Отношения Наркоминдела с его «соседями» из НКВД всегда были напряженными. Чекисты подозревали всех, кто контактирует с иностранцами – а дипломатам приходилось делать это по долгу службы, – в шпионаже, да и сами иностранцы постоянно подвергались слежке, а то и арестам, что не раз вызывало международные проблемы. Еще в 1922 году Литвинову пришлось потребовать у Дзержинского освобождения нескольких произвольно арестованных иностранных граждан. В тот раз «железный Феликс» поступил просто – отправил товарища по партии в Таганскую тюрьму и позволил ему освободить всех, кого он считал нужным. Но с тех пор порядки в «органах» изменились. Они стали обширным бюрократическим ведомством, набиравшим силу пропорционально числу выявленных «врагов народа».

Здесь не место обсуждать причины и следствия Большого террора, но необходимо сказать, что Литвинов, как и большинство советских граждан, воспринял его с недоумением и ужасом. Хотя с начала «великого перелома» политические репрессии постоянно нарастали, на этот раз им подверглись бывшие руководители страны и партии, портреты которых еще недавно носили на демонстрациях. Началом стал процесс над Каменевым, Зиновьевым и другими членами «троцкистско-зиновьевского террористического центра» в августе 1936 года Другим новшеством было то, что если раньше власть наказывала ветеранов партии сравнительно мягко, то теперь всех осужденных ждал расстрел. На втором процессе, в январе 1937-го, была проявлена «милость»: Радеку и Сокольникову дали 10 лет, но потом все равно убили в тюрьме.

Это была только верхушка айсберга. После февральского пленума ЦК, на котором прямо в зале заседаний были арестованы Бухарин и Рыков, начались массовые репрессии против партийных работников. А в июле по приказу Политбюро по регионам начали рассылать лимиты на аресты и расстрелы «бывших кулаков и уголовников», число которых неуклонно росло. Признания добывались с помощью пыток, официально одобренных руководством НКВД во главе с Ежовым. После процесса над «правыми» в марте 1938-го большинство партийных организаций, наркоматы, военные округа были обезглавлены, а чекисты еще более рьяно разыскивали повсюду «врагов народа». Процесс стал приобретать неконтролируемый характер, и Сталину пришлось провести сложную операцию, чтобы заменить Ежова более управляемым и гибким Берией. Только после этого, на рубеже 1938–1939 годов, террор пошел на убыль.

Конечно, он не мог миновать Наркоминдел, по которому ударил особенно жестоко. По подсчетам французского историка Сабин Дюллен, за два года было арестовано по меньшей мере 34 % дипломатического персонала. Среди руководящих кадров наркомата (около ста человек) эта доля была в два раза больше: 62 % из них стали жертвами репрессий, 16 % смогли сохранить свое место, а еще 14 % остались за границей или «вовремя» ушли из жизни (о судьбе 8 % Дюллен не знала)[566]. В результате из 157 человек, занимавших руководящие посты в НКИД в 1940–1946 годах, 85 % начали свою карьеру после 1937 года. Это те, кого принято называть «молотовскими кадрами» и к кому Литвинов относился с плохо скрываемой неприязнью.

В мае 1937-го был арестован его первый заместитель Крестинский, представший потом на процессе «правых». Единственным из обвиняемых, он решился открыто отвергнуть собственные признания, объяснив, что дал их под давлением. Но это не помогло, и 15 марта следующего года он был расстрелян вместе с другими. Тогда же, в мае, арестовали отозванного из Турции Карахана, которого расстреляли 20 сентября за участие в «профашистском заговоре». Приговоры обвиняемым высокого ранга выносила Военная коллегия Верховного Суда, и расстреливали их в подвале здания той же коллегии на улице 25 октября (ныне Никольской), совсем рядом с НКИД. На бухаринском процессе судили и Х.Г. Раковского, давно отлученного от дипломатии и политической жизни. Он был отправлен в тюрьму и расстрелян уже в 1941 году, когда немцы подходили к Москве. Еще раньше оборвалась жизнь бывшего литвиновского заместителя Г.Я. Сокольникова, арестованного в июле 1936-го.

Николай Крестинский. (Из открытых источников)

После ареста Крестинкого в наркомате началась полномасштабная чистка. Особенно пострадали полпреды, которых отзывали в Москву и сразу же арестовывали. Среди арестованных и позже погибших были М.И. Розенберг (Испания), Э.А. Асмус (Финляндия), Я.X. Давтян (Польша), М.А. Карский (Турция), К.К. Юренев (Германия), Л.Я. Гайкис (Испания), Н.С. Тихменев (Дания), И.С. Якубович (Норвегия) и другие. Среди немногих, кому удалось укрыться за рубежом, были поверенный в делах в Греции Александр Бармин (Графф) и Федор Раскольников, бывший тогда полпредом в Болгарии. Уехав в Париж, он опубликовал открытое письмо Сталину, обвинив его в разгроме дипломатического корпуса: «Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый опытный и культурный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел…»[567]

В обвинениях Раскольникова упоминалось и то, что террором ловко пользуются агенты эмиграции и иностранных спецслужб: «В созданной Вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству. Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М.И. Казакова до военного атташе В.Т. Сухорукова»[568].

Считается, что арест маршала Тухачевского и других руководящих военных тоже стал результатом провокации немецкой разведки. Несомненно, такие провокации осуществлялись и против советских дипломатических представительств, но причины их разгрома скрывались не на Западе, а в Москве. В неменьшей степени репрессии лета и осени 1937 года затронули центральный аппарат НКИД, куда иностранная разведка вряд ли могла дотянуться. Были арестованы генеральный секретарь наркомата Э.Е. Гершельман, юристы Г.Н. Лашкевич и А.В. Сабанин, заведующий восточным отделом В.М. Цукерман, руководители западных отделов А.В. Фехнер, Д.Г. Штерн и А.Ф. Нейман. А летом 1938 года началась вторая волна чистки, когда «добирали» тех старых работников, кто еще остался, явно подбираясь к самому Литвинову. Арест ждал руководителей отделов В.П. Баркова, Ф.С. Вейнберга, Б.Д. Виноградова, М.А. Плоткина, Е.В. Гиршфельда.

Ожидая той же участи, 8 августа у себя дома пытался застрелиться ветеран дипломатической службы, старый друг Литвинова Борис Стомоняков. Узнав, что он находится в тюремной больнице, нарком позвонил Сталину и попросил о немедленной встрече. З. Шейнис передает их разговор по записи, сделанной после этого А. Петровой. Очевидно, она была единственной, кому Литвинов тогда доверял:

«– Товарищ Сталин, я ручаюсь за Стомонякова. Я знаю его с начала века и вместе с ним выполнял сложнейшие поручения Ленина и ЦК. Я ручаюсь за Стомонякова, – повторил Литвинов.

Сталин молча, раскуривая трубку, медленно ходил по кабинету. Остановился возле Литвинова, смотрел прямо в глаза холодным, изучающим взглядом, потом сказал:

– Товарищ Литвинов, вы можете ручаться только за себя»[569].

Подлечив Стомонякова для допросов, его в декабре доставили во внутреннюю тюрьму НКВД. Обвинили в шпионаже одновременно на немецкую, английскую и польскую разведки, причем от англичан его якобы завербовал бывший премьер Р. Макдональд, а от поляков – посол С. Патек, с которым он много раз общался по своим служебным обязанностям. О достоверности обвинений тогда уже никто не заботился, но Стомоняков, как и большинство арестованных, признал все обвинения и был в сентябре 1940 года приговорен к «высшей мере социальной защиты». Однако расстреляли его, как и Раковского, только в октябре 1941-го – возможно, пытаясь добыть еще какие-то показания. Та же судьба постигла его жену Марию Лебедеву, инженера на одном из московских заводов.

Борис Стомоняков. (Из открытых источников)

Гибли не только руководители, но и рядовые сотрудники НКИД, действующие и бывшие, вроде давнего литвиновского друга Николая Клышко, который в сентябре 1937 года был арестован за «участие в контрреволюционной террористической организации» и уже через месяц расстрелян. До ареста он работал заведующим производственным отделом «Союзснабосоавиахима» и, возможно, пострадал из-за долгого пребывания за границей или своего польского происхождения. К жившим в СССР полякам, как и к представителям других «некоренных» народов (латышам, немцам, иранцам, китайцам), НКВД питал особенное пристрастие. Жена Клышко Филис попала в ГУЛАГ и вернулась только через 18 лет – седой полубезумной старухой. Их сыновей, Владимира и будущего физика Давида, спасла усыновившая их вдова Горького Екатерина Пешкова, помогали им и Литвиновы.

Террор вызвал в НКИД страх и дезорганизацию, о чем пишут немногие уцелевшие очевидцы, включая А. Рощина: «Мало кто в душе верил в виновность арестованных (хотя публично высказываться боялись все), которым инкриминировались шпионаж и измена Родине. Более того, каждый из нас находился в тягостном ожидании ареста. Поражала полная, как нам казалось тогда, алогичность арестов – зачем репрессировать профессионалов-дипломатов высокого уровня, зачем бездумно ослаблять кадровый потенциал советской дипломатии? Многие думали, что эти репрессии – происки аппарата НКВД. Сталин и Молотов о них якобы не знают и вскоре все нормализуется…»[570]

По словам американского посла Дэвиса, нарком еще в июле 1937 года искал казням разумное объяснение: «Литвинов был очень откровенен. Он сказал, что они должны были убедиться через эти чистки, что не осталось изменников, которые могут пойти на сотрудничество с Токио или Берлином. Однажды мир поймет, то, что им пришлось сделать, было продиктовано стремлением защитить своё правительство от угрожающей измены». Вероятно, рациональный нарком убедил себя в том, что подсудимые или действительно виновны, или проявили слабость, взяв на себя несуществующую вину (неважно по какой причине), и тогда у власти не оставалось другого выхода, кроме как уничтожить их.

В марте следующего года он признался тому же Дэвису, что «был очень шокирован арестом Крестинского». Он «не мог понять, почему люди сознаются в преступлениях, которые, как они знают, караются смертью, разве только они действительно виновны. Он сказал, что Рыков и Бухарин прошлым летом, поставленные перед Центральным Комитетом партии и столкнувшись с показаниями Сокольникова и Радека, отвергли их и яростно заявляли о своей невиновности, даже разрыдались. Но, по-видимому, они действительно виновны, так как впоследствии они сделали полные признания… «Человек может умереть только один раз», – сказал он, и все эти люди знали, что после такого законного признания своей вины они непременно будут приговорены к смерти»[571].

В Наркоминделе, как и везде, устраивались собрания с осуждением «врагов народа», но Литвинов, в отличие от большинства руководителей, не посещал их. Без крайней надобности он не вызывал в Москву полпредов, зная, что назад они могут не вернуться. Так, он неоднократно писал своему другу Б. Штейну: «Вы нужны в Риме, возвращаться запрещается»[572]. Когда полпред в Венгрии Александр Бекзадян, с которым Литвинов когда-то ездил в Геную, приехал в столицу по семейным делам, нарком потребовал его немедленного отъезда, но было поздно – Бекзадяна арестовали и расстреляли.

Одним из немногих уцелевших полпредов оказался Потемкин, который 15 апреля был назначен на должность первого заместителя наркома – по этому поводу Литвинова вызвали из Женевы. Вскоре их отношения, прежде достаточно доверительные, стали сухо-формальными, так как Потемкин принял новые правила игры и всячески выражал свою преданность Сталину и ненависть к «врагам народа». По словам Шейниса, во время суда над Крестинским новый замнаркома пытался добиться от Литвинова осуждения прежнего, пока тот не сорвался: «Читайте газеты. Там все написано. Или вы хотите, чтобы я сказал больше, чем сказано в газетах? Разве вы газетам не верите?»[573]

Молотов, Сталин и Литвинов в Кремле. (Из книги М. Литвинова «Внешняя политика СССР», 1937 г.)

Потемкина часто считали «человеком Молотова», но, скорее всего изначально он был все же «человеком Литвинова». По словам одного из лидеров Коминтерна Вилли Мюнценберга, в Париже Потемкин сказал ему, что «уезжает в Москву с тяжелым сердцем. Отставка Литвинова казалась неизбежной, и его уход с поста означал бы конец политики, в которую они оба верили»[574]. Другое дело, что Молотов использовал послушного дипломата для взятия НКИД под свой контроль. Например, миссией Потемкина на Балканах и в Турции в апреле 1939 года руководил именно Молотов, оттеснивший наркома в сторону.

Как и Литвинов, Потемкин пытался уберечь от ареста работавших за границей дипломатов. Например, в апреле 1939 года он предупреждал в письме Я. Сурица, бывшего тогда полпредом в Париже, что в кадровой политике проводится в текущий момент «очень жесткая линия, малейшие отступления от которой не только регистрируются, но и вызывают немедленно резкую реакцию»[575]. Он также советовал Сурицу под любым предлогом уклониться от вызова в Москву, отправив вместо себя секретаря полпредства П. Крапивинцева. Возможно, это помогло литвиновскому другу дождаться ослабления репрессий. Потемкин относился к Литвинову с уважением и позже уделил ему достойное место в редактируемой им «Истории дипломатии». Недаром после снятия наркома его пытались вместе с ним обвинить в «антисоветской деятельности», а в 1940 году по предложению Молотова убрали из НКИД и перевели в более близкую ему педагогическую сферу.

Владимир Потемкин. (Из открытых источников)

Вероятно, для Литвинова было тяжкой обязанностью присутствие в качестве члена ЦК на партийных форумах, превратившихся в судилище над бесконечными «врагами». На февральско-мартовском пленуме 1937 года он держался в тени, но все же был включен в комиссию из 36 человек, решавших судьбу Бухарина и Рыкова. Вместе с еще семью членами комиссии он предложил «судить, но не расстреливать» обвиняемых, но большинство проголосовало за формулировку «судить и расстрелять». Заступаться за арестованных сотрудников, кроме Стомонякова, он не пытался, но в октябре 1937 года попробовал отстоять печатный орган, газету «Журнал де Моску», выходившую в Москве на французском и бывшую весьма полезным советским рупором за границей.

Когда газету собрались закрыть, Литвинов написал в Политбюро: «Должен также отметить, что газета «Журнал де Моску» никакими секретными данными не распоряжается и никакой секретной работы не ведет, и что, по моему глубокому убеждению, там без ущерба для интересов государства могли бы работать ныне снимаемые сотрудники, которым ставятся в вину лишь родственные связи или поездки за границу, в свое время разрешенные соответствующими органами. Если есть люди, которые на 100 % могут отвечать предъявляемым требованиям, то мы найдем для них более подходящую работу и где они более нужны, чем в редакции беспартийной газеты «Журнал де Моску»[576].

Литвинова в очередной раз поставили на место – газета была закрыта, ее редактор, писатель Виктор Кин, арестован, а затем казнен. Видя бессилие наркома, карьеристы из парткома НКИД снова начали строчить на него доносы. Активнее других в этом были Ф.С. Вейнберг и Г.Н. Шмидт; последний, бывший секретарь Сокольникова и Стомонякова, работал теперь заместителем заведующего отделом печати и информировал ЦК, что политика Литвинова «отклоняется от курса, намеченного директивами партии»[577]. Как и во время чистки 1929 года, его обвиняли в «зажиме критики» и равнодушном отношении к партийной организации. Но даже в разгар репрессий Литвинова не тронули, что до сих пор вызывает недоумение исследователей. Можно предположить сразу несколько причин этого. Во-первых, наш герой никогда не посягал на политические установки сталинского руководства и не примыкал ни к каким оппозициям, о чем на всякий случай напоминал во всех своих автобиографиях. Во-вторых, он пользовался уважением Сталина со времен лондонского съезда (даже если им не пришлось тогда вместе отбиваться от пьяных моряков). В-третьих, он не принадлежал ни к одному из регионально-местнических кланов, борьба с которыми была одной из целей Большого террора. В-четвертых, в сложнейшей международной обстановке того времени опыт и авторитет Литвинова еще могли пригодиться власти (впрочем, это самый слабый аргумент).

Однако, оставив Литвинова на посту, сталинское руководство постаралось как можно больше ограничить его самостоятельность. Близкие к нему сотрудники НКИД были или арестованы, или убраны на другую работу. Правда, такие представители его «плеяды», как И. Майский, Я. Суриц, К. Уманский, остались на своих местах, а последний осенью 1938 года даже получил ответственную должность полпреда в США. Их место постепенно занимали молодые выдвиженцы, ставшие позже опорой Молотова. Хотя неверно считать их, как это делают З. Шейнис или Е. Гнедин, сплошь карьеристами и бездарностями, они не имели опыта и знания заграницы, приобретая то и другое на ходу, что вряд ли шло на пользу советской дипломатии.

Яков Суриц. (Из открытых источников)

Литвинов еще пытался влиять на новые назначения. Например, в августе 1937 года, когда Маленков направил на «укрепление» НКИД 85 коммунистов, нарком в письме Сталину отмечал, что только 15 из них владеют хотя бы одним иностранным языком и ни один не может в ближайшее время занять должность полномочного представителя[578]. Из этих 85 человек он отобрал 50 хоть как-то подходящих, которые были направлены на трехмесячные курсы, однако нехватка дипломатического персонала была настолько острой, что 15 из них немедленно получили назначение за границу. А. Рощин стал свидетелем «экзамена», устроенного наркомом одному из таких назначенцев: «Один из моих знакомых пришел к Литвинову на собеседование перед поступлением на работу. Нарком приветствовал его поочередно на английском, французском и немецком языках. Посетитель трижды ответил ему:»Не понимаю». Тогда Литвинов по-русски сказал ему «До свидания», объяснив, что, не зная ни одного западного языка, он для работы в НКИД не подходит»[579].

Удостоверение депутата Верховного Совета, полученное Литвиновым в 1937 г. (РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 14. Л. 64)

Жалуясь на нехватку кадров в ЦК, Литвинов упрекал его в непоследовательности, поскольку многие из молодых дипломатов, прошедших обучение, не могли получить разрешение на выезд за границу: «Подготовленная нами на курсах за последние годы смена также не получает возможности работать за границей. Новых подходящих работников мы за последнее время от ЦК не получаем. Набранные на курсы новые работники смогут встать на работу по окончании курсов лишь через полтора-два года. Не видно, таким образом, никаких перспектив к пополнению наших кадров, если будет продолжаться нынешний подход к разрешению выезда за границу и к допущению к секретной работе»[580].

Осенью 1937 года Литвинова лишили возможности самому выбирать сотрудников. Отныне все назначения на важные должности в наркомате должны были осуществляться с разрешения ЦК. Например, в конце октября ему пришлось послать Маленкову автобиографию своего личного секретаря П. Назарова, а также лично поручиться за его надежность, перечислив характеристики, которые должны были гарантировать его безупречность: сын профессионального революционера, член партии с 1932 года, нет ни выговоров, ни связей с оппозицией, ни родственников за границей (как уже говорилось, позже все это не спасло Назарова от ареста и расстрела).

Контроль над наркоматом и его сотрудниками постепенно переходил от Литвинова к Политбюро в лице Молотова и руководству НКВД. Последнее в июне 1937 года добилось назначения новым начальником отдела кадров Наркоминдела майора госбезопасности Василия Корженко, который активно участвовал в чистке дипломатического аппарата. Правда, в ходе устранения «ежовских кадров» в мае 1939 года он сам был арестован и казнен. В апреле 1937 года наркомат лишили права отправлять сотрудников за границу без проверки специальной комиссией, возглавляемой секретарем ЦК А. Андреевым. Затруднялись и поездки иностранцев в СССР. Еще 28 февраля 1936 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов», которое запрещало полпредствам выдавать визы без согласования с Москвой. Литвинов в письме Политбюро выразил несогласие с этим документом, указывая: «Отказ в немедленной выдаче визы иностранцу, занимающему высокое служебное положение, или дипломатам, возвращающимся к месту службы, дипкурьерам и т. п. принимается зачастую как оскорбление и не практикуется ни одной страной»[581]. В итоге 5 марта Ежов (тогда еще секретарь ЦК) успокоил его, сообщив, что эта мера не распространяется на официальных лиц.

Литвинов еще не раз жаловался на ограничения для иностранцев, навязанные НКВД и мешавшие как нормальной работе дипмиссий, так и формированию положительного образа СССР за рубежом. Например, 27 апреля 1937 года он писал, что резко сократилось количество виз, выдаваемых зарубежным туристам. А в начале 1939 года обратился к Сталину, пытаясь облегчить допуск в Советский Союз беженцев из оккупированных нацистами стран, прежде всего коммунистов и евреев. В этой связи он напомнил, что 270 коммунистов из Чехословакии передали свои дела на рассмотрение в НКВД и уже давно ожидают советских виз, так как их в любой момент может схватить гестапо[582].

Он не мог оставить без внимания и такой вопрос, как паралич дипломатической работы, ставший результатом репрессий. Многие советские представители были отозваны в Москву и там арестованы, а другие, боясь обвинений в шпионаже, до предела сократили контакты с внешним миром. Например, в конце 1937 года, по словам французского посла в Варшаве, Советский Союз фактически не был представлен в Польше – после отзыва подпреда Я.X. Давтяна, а затем советника полпредства Б.Д. Виноградова функции поверенного в делах в Варшаве выполнял секретарь П.П. Листопад, не говоривший ни на одном языке, кроме русского: «Он и его коллеги держатся в стороне от всего: они не поддерживают отношений ни с одном дипломатической миссией, избегают любых контактов с польскими кругами; когда же, в виде исключения, они считают себя обязанными принять участие в той или иной церемонии или заседании, они появляются там в полном составе и ни с кем не разговаривают»[583].

В начале 1939 года в письме Сталину Литвинов меланхолически рисовал картину полного разгрома ведомства: «До сих пор вакантны места полпредов в 9 столицах, а именно: в Вашингтоне, Токио, Варшаве, Бухаресте, Барселоне, Ковно, Копенгагене, Будапеште и Софии. Если не вернется в Тегеран находящийся сейчас в СССР т. Черных, то получится 10-я вакансия. Я считаю особенно неудобным и вредящим нашим отношениям отсутствие полпредов в Варшаве, Бухаресте и Токио. После наметившегося сближения с Польшей польская печать заявила о предстоящем назначении полпреда как неизбежном следствии сближения. Благодаря отсутствию полпреда в Бухаресте мы не имеем решительно никакой информации о том, что происходит в Румынии как в области внутренней, так и внешней политики. С Японией нам приходится вести все переговоры через японского посла, ибо наш поверенный в делах доступа к министру иностранных дел почти не имеет (как правило, министр редко лично принимает поверенных в делах). Не лучше обстоит дело с советниками и секретарями полпредств. Имеется свободных вакансий: советников – 9, секретарей – 22, консулов и вице-консулов – 30 и других работников полпредств (заведующих отделами печати, атташе и секретарей консульств) – 46. Некоторых полпредов мы не можем вызвать в Москву во исполнение решения ЦК, ввиду отсутствия у них работников (в Афинах у полпреда нет ни одного человека) или таких, которым можно было бы поручить хотя бы временное заведование полпредством.

Федор Раскольников. (Из открытых источников)

Я уже не говорю о свободных вакансиях ответственных работников в центральном аппарате НКИД. Достаточно сказать, что из 8 отделов только 1 имеет утвержденного заведующего, а во главе остальных 7 находятся врио заведующих. Нет в НКИД, и в особенности в полпредствах, необходимого технического персонала. Мы с последней почтой не получили почти никаких документов из Лондона вследствие отсутствия там машинистки. Со вчерашнего дня пришлось приостановить курьерскую службу, так как 12 курьерам не разрешают выезд за границу до рассмотрения их личных дел. Такое положение создалось не только вследствие изъятия некоторого количества сотрудников НКИД органами НКВД. Дело в том, что, как правило, почти все приезжающие в Союз в отпуск или по нашему вызову заграничные работники не получают разрешения на обратный выезд. Не получают разрешения на выезд за границу также большинство работников центрального аппарата НКИД. Немалое количество работников исключено парткомом из партии в порядке бдительности. Другие отстраняются от секретной работы («рассекречиваются»), а следовательно, теряют для НКИД всякую ценность»[584].

Репрессии и затруднение выезда за границу повлияли и на работу советской делегации в Лиге Наций, поставив под удар само участие СССР в этой организации. Об этом Литвинов тоже предупреждал Сталина: «Я считал бы нежелательным или, во всяком случае, преждевременным укреплять впечатление, создавшееся за границей, о нашем отходе от Лиги наций. Это впечатление создалось в результате неучастия в заседаниях различных комиссий Лиги советских представителей, избрание которых стоило нам немало усилий. К тому же непоявление в Женеве тех или иных представителей СССР, которых привыкли в течение многих лет встречать в Женеве, вызывает неизбежные толки об их арестах, даже когда речь идет о товарищах, продолжающих работать на своих местах. Я просил бы учесть и эти соображения».

Соображения, однако, не были учтены, и сотрудникам советской миссии в Женеве продолжали чинить препятствия. В октябре 1937 года вынужденно перестал выполнять свои обязанности военный эксперт А. Семенов, представлявший СССР в постоянной комиссии по военным, морским и авиационным вопросам. В октябре полномочия Б. Розенблюма и А. Сванидзе в экономическом и финансовом комитетах были продлены на три года по решению Лиги Наций, но уже 31 октября Сванидзе сообщил о своем отказе, сославшись на то, что служебные обязанности не позволяют ему покинуть Москву. Розенблюм также перестал участвовать в заседаниях своего комитета. Некоторых служащих Лиги Наций, представлявших СССР, советское руководство пыталось уволить, и Литвинову приходилось объяснять, что они были назначены Советом Лиги и Москва не может самостоятельно их отозвать. Но это было бесполезно – к примеру, известный врач-венеролог Вольф Броннер, работавший в комитете Лиги по гигиене, после неудачной попытки его отзыва из Женевы был по приезде в Москву в октябре 1937 года просто арестован и позже расстрелян как «шпион».

Следует напомнить, что советские граждане, работавшие за границей, первым делом оказывались под подозрением НКВД и многим из них, спасаясь от ареста, пришлось стать невозвращенцами. Литвинову не раз приходилось выкручиваться, объясняя причины бегства его подчиненных за рубеж. Например, 6 февраля 1938 года исчез поверенный в делах в Румынии Федор Бутенко, исполнявший обязанности уже арестованного полпреда М. Островского. Заявление ТАСС обвинило румынских фашистов в его убийстве, но вскоре Бутенко объявился в Италии, где стал обличать советскую власть. Наркому пришлось обратиться к румынскому правительству с требованием разыскать «настоящего» Бутенко, поскольку, по его версии, итальянский беглец был «поддельным», хотя, конечно, в это не верили ни сам Литвинов, ни все остальные.

Вскоре он лишился еще одного из подчиненных – Ф. Раскольникова, который в апреле бежал во Францию. Нарком послал ему несколько безрезультатных телеграмм, то убеждая, то прямо приказывая вернуться в Москву. Это говорит, что он защищал от репрессий далеко не всех своих сотрудников – впрочем, Раскольников никогда не был близок к Литвинову, хоть и хвалебно отзывался о нем в мемуарах: «Реалист и практик до мозга костей, один из самых умнейших старых большевиков, М.М. Литвинов с самого начала боролся с утопизмом Чичерина. <…> Литвинов настолько понял авторитет Наркоминдела, что в 1935–1936 годах Политбюро почти безоговорочно принимало все его предложения»[585].

Но эти времена прошли – в 1938–1939 годах Литвинов стал реже появляться у Сталина с докладами и проводил там меньше времени, чем раньше. Это было довольно странно, учитывая, что международная обстановка продолжала обостряться. В то же время в Политбюро стали чаще приглашать полпредов и других дипломатических работников – например, советский представитель в Германии Алексей Мерекалов[586] в 1938 году пять раз побывал в кабинете Сталина, причем трижды – без участия наркома.

Помимо Молотова, все больше оттеснявшего Литвинова, к руководству внешней политикой тянулся и секретарь ЦК Андрей Жданов, который в роли заведующего отделом культуры и пропаганды курировал идеологическую работу за рубежом. 17 января 1938 года он был избран председателем Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР. В речи по этому поводу Жданов, отдав должное Литвинову за его «миролюбивую политику», обвинил НКИД в излишней терпимости в отношении некоторых иностранных дипломатов, которые «выходят за рамки своих полномочий и занимаются диверсиями, направленными против нашей страны»[587]. Затем он раскритиковал Францию за то, что она терпит присутствие на свой территории «организаций, подстрекающих к террористической деятельности против СССР», имея в виду РОВС и другие эмигрантские структуры. Ждановская критика политики НКИД и воинственные высказывания в адрес Франции тут же поддержал Молотов, который, взяв слово, потребовал от Наркоминдела немедленно рассмотреть этот вопрос.

Литвинов в письменном ответе на обвинения использовал привычный сарказм: «В связи с упреками т. Жданова по адресу французского правительства, подтвержденными Председателем Совнаркома, нам необходимо, очевидно, предъявить какие-то требования французскому правительству, для чего нам необходимо сообщить ему более или менее конкретно, какие имеются во Франции террористические организации и лица, с возможным указанием их адресов»[588]. Фактически он предлагал партийным лидерам взять на себя ответственность за возможное ухудшение отношений с Францией.

Тем не менее на посту наркома он, как известно, оставался до мая следующего года. К тому времени Сталин под влиянием Молотова и других сторонников «твердой линии» окончательно решил сменить наркома иностранных дел – особенно в свете начавшихся переговоров с Германией. По традиции тех лет снятие столь высокого чиновника непременно влекло за собой объявление его «врагом народа», чем и занялось НКВД. По другой традиции смещенного требовалось окружить «организацией», чтобы избавиться от его ставленников и друзей. По устойчивой версии, в «организацию» Литвинова предполагалось включить его давних соратников: Майского, Сурица, Штейна, а возможно, и Александру Коллонтай.

Во «вредительской работе» Литвинова предлагалось сознаться многим его сотрудникам, арестованным после отставки наркома. Это была уже третья волна репрессий в НКИД. Из них только Е. Гнедин выжил и смог рассказать, как с ним «работали» следователи на Лубянке: «В особом разделе «протокола от 15–16 мая» содержались измышления о М.М. Литвинове, имя которого я безусловно не называл. Думаю, что его имя не фигурировало и в старых делах. Но теперь задача палачей заключалась именно в том, чтобы «собрать материал» против Литвинова, и ради этого и была составлена фальшивка. В ответ на «тонко поставленные» вопросы я будто бы постепенно признавался в том, что «знал об антиправительственных настроениях Литвинова» (примерно так; пишу, естественно, по памяти); я будто бы «подтверждал», что Литвинов, «исходя из антисоветских намерений провоцировал войну» и т. п. Составители «протокола» не пытались проявить изобретательность, сочиняя «состав преступления», они просто-напросто приписывали М.М. Литвинову те самые концепции и формулировки, которые участники больших открытых процессов приписывали себе или которые им были приписаны следователями»[589].

Когда Гнедин отказался подписать показания, ему предъявили «признания» бывшего советника полпредства во Франции Евгения Гиршфельда и сотрудника аппарата НКИД Сергея Бессонова. Последний на процессе Бухарина и Рыкова играл роль провокатора, изобличая обвиняемых, но все равно был расстрелян в 1941 году. Их показания против Литвинова заставили Гнедина признать по крайней мере часть обвинений. Его допросы, часто с избиениями, продолжались до конца сентября, когда от него внезапно перестали требовать показаний против бывшего наркома: «Несомненно, имея на то разрешение, капитан Пинзур сказал многозначительно: «Да кто же в этом доме стал бы в чем-либо обвинять Литвинова!» Как будто не в этом доме меня, и не одного меня, совсем недавно пытали, требуя показаний против Литвинова…»[590] Арестованному, однако, привычно проштамповали обвинение в шпионаже и на долгие годы отправили в ГУЛАГ.

Михаил Кольцов. Фото из следственного дела. (Из открытых источников)

Гнедин запомнил один из дней в августе, когда его привели на очную ставку с Михаилом Кольцовым. Блестящий журналист, известный всей стране, был арестован в декабре 1938 года и теперь его тоже пытались подключить к «организации»: «Он заявил, будто еще в тридцатых годах на квартире тогдашнего заведующего Отделом печати НКИД СССР К.А. Уманского группа журналистов и дипломатов затеяла «антиправительственный заговор» и что среди присутствующих, «кажется», был и Гнедин»[591]. По сохранившимся показаниям Кольцова от 31 мая 1939 года, «заговорщицкая организация в Наркоминделе ставила себе задачей добиться сдвигов вправо в международной, внутренней и культурной жизни СССР, т. е. толкать СССР по пути буржуазного развития.

Для этой цели данная организация использовала свое влияние и положение на фронте международной политики, стремясь создать обстановку вокруг СССР, соответствующую целям и намерениям организации, чтобы, соответственно используя эту обстановку, заставить правительство СССР предпринять те или иные шаги, желанные для организации. В названную организацию входили: Литвинов М.М., Суриц Я.З., Потемкин В.П., Майский И.М., Штейн Б.Е., Уманский К.А. Из не работающих в Наркоминделе к ней примыкали: Кольцов М.Е., Штерн Г.М., Эренбург И.Г., Кин В., Луи Фишер»[592].

Далее Кольцов продолжал: «Весной 1936 года я имел в Москве примерно такой же разговор с Литвиновым, которому рассказал свою беседу с Потемкиным. Он целиком одобрил рассуждения Потемкина и присоединился к ним. На мой вопрос – какими методами и при помощи каких сил могут наркоминдельцы рассчитывать повлиять на внутреннюю жизнь страны, он в завуалированной форме указал, что на троцкистов и бухаринцев рассчитывать не приходится, ибо все это люди конченые и связь с ними гибельна, но что в стране имеются новые кадры недовольных и жаждущих контакта с Западной Европой молодых интеллигентов и что мне, как журналисту, должно быть лучше их видно. Он указал также, что готовящаяся новая конституция в корне изменит обстановку политической борьбы, очень многое упростит и легализует, так что будет гораздо безопаснее добиваться поставленных целей. <…> Внешне нося форму расхваливания будущей конституции и демократизации советской общественной жизни, разговор Литвинова по существу имел антисоветский смысл»[593].

Можно догадаться, что Кольцов после пыток (Гнедин вспоминал, что он был похож на «тень самого себя») пытался привязать Литвинова к сети «заговорщиков». Далее он судорожно фантазировал о попытках Майского, Сурица и Литвинова сорвать советскую помощь Испании и о встречах последнего с Луисом Фишером, будто бы связывавшим его с британской разведкой. О своей последней встрече с Литвиновым в ноябре 1938 года Кольцов сообщил, что нарком «опять был крайне удручен, твердил об изоляции Советского Союза на международной арене, о неизбежности войны не долее как в ближайшие два года, с тревогой говорил о новых арестах». Вероятно, так и было, но следствие все эти высказывания трудолюбиво вписывало в картину «заговора». На суде 1 февраля 1940 года Кольцов заявил, что никакого «заговора» не было, но это не спасло – его приговорили к смерти и расстреляли на следующий день.

Слова о невиновности Литвинова оставили в протоколе, поскольку версия о «заговоре» бывшего наркома к тому времени растаяла. Дата прекращения чекистской активности в этом направлении (конец сентября) говорит сама за себя. Можно предположить, что объявление Англией и Францией войны Германии после нападения на Польшу заставили Сталина подумать, что западные страны еще могут быть ему полезны. Поэтому он решил оставить Литвинова, а заодно и его «плеяду», в живых про запас, на случай нового налаживания отношений с Западом. Именно тогда наркому пришлось предпринять самые напряженные за свою карьеру – и притом самые бесплодные – усилия для сохранения европейского мира, который рушился на глазах.