных держав»[658]. Дальше автор статьи предположил, что Сталин, раздраженный затягиванием соглашения с Англией и Францией, решил таким способом ускорить ход переговоров.

Бывший посол США в Москве Джозеф Дэвис в меморандуме, анализирующем причину увольнения Литвинова, писал: «Сталин не доверял ни Франции, ни Великобритании и опасался, что Советский Союз может быть вовлечен в европейскую войну и остаться в проигрыше. Советское правительство определенно привержено миру, как по экономическим, так и по идеологическим причинам. Советское правительство испытывает отвращение к политике умиротворения, применявшейся прежде, и считает, что агрессоров остановят только смелые и решительные военные союзы, которые носят конкретный характер»[659]. Далее он продолжал: «Литвинову за последние два года не удалось убедить западные державы перейти на эту точку зрения, и теперь нужен новый министр иностранных дел, который либо обеспечит адекватное сопротивление агрессорам, либо замкнет Советский Союз в себе»[660].

Британский посол У. Сидс 4 мая 1939 года отправил в Лондон телеграмму, сообщив об отставке Литвинова, которая стала для него полной неожиданностью. С наркомом он виделся накануне, и ничто не предвещало такого поворота. В тот же день Сидс еще раз написал в Лондон, выразив беспокойство по поводу того, что увольнение Литвинова может означать переход Советского Союза к изоляции. Однако меморандум британского посла во Франции Э. Фиппса от 5 мая 1939 года утверждал: «Майский в Лондоне, Суриц в Париже и Молотов дали заверения, что отставка господина Литвинова не подразумевает изменения политики, но никто из них не объяснил, что это означает». Далее говорилось: «Это вряд ли вызвано личными причинами, несмотря на слухи об интригах Потемкина против его шефа и трудности в положении Литвинова, созданные недоверием к его жене-англичанке»[661].

Утверждения, что отставка Литвинова расчистила путь к соглашению с Германией, не учитывают того, что еще довольно долго об этом соглашении никто не вспоминал. Молотов 20 мая отверг предложение Шуленбурга о возобновлении переговоров о торговле, заявив, что «для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база»[662]. Это намекало на возможность сближения позиций, но дальше этого дело не зашло, поскольку 27 мая Чемберлен, опасаясь договоренности Германии и СССР, направил Сидсу инструкцию, предписывающую согласиться на обсуждение пакта о взаимопомощи, военной конвенции и гарантий государствам, которые подвергнутся нападению Гитлера. Англо-французский проект был разработан на основе советских предложений от 17 апреля.

На переговорах в Москве СССР 2 июня Молотов вручил послам Великобритании и Франции новый проект договора, который предусматривал обязательства всех сторон в случае агрессии немедленно оказать помощь, включая военную, другим участникам договора, а также таким государствам, как Бельгия, Греция, Турция, Румыния, Польша, Латвия, Эстония и Финляндия. Однако многие из этих стран тут же отказались от гарантий СССР, опасаясь ввода советских войск, а Эстония и Латвия 7 июня подписали пакты о ненападении с Германией. Однако Москва продолжала настаивать на включении в договор гарантий прибалтийским государствам или подписании его только с Англией и Францией без упоминания третьих стран.

Жданов в «Правде» 29 июня отметил, что переговоры зашли в тупик, поскольку Англия и Франция «не хотят равного договора с СССР». Действительно, Чемберлен продолжал использовать переговоры с Москвой лишь для давления на Гитлера, о чем 4 июля прямо сказал Галифакс: «Наша главная цель в переговорах с СССР заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией»[663]. Заканчивалась статья зловеще: «Мне кажется, что англичане и французы хотят не настоящего договора, приемлемого для СССР, а лишь только разговоров о договоре для того, чтобы, спекулируя на мнимой неуступчивости СССР перед общественным мнением своих стран, облегчить себе путь к сделке с агрессорами»[664].

Тем не менее 8 июля договор был в целом согласован, но советская сторона потребовала включения в него пункта о «косвенной агрессии», в котором западные страны снова увидели предлог для ввода Красной армии в соседние страны. Чтобы предотвратить срыв переговоров, Галифакс 10 июля предложил подписать для начала политическое соглашение, а над военным продолжить работу, поскольку это займет «длительное время». Однако 19-го Чемберлен отказался принять советское требование, и переговоры прекратились.

Тогда же в Лондон прибыл советник Геринга Гельмут Вольтат, имевший несколько встреч с советником премьера по внешней политике Хорасом Уилсоном. Он, по словам немецкого посла в Лондоне (и бывшего посла в Москве) Дирксена, сказал Вольтату, что «заключение пакта о ненападении с Германией дало бы Англии возможность освободиться от обязательства в отношении Польши»[665]. Со своей стороны Германия предложила Англии раздел сфер влияния в мире, пообещав не вмешиваться в дела Англии и ее колоний. Однако 21 июля об этих контактах узнала Франция и, опасаясь предательства англичан, слила данные о них в прессу. Впрочем, французы тоже были не безгрешны – в переписке с германским МИД их дипломаты также соглашались отказаться от поддержки Польши в случае получения от Германии гарантий ненападения. Без сомнения, у Гитлера все эти метания вызывали только презрение и решимость продолжить агрессию в Европе.

Англия и Франция 23 июля все-таки решили приступить к военным переговорам с советской стороной и 5 августа направили для этого свои военные миссии. До Москвы они добирались максимально долго, поскольку Чемберлен по-прежнему затягивал переговоры, всё еще надеясь использовать их для давления на Гитлера. Французы больше стремились к соглашению, но они целиком зависели от англичан. Если с советской стороны переговоры возглавляли начальник генштаба Б. Шапошников и командующие родами войск, то с западной – малозначительные адмиралы Р. Дракс и Э. Думенк, первый из которых к тому же не имел, как выяснилось, письменных полномочий. Переговоры шли трудно, их по-настоящему не хотели вести ни Москва, ни Лондон с Парижем. Сталин в секретной инструкции Ворошилову от 7 августа предписывал: «Если французы и англичане всё же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, главным образом о пропуске наших войск через Виленский коридор и Галицию, а также через Румынию… Если выяснится, что свободный пропуск наших войск через территорию Польши и Румынии является исключённым, то заявить, что без этого условия соглашение невозможно»[666].

Застой в переговорах заставил советских руководителей все более благосклонно относиться к немецким попыткам сближения. 28 июня Шуленбург в очередной раз встретился с Молотовым, заявив ему, что германское правительство желает, чтобы Германия и СССР «избегали бы всего, что может привести к дальнейшему ухудшению отношений и делали бы все, чтобы привести к их укреплению». «У меня создалось впечатление, – добавлял посол, – что советское правительство крайне заинтересовано в том, чтобы уяснить нашу политическую позицию и поддерживать контакты с нами»[667]. 18 июля возобновились советско-германские переговоры о кредитах, а 24-го Шнурре пригласил к себе Астахова и предложил ему целую программу улучшения советско-германских отношений, состоящую из трех этапов. На первом этапе предлагалось благополучное завершение торгово-кредитных переговоров, на втором – «нормализация отношений по линии прессы, культурных связей», на третьем – «политическое сближение».

Шнурре, получив инструкции от Риббентропа, 26 июля пригласил Астахова и заместителя торгпреда Бабарина на новую беседу. Он подчеркнул, что за последнее время «политика Германии на Востоке приняла совершенно другое направление. С нашей стороны не могло быть и речи о том, чтобы угрожать Советскому Союзу; наши цели направлены в совершенно другую сторону. Политика Германии направлена против Англии. Это является решающим фактором»[668]. Далее Шнурре перешел к выгодам, которые может получить СССР от соглашения с Германией: «Нейтралитет и то, чтобы остаться в стороне от возможного европейского конфликта и, если Москва пожелает, немецко-русское соглашение относительно общих интересов, которое, как и в прошлые времена, приведет к выгоде для обеих сторон»[669].

Собеседник Астахова утверждал, что излагает позицию Риббентропа, который «в точности знает мысли фюрера». Сказал он и то, что грело души советских лидеров, разозленных неуступчивостью Запада: «Мы не представляем себе, чтобы СССР было выгодно стать на сторону Англии и Польши, в то время как есть полная возможность договориться с нами»[670]. В письме Потемкину, посланном 27 июля, Астахов сообщил, что «стремление немцев улучшить отношения с нами носит достаточно упорный характер и подтверждается полным прекращением газетной и прочей кампании против нас. Я не сомневаюсь, что, если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам»[671].

Скоро немцы перешли в общении с Астаховым на более высокий уровень: 2 августа с ним встретился сам Риббентроп. Он заявил, что «разговаривать с русскими немцам, несмотря на всю разницу идеологий, было бы легче, чем с англичанами и французами»[672]. По словам Астахова, главный нацистский дипломат намекнул ему на возможность договориться о судьбе Польши и подчеркнул, что «в СССР за последние годы усиливается национальное начало за счет интернационального, и это, естественно, благоприятствует сближению СССР и Германии. Резко национальный принцип, положенный в основу политики фюрера, перестает в этом случае быть диаметрально противоположным политике СССР. Это вопрос, который наиболее интересует фюрера»[673].

На следующий день Шуленбург изложил те же аргументы Молотову, который «отбросил свою обычную сдержанность и казался необычайно открытым». На новых переговорах с Астаховым 3 августа Шнурре подробно описал предложения о разграничении сфер интересов Германии и СССР. Советский дипломат в тот же день написал в Москву: «Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности к судьбе Данцига, а также бывшей германской Польши… Разговоры подобного рода в представлениях немцев, очевидно, мыслимы лишь на базе отсутствия англо-франко-советского военно-политического соглашения»[674].

Причины спешки немцев стали ясны Сталину из донесений разведки. Вермахт планировал операцию против Польши после 20 августа. В двух телеграммах Астахова Молотову от 12 августа сообщалось, что «события развиваются быстро, и сейчас немцам явно не хотелось бы задерживаться на промежуточных ступенях в виде разговоров о прессе, культурном сближении и т. п., а непосредственно приступить к разговорам на темы территориально-политического порядка, чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе»[675]. Астахов 13 августа послал новую телеграмму, в которой сообщал, что Шнурре от имени Риббентропа передал просьбу о скорейшем начале переговоров, ради чего министр готов приехать в Москву. После этого сообщения Астахов был отозван из Берлина, в конце года арестован и позже погиб в лагере. Вероятно, честолюбивого дипломата, претендовавшего на важную роль во внешнеполитических делах, устранили как нежелательного свидетеля.

Дальнейшее хорошо известно: несколько раз обменявшись через Шуленбурга «памятными записками», Молотов и Риббентроп быстро согласовали позиции и 23 августа встретились в Москве, чтобы подписать договор о ненападении и секретный дополнительный протокол к нему, определявший границы сфер влияния СССР и Германии. Этот документ много и страстно критиковали, особенно в странах Восточной Европы, которые после его подписания оказались оккупированы и пережили многочисленные бедствия. Однако если отрешиться от эмоций, то приходится признать, что у Советского Союза в тех обстоятельствах не оставалось другого выхода, кроме договоренности с Гитлером. Англия и Франция не были настроены бороться против Германии, Польша и другие пограничные государства до последнего лавировали, пытаясь играть на противоречиях двух держав. Кроме того, многие из них ранее также подписали с Гитлером пакты о ненападении, от которых советский отличался лишь наличием секретного протокола. Его тоже следует рассматривать в контексте будущей войны – в результате граница СССР отодвинулась на запад, а выигранное время было потрачено на спешное перевооружение Красной армии.

Подписание советско-германского договора о ненападении. 23 августа 1939 г. (Из открытых источников)

Литвинов, выступая против договора с Гитлером, тоже признавал потом, что его подписание было необходимо. Он, например, сделал это летом 1941-го, готовя текст выступления на радио для англоязычных слушателей. По утверждению З. Шейниса, он сообщил, что не имеет к пакту никакого отношения (важное вступление), но тоже подписал бы его. Правда, продолжил бы при этом переговоры с Англией и Францией. Этот текст передали на визу Молотову, который увидел в нем критику своей позиции и запретил обнародовать. Молотов, как и другие советские руководители, надеялся на повторение Первой мировой – долгую позиционную войну на Западе, которая истощит силы обеих сторон и даст возможность усилившемуся Советскому Союзу диктовать свою волю обеим сторонам. Литвинов, возможно, предвидел, что Франция потерпит поражение и вся Европа быстро упадет к ногам Гитлера. Не исключено, что именно его позицию пересказывал Луис Фишер, который писал сразу после рассказа об отставке Литвинова: «Будь Кремль более мудрым, он избежал бы войны в 1939 году, но вступил бы в нее, когда Франции угрожала опасность. Рузвельт в 1940 году понял, что интересы США требуют максимальной помощи Великобритании. Сталин должен был понять, что советские интересы требуют помощи Франции»[676].

Понимая неизбежность пакта с Гитлером, Литвинов в то же время упорно предпочитал ему союз с западными странами. Осенью 1941-го, когда гитлеровские войска рвались к Москве, он сказал британскому послу Стаффорду Криппсу, что «испытывает облегчение от того, как повернулись дела»[677]. Даже в тех тяжелых условиях он был рад, что позорный пакт прекратил наконец свое действие и Советский Союз оказался в одном строю с Англией и США. Эти два государства уже давно были ему близки – и в подступавшие последние годы жизни казались еще ближе по мере того, как советская власть, которой он преданно служил, делалась все более далекой и чужой.