В 1933 году положение Советского Союза, несмотря на заклинания пропаганды о «небывалом усилении», стало более угрожающим, чем прежде. Как на востоке, так и на западе от него появились агрессивные, быстро вооружающиеся государства, тайно или явно претендовавшие на часть советской территории и при этом враждебные коммунистической идеологии. В этих условиях СССР был вынужден отойти от прежних принципов – отказа выплачивать российские долги, нежелания вступать в Лигу Наций или участвовать в переговорах о коллективной безопасности. Однако угрозу видели и западные страны, тоже отказавшиеся от части своих претензий – этим и объяснялись нормализация отношений Москвы и Вашингтона и растущее сближение с Францией.

Вернувшись из Америки, Литвинов продолжил попытки убедить европейские государства в растущей угрозе со стороны Германии. 13 декабря он встретился с новым немецким послом в Москве Рудольфом Надольным и попытался выяснить, готова ли Германия поддержать Японию в случае нападения на СССР. По его словам, «На-дольный пустил в ход совершенно шантажистскую фразу, что это, т. е. сближение Германии с Японией, зависит от нас»[470]. Имелось в виду то, что нацистов якобы заставляла искать дружбы с японцами враждебная советская позиция – в частности, антинацистская пропаганда. Докладывая о беседе, Литвинов суммировал: «Я не могу допустить, чтобы Надольный мог серьезно говорить о нашей вине в ухудшении отношений с Германией; если он это говорит серьезно, то боюсь, что нам с ним объясниться будет нелегко»[471]. Надо сказать, что очень скоро Надольный, несогласный с нацистами, ушел в отставку и в Москве появился новый посол, тоже не слишком их любивший, – Вернер фон дер Шуленбург[472].

Итоги этой беседы явно сыграли роль в появлении 19 декабря решения Политбюро, одобряющего вступление СССР в Лигу Наций и переход от пактов о ненападении с отдельными государствами к политике коллективной безопасности. В тексте решения говорилось: «СССР не возражает против того, чтобы, в рамках Лиги Наций, заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии. СССР согласен на участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши. <…> Участники соглашения должны обязаться оказывать друг другу дипломатическую, моральную и, по возможности, материальную помощь также в случаях военного нападения»[473]. Вероятно, текст этого документа, адресованного В. Довгалевскому, был составлен Литвиновым или согласован с ним. 11 декабря он в телеграмме полпреду в Париже подчеркивал: «Мы взяли твердый курс на сближение с Францией»[474]. Получив 28 декабря советские предложения, Ж. Поль-Бонкур сказал Довгалевскому, что «рассматривает мое сообщение как выражение серьезности намерения Советского правительства и приветствует его как большой шаг с нашей стороны навстречу предложениям французского правительства»[475].

Согласие СССР вступить в Лигу Наций ограничивалось, однако, его отказом признать право Лиги выступать арбитром в спорах с третьей страной, а также непризнанием мандатной системы – права членов Лиги (прежде всего Англии и Франции) владеть колониями под видом «мандатных территорий». После урегулирования этих вопросов Союз был готов вступить в Лигу и заключить с ее членами региональное соглашение о взаимной обороне, направленное против Германии. Об Англии в связи с этим соглашением ничего не говорилось, что вызвало нервозность в Лондоне. В декабре британский посол Ови сообщил Форин-офису, что у него складывается «растущее впечатление», что Франция и Советский Союз движутся к заключению пакта о взаимопомощи. Он, правда, отказался верить этим слухам, поскольку они противоречили «самым основам советской политики», но если такой пакт действительно планировался, то он был направлен против Германии[476]. Сама Англия и тогда, и после недооценивала нацистскую угрозу, что в итоге обернулось для нее тяжкими последствиями.

* * *

26 января 1934 года в Москве открылся XVII съезд ВКП(б), названный «съездом победителей». Это название приобрело зловещий смысл, когда уже через несколько лет большинство его участников стали жертвами репрессий, но пока партия праздновала свой триумф – коллективизация была завершена, первая пятилетка пускай с трудом, но выполнена, промышленность росла небывалыми темпами. Правда, ценой был страшный голод, но о нем партийная элита предпочитала не задумываться, привыкнув мерить все интересами дела и не думая о «расходном материале». Да многие и не знали, что происходит где-то в глубинке – правящая каста все больше отрывалась от народа. Татьяна Литвинова вспоминала про отца: «Он совершенно не разбирался в деньгах – ему не приходилось ими пользоваться: паек привозили домой, вся обслуга в доме во главе с прикрепленным шофером находилась на государственном жаловании. На премьеры в театры присылали билеты, в консерватории мы имели право бесплатного прохода в ложу правительства – без нас она пустовала. На мамины вечерние туалеты также выделялась казенная сумма»[477].

К чести Литвинова, он пытался хоть чем-то помочь нуждающимся, хотя «по службе» не имел к ним никакого отношения. В 1933 году Наркоминдел взял шефство над колхозом подмосковной деревни Чудцево (сейчас это город Истра). Оказалось, что в нескольких десятках километров от Кремля ситуация была такой, что отощавших от бескормицы коров приходилось подвешивать на ремни, поскольку стоять они не могли. Колхозники кое-как выживали за счет подсобных хозяйств. По приказу наркома НКИД помог колхозу техникой и деньгами, что способствовало улучшению положения. Но Литвинов не мог не понимать недостаточности этих мер, и когда колхозники приехали в Москву, он лично принял их, выслушал жалобы и просьбы. После этого он долго не мог успокоиться – уже 16 лет прошло с момента революции, которая обещала крестьянам землю и благосостояние, а где же результат? В нем укреплялись сомнения: Татьяна вспоминает, что после выхода в 1934 году фильма «Чапаев» кто-то критиковал режиссеров Васильевых за ляпы, а они оправдывались тем, что не могли предвидеть такой успех фильма. «Отцу при мне это рассказывали, и он несколько меланхолично сказал: «Вот и мы так, с революцией»[478].

Выступление Сталина на XVII съезде ВКП(б). (Из открытых источников)

На «съезде победителей» Литвинов не выступал, хоть и был впервые избран членом ЦК, но основные положения его декабрьской речи повторил в своем докладе Сталин. Он согласился с тем, что «дух Рапалло» мертв, но отказался признать, «что СССР ориентируется теперь на Францию и Польшу, что из противника Версальского договора он стал его сторонником» [479]. По словам вождя, дело было не в изменении советской политики, а в поведении Германии, повторявшем «политику бывшего германского кайзера, который оккупировал одно время Украину и предпринял поход против Ленинграда». В заключение он высказал тот же тезис, что и Литвинов – Советский Союз готов возобновить дружбу с Германией, но только на основе взаимности.

Трудно сказать, насколько тогда совпадали мысли Сталина и его наркома по иностранным делам, но советская внешняя политика явно переориентировалась на Францию. 9 февраля 1934 году ее новым министром иностранных дел стал Луи Барту. Он был известен как консерватор и противник СССР, но теперь ситуация заставила его пойти на сближение с Москвой и Литвиновым, который высоко ценил этого опытного политика и позже говорил о нем: «Его публичные выступления отличались прямотой, серьёзностью и убедительностью. Он не прибегал к дипломатическим фразам в ущерб смыслу и ясности своих выступлений… Благодаря его уму, остроумию и всестороннему образованию беседы с ним доставляли всегда истинно эстетическое наслаждение»[480]. Однако в первое время Барту и его премьеру Г. Думергу было не до отношений с СССР – Франция переживала политический кризис после попытки правого путча 6 февраля, который привел не только к смене правительства, но и к сплочению левых сил. Угроза фашизма заставила Коминтерн выпустить директиву, требующую от компартий отказаться от вражды с социалистами и другими левыми и объединяться с ними в «народные фронты».

Пока французы тормозили рассмотрение пакта о взаимопомощи, Литвинов пытался урегулировать отношения с Польшей. Режим «санации», возглавляемый Пилсудским, был непримиримо враждебен СССР, но германская угроза тревожила и его – однако выход поляки решили искать в сотрудничестве с Гитлером. Сторонник этой линии Юзеф Бек дважды ездил на переговоры в Берлин, и 26 января было объявлено о подписании Польшей пакта о ненападении с Германией. 13 февраля Бек прибыл в Москву, где Литвинов поинтересовался у него, почему Гитлер вдруг захотел заключить пакт с Польшей, на что получил горделивый ответ: «Германия убедилась, что Польша не является маленьким сезонным государством, каковым его раньше считали, и поэтому чувство реальности подсказывает большее внимание к ней»[481]. Нарком высмеял эту версию, указав, что «о стремлениях гитлеровцев мы судим по прежней гитлеровской литературе, а не по тем политическим речам, которые Гитлер теперь произносит, переключаясь на пацифистскую фразеологию». На это Бек самонадеянно ответил, что Германия не представляет непосредственной угрозы для Польши, и Литвинов не прав, «заглядывая слишком далеко в будущее»[482].

В результате Советский Союз потерял надежду на участие Польши в каком-либо оборонительном пакте против Гитлера. На самом старте политики коллективной безопасности ей был нанесен серьезный удар. Об этом Литвинов написал в Политбюро, предположив даже, что поляки заключили секретное отношение с нацистами против СССР и будут теперь пытаться замаскировать его демонстрацией добрых намерений. Он предлагал использовать эти обстоятельства: «Эта маскировка демобилизует польское общественное мнение в отношении нас и в будущем несколько осложнит переход Польши к открытой враждебности по отношению к нам»[483]. Правда, появился шанс на соглашение с Румынией – в феврале полпред в Греции Яков Давтян встретился с румынским министром иностранных дел Николае Титулеску, прощупав возможности взаимных уступок. Но на либерального министра давили правые, фашистские силы – они подняли голову по всей Восточной Европе, мешая ее присоединению к «Восточному Локарно», как прозвали гипотетический пакт о ненападении.

Встреча Литвинова с министром иностранных дел Польши Ю. Беком. 13 февраля 1934 г. (Из открытых источников)

Главной надеждой Москвы оставался союз с Францией, который она старалась ускорить, предъявляя доказательства агрессивных намерений Берлина. Например, 28 марта Литвинов предложил Германии совместно гарантировать независимость прибалтийских государств, от чего Гитлер наотрез отказался. Об этом нарком сразу оповестил французский МИД, сообщив М. Розенбергу: «Мы хотели либо заставить немцев связать себя обязательствами в отношении Прибалтики (что мы всерьез не считали возможным), либо разоблачить ложные и лицемерные пацифистские заявления нацистов. В этом мы преуспели. На переговорах с Барту вы должны, даже в случае отзыва предложения Бонкура в результате позиции Польши, убедить его в нашем желании сближения с Францией и сотрудничества в обеспечении мира»[484].

Попытки Литвинова подтолкнуть французов к активным действиям оказались успешными, и в конце апреля Барту решился на соглашение с СССР. Для французского политика это было нелегкое решение – тесные отношения с Москвой могли усилить влияние коммунистов в стране, а Англия и Польша, которые оставались союзниками Франции, относились к заключению пакта негативно – полное представление об этом Барту получил во время своего апрельского визита в Варшаву. Но французский министр, как и Литвинов, не питал иллюзий относительно Гитлера и помнил, что союз с Россией перед Первой мировой войной сыграл важную роль в спасении Франции. Если Германия хотела снова развязать европейскую войну, Парижу нужны были союзники, а никто, кроме Москвы, не предлагал себя на эту роль.

В конце апреля во французской столице возобновились переговоры с участием Розенберга, а 18 мая Литвинов и Барту встретились в Швейцарии. Литвинов пытался сделать механизм безопасности будущего пакта как можно более широким, но Барту заявил, что такие предложения невыполнимы из-за нежелания Финляндии и прибалтийских стран. Он считал, что гораздо важнее привлечь к участию Чехословакию с ее сильной армией и давними антинемецкими настроениями. Другой проблемой было отсутствие понимания того, какую помощь Франция будет готова оказать СССР в случае немецкой агрессии. Литвинов считал, что пакт должен быть обязательно дополнен техническим соглашением на этот счет. Оставался и вопрос, стоит ли приглашать Германию к участию в пакте, учитывая ее практически неизбежный отказ. В итоге Литвинов и Барту договорились сделать это, только если Берлин вернется в Лигу Наций, на что не было никакой надежды.

К тому времени уже сформировалась идея Восточного пакта, автором которой выступил влиятельный секретарь французского МИД Алексис Леже (он же поэт-нобелиат Сен-Жон Перс). Ее суть заключалась в подписании пакта о ненападении и взаимопомощи странами Восточной Европы, включая Советский Союз, Германию, Польшу, Чехословакию, Финляндию и прибалтийские государства. Гарантией этого «Восточного пакта» должен был стать отдельный франко-советский договор, предусматривающий взаимную помощь в случае войны. Советским дипломатам эта идея не очень понравилась – Франция явно пыталась держаться в стороне и предельно ограничить свои обязательства. Но Барту идею одобрил, и НКИД в лице Розенберга был вынужден ее принять.

Май был отмечен возобновлением работы Женевской конференции по безопасности, куда советская делегация прибыла только затем, чтобы Литвинов мог изложить позицию своей страны по поводу дальнейших переговоров. Он сделал это 29 мая, заявив, что конференция сама дала старт милитаризации Германии, признав ее право на «равенство вооружений». Теперь приходится признать, что борьба за разоружение провалилась, и предпринять «новые меры» для защиты мира, которые предлагает Советский Союз: «Путем пактов об определении агрессии, пактов о ненападении и продлением их на максимальные сроки Советскому правительству удалось укрепить взаимное доверие с огромным большинством своих соседей и укрепить у них чувство безопасности»[485]. Намекая на ненужность конференции, он почти издевательски предложил ей работать постоянно, пока не будут выработаны действенные меры по разоружению. Конечно, это предложение никто не поддержал, и нарком покинул Женеву. К тому времени он уже начал чувствовать груз своих лет и провел весну во французской Ментоне, пытаясь вылечить застарелый бронхит.

Из Швейцарии он отправился в Париж, откуда 4 июня телеграфировал в Москву, что согласовал с Барту большинство деталей пакта. Он просил министра добиться от правительства немедленного ответа, и 6-го соглашение было одобрено. В беседе с Барту Литвинов подтвердил готовность своего правительства вступить в Лигу Наций. Тем же вечером, однако, он предупредил Политбюро, что будущему пакту будут всячески препятствовать как Германия, так и Польша, упомянув в этой связи Бека, который «продолжает вести бешеную агитацию против нашего вступления в Лигу и против предлагаемых нами пактов»[486]. Но первые плоды соглашение уже принесло – 9 июня нарком подписал с министрами иностранных дел Чехословакии и Румынии протоколы об установлении дипломатических отношений с СССР.

Во время обсуждения пакта во французском правительстве министр колоний Пьер Лаваль[487] высказался против него, предложив заключить соглашение с Германией вместо союза с Россией, который принес бы Франции «Коминтерн и красный флаг». Еще до этого, в июле, Барту посетил Лондон, пытаясь добиться поддержки пакта, но министр иностранных дел Джон Саймон дал ему понять, что включение России в систему европейской безопасности он считает «не слишком желательным шагом». Однако, поразмыслив, министр понял, что из-за позиции Польши и Германии «Восточный Локарно» не имеет шансов на успех, и в туманных выражениях согласился его поддержать.

Устав от этого дипломатического пустословия, Литвинов стал более решительно склонять Германию к участию в пакте, используя в качестве посредника итальянского посла в Москве. В сентябре тот сообщил советнику немецкого посольства Фрицу фон Твардовскому, что в случае несогласия немцев будет немедленно заключен франко-советский пакт. Гитлер в свою очередь возобновил давление на Польшу. 27 августа он пригласил к себе польского посла Юзефа Липского и заявил, что и Варшаве, и Берлину угрожает политика Советского Союза, который вот-вот потерпит поражение от японцев и неминуемо попытается взять реванш на западе. «Ни у Польши, ни у Германии нет причин служить щитом для России», – заявил фюрер. И тут же предложил, чтобы обе страны воздержались от участия в Восточном пакте. На вопрос об отношении польского правительства к этому пакту Липский ответил: «Оно было негативным с самого начала и осталось таким»[488].

Фактическая кончина Восточного пакта открыла дорогу к франко-советскому соглашению, но французы настаивали, что оно должно быть заключено через механизмы Лиги Наций, а СССР все еще не был ее членом. Литвинов никак не мог добиться от советского руководства одобрения этого шага и 30 июля сказал министру иностранных дел Эстонии Ю. Сельямаа, что голоса в Политбюро «разделились примерно поровну»[489]. Ему все же удалось доказать, что без этого соглашение с Францией невозможно, и 15 сентября Москва приняла официальное приглашение стать членом Лиги. Однако сама Лига тоже должна была одобрить вступление, и нарком сделал все, чтобы ускорить этот шаг, – например, попросил о поддержке министра иностранных дел Чехословакии Эдварда Бенеша[490]. В те дни он находился с женой в итальянском городке Мерано, откуда быстро добрался до Женевы и ждал новостей в неприметном отеле за городом.

Получив 18 сентября от Бенеша телеграмму о положительном решении Совета, он отправился в город и с видом победителя произнес речь, начав с непростой истории отношений СССР с Лигой: «Советское правительство, следившее внимательно за всеми явлениями международной жизни, не могло не заметить усиливающуюся активность в Лиге наций государств, заинтересованных в сохранении мира и в борьбе с агрессивными воинственными элементами. Более того, оно заметило, что эти агрессивные элементы сами считают для себя рамки Лиги стеснительными и стараются от них избавиться. Все это не могло не оказать влияния на отношение Советского правительства к Лиге наций в его поисках дальнейших путей к той организации мира, ради сотрудничества с которой мы приглашены в Лигу»[491].

Литвинов и министр иностранных дел Чехословакии Э. Бенеш в 1934 г. (Из открытых источников)

Далее нарком в который раз констатировал, что Конференция по разоружению потерпела неудачу и настало время разработать более эффективные средства обеспечения мира против тех, кто хочет «мечом перекроить карту Европы и Азии». Он призвал к единству всех миролюбивых государств, предупредив, что «при современном сложном переплете политических и экономических интересов ни одна более или менее значительная война не может быть локализована и что любая война при любом исходе окажется только началом серии других войн» [492]. И добавил, что советское правительство планирует в ближайшее время «объединить свои усилия с усилиями других государств, представленных в Лиге», имея в виду франко-советское соглашение.

Литвинов в Лиге Наций 18 сентября 1934 г. (Из открытых источников)

Хотя вступление в Лигу Наций можно было считать успехом, Литвинов по возвращении в Москву был настроен мрачно. Об этом докладывал своему президенту У. Буллит, имевший беседу с наркомом 5 октября – тот, по его словам, уверял, «что война в Европе неизбежна и что ни одно правительство, даже французское, не готово что-то сделать для сохранения мира. А СССР не остается ничего другого, кроме как укреплять Красную армию всеми возможными способами и надеяться, что она сможет защитить страну от нападения»[493]. Однако он все еще надеялся, что через Лигу удастся провести соглашения по европейской безопасности, к которым каким-то образом подключатся и США.

Но главной его надеждой оставался советско-французский пакт, подписание которого должно было состояться совсем скоро. Однако 9 октября планам Литвинова был нанесен серьезный удар. Когда Луи Барту встречал в Марселе югославского короля Александра, на них устроили покушение хорватские фашисты-усташи. Хотя их целью был король, сразу же пошли слухи, что Барту, мешавшего планам Берлина, «заказала» немецкая разведка. Как бы то ни было, место убитого занял Лаваль, что, по словам французского посла в Москве Шарля Альфана, вызвало у Литвинова «большую тревогу» – он опасался, что новый министр будет настроен к СССР менее благоприятно. Так и случилось: в первые же дни Лаваль, по сообщению М. Розенберга, хоть и пообещал сохранить прежний курс в отношениях с Советским Союзом, решил одновременно «стремиться к соглашению с Германией, ибо мир в Европе невозможен без франко-германского соглашения»[494].

Нарком ответил Розенбергу предположением, что Лаваль хочет использовать сближение с Москвой «только с целью запугать Германию, чтобы добиться от нее большего количества уступок; другими словами, Франция всего лишь шутит с нами»[495]. Позже он называл Лаваля «настоящим жуликом, отчаянным карьеристом, врожденным предателем»[496]. Надежды на союз с Францией таяли на глазах, хотя в ноябре Литвинову удалось добиться подписи премьера Думерга под протоколом, который обязывал обе стороны не заключать с третьими странами соглашений, которые могли бы повредить планам Восточного пакта. Но тут во Франции пришло к власти новое правительство Фландена, отказавшееся даже от этого скромного документа. А оставшийся министром Лаваль, выступая перед сенатом, назвал франко-германское сближение «эффективной гарантией мира».

Лаваль хотел также соглашения с Муссолини и в январе 1935 года посетил Рим, подписав договор об обмене Италии и Франции частями их африканских колоний. Тогда же он косвенно поддержал претензии Италии на окруженную ее колониями Эфиопию (Абиссинию) – дуче мечтал о завоеваниях, и отсталая полуфеодальная страна казалась ему отличной целью. Получая сообщения об этом, Литвинов понимал, что в случае нападения Италии на Эфиопию Москве не удастся сохранить с ней нормальные отношения, зато Гитлер охотно примет Муссолини в свои объятия. Возможный союз двух фашистских держав делал мир в Европе еще более хрупким.

1 ноября 1934 года Литвинов направил Сталину информационное письмо, где предсказывал: «Вероятнее всего, Германия будет искать выхода накопляемой ею военной энергии в направлении Прибалтики, СССР и Украины через Румынию, иначе говоря, она будет выполнять план Розенберга и самого Гитлера, изложенный в программной книге «Моя борьба». Она при этом может вполне рассчитывать на поддержку по крайней мере Японии, Польши и Финляндии»[497]. Отвечая на вопрос, как СССР должен бороться с этим, он настаивал на оборонном союзе с Францией – хотя бы затем, чтобы она не заключила аналогичный союз с Германией. 2 ноября нарком направил Политбюро новые рекомендации, советуя заключить Восточный пакт с Франций и Чехословакией, даже если к нему не присоединятся другие страны. Вскоре эти предложения были одобрены Политбюро.

Подписание советско-французского пакта о взаимной помощи в Париже. 2 мая 1935 г. (Из открытых источников)

Хотя авторитет Литвинова в области внешней политики еще оставался бесспорным, на VII съезде Советов в январе 1935 года с докладом о внешней политике выступил не он, а Молотов, заявивший, что СССР не может положиться на союз с Францией: «Если наша внешняя политика ясна и устойчива, то этого нельзя сказать про страны, где происходят под теми или иными влияниями частые смены правительства, где одна буржуазная партия сменяет другую у руля власти. Всем известны, например, существенные изменения и зигзаги, которые имели место в течение отчетного периода в политике определенных стран и которые сказались на наших внешних взаимоотношениях»[498]. При этом Молотов делал реверансы Берлину, говоря, что «у нас всегда были и остаются хорошие отношения с Германией» и что «Советский Союз полон глубокого желания развивать свои отношения со всеми странами, включая государства с фашистскими режимами»[499]. Вероятно, это было сказано не по собственной инициативе, а по желанию Сталина, который, видя неудачу Восточного пакта, пытался использовать оставшиеся возможности для примирения с Гитлером.

Литвинов и Сталин. 29 марта 1935 г. (Из журнала «Огонек». 1936. № 19–20)

* * *

Отношения с США, на которые возлагались немалые надежды, тем временем развивались не слишком активно. Кредиты американское правительство соглашалось предоставить только после возврата долгов Временного правительства, а переговоры на эту тему затягивались. Хотя Литвинов с Рузвельтом договорились о сумме 75 млн долларов, ее не внесли в текст договора, и теперь американцы требовали с советской стороны 150 млн Нарком обвинил в этом полпреда, будто бы не выполнявшего его инструкций, тот вину не признал, и они долго жаловались друг на друга в Политбюро. Трояновский писал Сталину: «Когда этот человек пышет злобой и так относится ко мне… моя работа здесь плодотворной быть не может»[500]. Он даже просил отставки, но ее не приняли: в Вашингтоне полпред заслужил всеобщее расположение, и Рузвельт однажды пошутил: «Если господин Трояновский скажет, глядя на луну, что это солнце, я лично, господа, ему поверю»[501]. В 1935 году ему удалось заключить торговое соглашение СССР и США, которое с тех пор ежегодно продлевалось.

А вот Буллит в роли американского посла в Москве не прижился. Вначале он был обласкан всеми от «президента» Калинина до последнего служащего НКИД, о чем хвастливо сообщал президенту. Он писал, что «скромный ужин» у Литвинова оказался «великолепным банкетом с едой и винами такого качества, какое в Америке сейчас никто не мог бы себе позволить». С наркомом он пытался подружиться и говорил ему, что хочет стать своим в высших кругах Москвы. Литвинов в ответ настойчиво просил, чтобы Америка не давала кредитов Японии и Германии, Буллит обещал это устроить, на что нарком только скептически улыбался. В декабре 1933 года посла пригласили в Кремль и представили Сталину, который пообещал ему доступ к себе «днем и ночью», а потом подарил бывший особняк Второва на Арбате, где разместилось посольство США. В этом элегантном здании, получившем название Спасо-хаус, Буллит начал устраивать изумлявшие Москву приемы – Михаил Булгаков, побывавший на одном из них, описал его в своем романе как бал у Воланда. Там были и полуголые официантки, и медведи, а однажды перед Новым годом елку и подносы с шампанским гостям вынесли… дрессированные тюлени.

Первый американский посол в СССР Уильям Буллит вручает верительные грамоты в Кремле. 13 декабря 1933 г. (Из открытых источников)

Литвинов в дневнике отзывался об этом иронически, называя Буллита «человеком неглубоким и неустойчивым»: «Устраиваемые им приемы делались один другого экстравагантнее, превращаясь в какой-то шабаш на ведьминой горе» (любопытная перекличка с Булгаковым)[502]. Правда, о Буллите есть и другие мнения. Его сотрудник Джордж Кеннан – будущий посол в СССР и один из «отцов» холодной войны – вспоминал: «Буллит, каким я его знал тогда в Москве, был наделен блеском, очарованием, отличным образованием, воображением. У него был необыкновенно жизнелюбивый характер. Он решительно отказывался позволить окружавшей его жизни скатиться в скуку и серость»[503].

Американское посольство в те годы называли «цирком Буллита», где дневали и ночевали представители московской богемы, включая известного стукача Бориса Штейгера (в романе Булгакова он выведен как барон Майгель). Роль осведомителей выполняли и очаровательные балерины Большого театра, с которыми дипломаты, включая самого Буллита, завели романы. Обнаружив в своем кабинете подслушивающие устройства, посол был шокирован – тем более что Сталин, несмотря на все обещания, ни разу больше его не принял. «Буллит думал, что Литвинов стоит между ним и Сталиным, и безуспешно пытался обойти наркома. Сталин, похоже, думал, что Буллит стоит между ним и Рузвельтом, мешая получить кредиты»[504].

Посол стал писать в Вашингтон про негативные стороны советской жизни, которая нравилась ему все меньше: «Нет абсолютно ничего, чему бы Советский Союз мог научить нас или другую цивилизованную нацию». Когда Радек «по-дружески» сообщил ему, что Коминтерн планирует расширить пропаганду в Америке, Буллит вообще предложил президенту разорвать отношения с СССР. В мае 1936 года после многих просьб он был отозван из Москвы, чтобы стать послом в Париже. В провале своей миссии он, как ни странно, винил Литвинова, о котором писал в Госдепартамент: «Из-за политики Литвинова хорошее отношение к СССР, выстроенное в США за последние три-четыре года, теперь уничтожено… Единственное, что может вернуть прежние хорошие чувства, это выплата долгов и компенсаций»[505]. В Вашингтоне, как и на Западе в целом, еще не понимали, что угроза миру со стороны Германии и Японии куда важнее споров о возвращении долгов. А Буллит до конца жизни оставался врагом не только коммунизма, но и всего русского (сохранив, правда, пристрастие к водке и икре). Когда Литвинов стал послом в США, он пытался убедить Рузвельта убрать из Госдепартамента сторонников Буллита, включая Дж. Кеннана, которые негативно влияли на отношения двух стран.

Среди того, чем возмущался Буллит в Советском Союзе, были и нарастающие репрессии – часто люди, посещавшие его приемы, исчезали неизвестно куда. Вал арестов и судов в самом деле нарастал, оправдывая сталинскую теорию об обострении классовой борьбы по мере перехода к социализму. 1 декабря 1934 года в Ленинграде был застрелен «любимец партии» Сергей Киров, в чем обвинили давно разгромленную зиновьевскую оппозицию. Но судили не только за политику – 7 марта того же года ЦИК СССР ввел уголовную ответственность за «мужеложество», что неожиданно ударило по НКИД. Чекисты 3 июня доложили Сталину, что при «ликвидации очагов гомосексуалистов» был накрыт бессменный заведующий отделом протокола Дмитрий Флоринский (1889–1939), служивший еще в царском МИДе и возвращенный на работу по предложению Литвинова. Флоринского обвинили еще и в том, что в 1918 году он был завербован немецкой разведкой. В октябре его арестовали, осудили на пять лет, а позже расстреляли. Он стал первым, но далеко не последним представителем руководства Наркоминдела, угодившим под каток репрессий. При этом он и сам, по всей видимости, помогал ГПУ в слежке за иностранцами, используя для этого и своих знакомых вроде уже упомянутого Б. Штейгера.

Литвинов много лет работал с Флоринским и высоко ценил его знание дипломатического протокола и умение сделать непростую жизнь дипломатов в Москве более комфортной. Многие нововведения они осуществляли вместе – например, в 1923 году Литвинов разослал во все советские представительства инструкцию о соблюдении дипломатического этикета, где говорилось: «Хорошим тоном советского дипломата должна почитаться безусловная скромность в костюме, в обстановке, в устраиваемых представительством приемах»[506]. Тогда же газета «Вечерняя Москва» устроила целую дискуссию о том, как должен одеваться советский дипломат. Участвовал в ней и Литвинов, писавший на страницах газеты: «Если бы советский дипломат, желая символизировать рабоче-крестьянский источник советской власти, явился бы к Керзону в рабочей блузе или крестьянской поддевке и смазных сапогах, «шокируя» (раздражая) при каждом посещении Керзона, то миссия нашего дипломата от этого вряд ли стала бы успешнее, а скорее наоборот»[507].

Дневниковые записи Флоринского, хранящиеся в Архиве внешней политики, рисуют удивительный мир дипломатической Москвы рубежа 1920-х и 1930-х годов, мало похожий на окружающую советскую жизнь. Западные дипломаты вели себя не так вызывающе, как Буллит, но тоже своеобразно. Например, первый французский посол в Москве Жан Эрбетт постоянно скандалил с женой: «Семейные драки супругов сделались достоянием широкой гласности, так как из французского посольства постоянно неслись вопли, привлекавшие внимание соседей, а бывали случаи, что Эрбетты в одном нижнем белье выбегали даже на улицу и продолжали там потасовку»[508]. Английский дипломат Хэнсон «напивается на приемах и непозволительно держит себя с дамами… Жену финского военного атташе он формально оскорбил, так что эта кроткая дама пригрозила ему финским ножом (которого по счастью при ней не оказалось)»[509]. А японский военно-морской атташе Кисабуро Коянаги в 1928 году после публикации в той же «Вечерней Москве» фельетона о его пьяных оргиях сделал харакири и был сожжен в первом московском крематории.

В дневниках Флоринского можно найти добрые слова в адрес Айви Литвиновой, взявшей на себя общение с женами дипломатов, которые во внешней политике порой почти так же важны, как их мужья. Заведующий протоколом писал: «Поддержание отношений по дамской линии… лежало почти исключительно на А.В. Литвиновой». «Чайные журфиксы» дома у Литвиновых проходили до тех пор, пока семья не переехала в Хоромный тупик, а потом под ее же руководством проводились Флоринским в особняке НКИД на Спиридоновке. Там вместе с иностранцами бывали такие видные деятели советской культуры, как В. Немирович-Данченко, В. Мейерхольд, А. Таиров, Б. Пильняк. Правда, каждый раз список советских гостей утверждался в ГПУ, и среди них обязательно были стукачи, доносящие о ведущихся на «журфиксах» разговорах. Литвинов наверняка знал это, поэтому на мероприятия супруги не ходил.

В 1929 году дипломаты пожаловались, что мало двигаются и не дышат воздухом, и Флоринский с разрешения Литвинова открыл для них «летний клуб» с выездами за город, купанием и катанием на лодках в Серебряном Бору. Послы и их жены играли в теннис, «ездили верхами» в Петровском парке, те, кто помоложе, водили машину. Но чаще, конечно, дипкорпус встречался на приемах, которые в конце 1920-х устраивались на той же Спиридоновке. Посол Латвии в Москве в 1923–1929 годах Карлис Озолс так описывал их в мемуарах: «Часто устраивались большие вечера, званые обеды, концерты, что тоже помогало нашему сближению. Это было не только развлечением, но и необходимостью. На подобных приемах иностранные представители легче всего могли встречаться с руководителями и чинами НКИД и других советских учреждений. Те охотно откликались на наши приглашения. Подавались лучшие французские вина, шампанское, деликатесы, национальные блюда. Прельщали не только щи с кашей, но и русская черная икра, балыки, осетрина»[510].

Обычно именно Литвинов играл роль хозяина на этих приемах. Как добрый (а иногда и недобрый) волшебник, он встречал всех дипломатов и просто знатных иностранцев, приезжавших в то время в Москву, и запечатлен в их воспоминаниях. Типичный пример – итальянский писатель Курцио Малапарте, посетивший советскую столицу весной 1929 года – тогда он был сторонником фашизма, но позже стал коммунистом. Сохранив острый глаз и журналистское чутье, он описал Литвинова в книге «Бал в Кремле». Нарком представлен не таким элегантным, как «нарумяненный и напудренный» Флоринский или Карахан – «самый красивый мужчина в Европе», – но весьма умным и язвительным человеком. Допускающим, правда, довольно странные суждения об искусстве, например: «Чайковский – это Тургенев в музыке». Про Троцкого он будто бы сказал: «Останься он у власти, он бы забальзамировал не только Ленина, но и всех нас». Прошелся и по самому вождю, шутливо предположив, что «однажды его мощи станут чудотворными, хотя чудеса в России запрещены»[511].

Литвинов с женой на Всемирной экономической конференции в Лондоне в 1933 г. (Из открытых источников)

Более негативное описание нашего героя дал уже упомянутый К. Озолс: «Литвинов – делец, карьерист, бухгалтер, отсчитывающий на счетах, весовщик, вымеривающий и осторожно ставящий каждую гирю на чашку весов, косящий по сторонам бегающим взглядом, – он больше похож на коммерсанта, на фабриканта и меньше всего на дипломата. Он любит поесть как замоскворецкий купец – сытно, плотно, тяжело. Помню комический случай, как во время приезда представителя американской «АРА», Мr. Walter Broun’а, в Ригу прибыл и Литвинов для переговоров с ним. В ресторане «Otto Schwarz», где я обычно обедал, лакей потихоньку показал мне и другим на Литвинова и рассказал, как советский комиссар, съев одну порцию жаркого, потребовал вторую. Правда, тогда это можно было объяснить общим голодом в Москве…»[512]

Немец Густав Хильгер, как многие, противопоставлял Литвинова Чичерину: «Однажды Чичерин пожаловался на него такими словами: «Мой помощник абсолютно невыносим. Он обращается со мной как Ксантиппа с Сократом». И все же Литвинов, возможно, не был сознательно груб с ним; дело в том, что он был трезвым, рационально мыслящим человеком, который не позволял симпатиям или антипатиям властвовать над ним. Его политика, его отношение клюдямивещамопределялисьтолькосоображенияминеобходимости. У Литвинова не было друзей. В коллегии Наркоминдела был один член, с которым я установил отношения взаимного доверия. Как-то я спросил его, как он уживается с Литвиновым, и получил многозначительный ответ: «С Литвиновым не надо уживаться; надо с ним лишь работать – если нет другого выбора!» <…>

Во многих отношениях было легче и полезнее иметь дело с Литвиновым, чем с его начальником. Последний был не только смешным и раздражительным человеком; он к тому же был крайне неуверен в себе и в своих вышестоящих руководителях. Поэтому Чичерин был весьма нерешителен в принятии даже мелких решений и предоставлении несущественных уступок, в то время как его заместитель с самоуверенным видом и с готовностью брал на себя ответственность и даже проявлял определенную инициативу во многих спорных вопросах. Литвинов всегда был исключительно точен в фактах и говорил по существу, он сочетал также в себе способность быстро схватывать суть с умением добиться выполнения работы»[513].

Достаточно высоко оценивал наркома и другой немецкий дипломат – посол в Москве в 1928–1933 годах Герберт фон Дирксен: «Его трудолюбие было безмерным, а сам он не был приверженцем того несколько неустойчивого образа жизни, который был характерен для Чичерина, и работавшая по ночам команда Ранцау – Чичерина сменилась дневной командой Дирксена – Литвинова. Хотя Литвинов и не обладал исключительным мастерством и блеском Чичерина в области стиля, его записки были сжатыми и ясными, с примесью наглости и дерзости. Это был действительно грозный противник, быстро соображающий и очень сведущий и опытный в делах. За годы, проведенные в решении трудных вопросов в духе примирения, наши личные отношения почти достигли уровня дружбы»[514].

* * *

Забота Литвинова об иностранных дипломатах не ограничивалась устройством приемов. В мае 1935 года он обратился в Политбюро с информацией, что многие зарубежные представительства – посольство Франции, миссии Венгрии, Болгарии и др. – ютятся в не приспособленных для этого помещениях. Над этим вопросом нарком работал и впредь, в результате чего французские дипломаты в 1938 году получили бывший особняк купца Игумнова на Большой Якиманке, где сейчас находится резиденция посла Франции. В том же году нарком обратился к Сталину с просьбой наладить медицинское обслуживание дипломатов, дела с которым обстояли довольно плачевно. Он предлагал выделить для них специальное отделение в одной из центральных московских больниц, чтобы уменьшить возможность их контактов с советскими гражданами[515].

За рубежом Литвинов, напротив, старался расширять контакты советских дипломатов с местным обществом, делая их орудием «мягкой силы». В марте 1934 года он писал: «Каждый наш полпред обязан заботиться о поддержании наилучших отношений со страной своего пребывания…»[516] Имелись в виду отношения не только с официальными инстанциями, но и с видными представителями политики, культуры, бизнеса. Заместитель наркома Стомоняков в июне 1935 года наставлял полпреда в Польше Я. Давтяна: «Было бы желательно… пойти по линии расширения связей с польской общественностью, хотя бы даже несколько и в ущерб требованиям протокола. Было бы полезно приглашать на приемы в полпредство представителей так называемого общества, деятелей науки и искусства, журналистов и т. п.»[517]. Другой близкий соратник Литвинова, Б. Штейн, в апреле 1936 года писал Молотову: «Необходимо признать за нашими полпредствами роль не только политического, но и культурного представительства Советского Союза»[518].

В середине 1930-х годов НКИД, как и другие ведомства, двигался по пути централизации работы. В мае 1934 года в связи с постановлением ЦИК и СНК от 15 марта была ликвидирована коллегия наркомата, а входившие в нее Карахан и Сокольников лишились своих постов. Отныне Наркоминделом руководили Литвинов и два его заместителя – Крестинский и Стомоняков. В связи с ликвидацией коллегии нарком обратился ко всем полпредам СССР за рубежом с просьбой уменьшить объем посылаемых в наркомат материалов.

Литвинов с женой на трибуне Мавзолея. Начало 1930-х гг. (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 5. Д. 1110. Л. 1)

При этом он подчеркнул, что речь идет о сокращении данных не о политическом положении, а о деятельности самих полпредств, которая часто была малоинтересной. Однако присылаемых документов стало только больше – далеко не все дипломаты умели кратко формулировать информацию и делать выводы. В итоге в марте 1938 года коллегия НКИД была воссоздана.

В декабре 1936 года, после принятия новой Конституции, наркомат пережил еще одно изменение, на этот раз косметическое – его название изменилось с Наркомата по иностранным делам на Наркомат иностранных дел. В то время он включал в себя три западных и два восточных отдела, экономическую часть и несколько функциональных отделов: общих международных вопросов, правовой, печати, протокольный, консульский, шифровальный, а также технические службы. При Литвинове и во многом благодаря ему случилось еще одно важное новшество – в январе 1934 года при НКИД был создан Институт по подготовке дипломатических и консульских работников с двухлетним сроком обучения. Это учебное заведение, в 1939 году ставшее Высшей дипломатической школой, а позже Дипломатической академией, до сих пор играет ведующую роль в подготовке росийских дипломатов.

* * *

В начале 1935 года нацисты преподнесли миру еще один сюрприз – референдум в богатом углем регионе Саар, который после Первой мировой войны был отторгнут от Германии и передан под управление Лиги Наций. 13 января 90 % жителей проголосовали за присоединение к «фатерлянду». Для обсуждения проблемы собрался Совет Лиги, на котором 17 января выступил Литвинов. Именно там прозвучали его знаменитые слова: «Мир неделим… Пора признать, что нет безопасности лишь в собственном мире и спокойствии, если не обеспечен мир соседей – ближних и дальних»[519]. При этом сам референдум он назвал «удачным применением права самоопределения народов» и предложил Лиге смириться с его результатами.

Восприняв успех в Сааре как поощрение, Гитлер 16 марта денонсировал военные статьи Версальского договора, ограничивающие германскую армию численностью 100 тысяч человек, запрещавшую ей иметь авиацию и военно-морской флот. Тогда же он объявил о возобновлении всеобщей воинской обязанности. Французский посол Альфан сразу бросился к Литвинову, ожидая его осуждения, но тот злорадно отослал его к Лавалю, заявив, что именно политика правительств Англии и Франции привела к этому. Он ожидал, что французы поспешат на переговоры в Москву, но первым приехал британский спецпосланник Энтони Иден. До этого они с министром Джоном Саймоном побывали в Берлине, но министр посещать Советский Союз отказался. Полпред в Лондоне Майский по этому поводу писал: «Иден нам выгоднее, чем Саймон, ибо: Иден – восходящая звезда, а Саймон – заходящая, Иден – выдвиженец Болдуина, влиятельный представитель консервативной партии, а Саймон – человек, в сущности никого не представляющий… Наконец, Иден – человек, терпимо относящийся к СССР, а Саймон – наш постоянный враг»[520].

Иден прибыл 28 марта и пробыл в советской столице четыре дня – беседовал со Сталиным, посетил Большой театр и авиазавод в Филях, спустился в еще не открытое метро, но в основном общался с Литвиновым. Сначала он рассказал о своих переговорах с Гитлером: «Его аргументация сводилась в основном к тому, что, мол, коммунизм – это воинствующая мировая религия, что, укрепившись в СССР, он постепенно завоюет мир, что Германия является главным стражем и оплотом «европейской цивилизации» и что поэтому ей должна быть дана возможность надлежащим образом вооружиться»[521]. Литвинов в ответ пересказал позицию советского правительства, которое «не могло оставить без внимания то, что Гитлер писал в своей книге «Майн кампф». Правда, в этой книге Гитлер выдвигает положение – сначала разгромить Францию, а потом уже ударить на Восток. Сейчас Гитлеру угодно говорить, будто он ставит своей задачей сначала разгромить Восток, не договаривая, что потом уже обрушится на Францию. Разница невелика. Агрессивные тенденции Гитлера сейчас, как и раньше, остаются в полной силе»[522].

Литвинов и Энтони Иден в московском метро. (Из открытых источников)

Стороны обсудили также вопросы советско-британских отношений – Иден не имел ничего против их улучшения, но требовал все того же прекращения пропаганды коммунизма в Англии и особенно в ее колониях. В этом его поддержал другой участник переговоров – британский посол в Москве Аретас Экерс-Дуглас, лорд Чилстон, сменивший в 1933 году Эсмонда Ови и настроенный к СССР столь же недружелюбно. Нарком дал в честь Идена обед на даче в Фирсановке, причем присланный из НКИД повар решил блеснуть и вывел на куске масла, поданном к столу, ставшие уже знаменитыми слова «мир неделим», причем на латыни. Когда сели за стол, Идеи в шутку заметил, что масло трогать нельзя, поскольку это нарушит принцип неделимости. Он также обратил внимание, что нарком произнес тост за здоровье британского монарха – похоже, первый в России со времен революции. Литвинов и Советский Союз в целом англичанину понравились, но никаких результатов его визит не принес.

Переговоры с Э. Иденом в НКИД 29 марта 1935 г. (Фото из газеты «Известия»)

Лаваль продолжал тянуть, и 2 апреля Литвинов предупредил министра, что «его колебания хорошо известны… и создают неблагоприятное впечатление» в Советском Союзе. Лаваль наконец решился и 9 апреля сообщил советскому правительству, что готов подписать пакт о взаимопомощи не позже 1 мая. Литвинов в своем ответе предложил дополнить пакт взаимным обязательством о «немедленной военной помощи в случае явной агрессии», не дожидаясь решения Совета Лиги. Определить такую агрессию можно было на основе критериев, которые он изложил в Лиге в феврале 1933 года, хотя тогда они были отвергнуты, как и все советские предложения.

Литвинов и Лаваль встретились в Женеве 18 апреля, чтобы в последний раз обсудить договор. Лаваль сопротивлялся попыткам наркома включить в него гарантии для Прибалтики в случае немецкого нападения, настаивая на том, чтобы договор распространялся только на Францию и Советский Союз. В итоге он согласился на советские условия и 19-го в Париже представил текст договора новому полпреду Владимиру Потемкину[523], который сменил умершего Довгалевского. Оказалось, однако, что Лаваль существенно изменил договор – узнав об этом, Литвинов тут же уехал в Москву, объяснив по возвращении свое поведение в письме Сталину: «Я был взбешен попытками со стороны французов изменить тексты, казавшиеся согласованными». В том же письме он высказал опасение, что «многочисленные противники советско-французского пакта попытаются использовать заминку и нажать на все пружины для срыва пакта. К числу внешних противников пакта в порядке наиболее активного противодействия надо отнести Польшу, Германию, Англию и Италию»[524].

Перед отъездом Литвинов отправил Лавалю письмо, требуя «принять принципиальное решение по вопросу подписания пакта и сообщить об этом мне по телефону в Женеву»[525]. С трудом сохраняя дипломатический политес, он настаивал, что «пакт будет иметь большое политическое значение как фактор, снижающий риск нападения со стороны Германии, Польши и Японии». Подключив к переговорам просоветски настроенного Э. Эррио, нарком сумел «додавить» министра, для которого провал переговоров был равнозначен отставке. 2 мая Лаваль и Потемки подписали окончательный вариант договора. Во втором пункте приложенного к нему протокола говорилось, что пакт о взаимной помощи «никоим образом не аннулирует существующие договорные обязательства, принятые ранее СССР и Францией с третьими странами». Сутью договора была статья 2, в которой стороны обязывались оказать немедленную помощь и поддержку другой стороне, если та станет объектом неспровоцированного нападения третьего европейского государства, тем самым избегая вовлечения Франции в возможный конфликт СССР и Японии.

Протокол подписания договора уточнял, что он может применяться без решения Лиги Наций: «Условлено, что следствием статьи 3 является обязательство каждой договаривающейся стороны оказать немедленно помощь другой, сообразуясь безотлагательно с рекомендациями Совета Лиги наций, как только они будут вынесены»[526]. Однако следующий раздел протокола требовал согласования применения договора с позицией Лиги: обязательства «не могут иметь такого применения, которое, будучи несовместимым с договорными обязательствами, принятыми одной из договаривающихся сторон, подвергло бы эту последнюю санкциям международного характера»[527].

Договор был заключен на пять лет с автоматическим продлением. Незадолго до его подписания Великобритания, Франция и Италия объявили о своей поддержке независимости Австрии и договорились «всеми средствами противостоять любому одностороннему отказу от договоров, которые могут поставить под угрозу мир в Европе». Кроме того, Великобритания и Италия в особом соглашении подтвердили свои обязательства гарантов Локарнского договора, намекнув Гитлеру на их совместную готовность сдерживать амбиции Германии. Наконец, после подписания франко-советского пакта открылась возможность подписания такого же пакта с Чехословакией – союзником Франции, враждебным Германии и Польше. Договор подписали 16 мая в Праге Э. Бенеш и полпред Сергей Александровский[528]. В нем повторялись положения пакта с Францией с добавлением пункта, что стороны будут оказывать другу другу помощь, только если такую же помощь окажет одной из них Франция. Еще до этого, 3 января, выступая перед чехословацкими журналистами, Литвинов сказал: «Все пограничные столбы на всех границах Европы являются опорами мира, и удаление хотя бы одного такого столба неизбежно повлечет за собой падение всего здания мира»[529].

Казалось, что усилия наркома наконец принесли плоды – альянс европейских держав смог сдержать агрессивные устремления Гитлера. Он остался в одиночестве, а главные игроки на европейской сцене – Англия, Франция, Италия – кое-как смогли договориться друг с другом и с Москвой. Нарком мог немного расслабиться в новом доме. В начале 1935 года семья переехала в особняк НКИД на Спиридоновке, 17, заняв трехкомнатную квартиру во флигеле. Места было меньше, чем в Хоромном, но отсутствовали назойливые соседи – а позже, после громкого юбилея Литвинова, им отдали весь второй этаж особняка Морозова с громадными, роскошно обставленными комнатами. С ними переехала и Зина Буяновская, теперь Литвинова. Ее отца посадили по обвинению в шпионаже, позже он погиб в лагере. Она проводила вечера с «папой», как его называла, заботилась о нем, пока Айви пропадала на своих «журфиксах», и между ними незаметно завязался роман.

Татьяна Литвинова вспоминала (в изложении А. Терехова): «Мама сама виновата. Ну кто приводит в дом секс-бомбу?»[530] О том же пишет Дж. Карсуэлл: «Принятие З. в семью вызвало растущую симпатию между комиссаром и его приемной дочерью. Если Айви находила официальные приемы скучными, то З. нет и, шокируя многих, стала появляться на них вместе с Максимом. Однажды она даже явилась забирать его с работы в гетрах для верховой езды. Для Айви такое унижение было невыносимо. В ее душе таилось самолюбие, хоть оно и было несовместимо с многими ее убеждениями»[531]. Сама Айви позже говорила о Зине: «Она принадлежала к довольно низкоорганизованному типу – хорошенькая, довольно вульгарная и чрезвычайно сексуальная. Она очаровала меня, потому что была простой и искренней. В те дни мне казалось, что она будет превосходной отдушиной»[532].

Особняк Саввы Морозова на Спиридоновке. (Фото 1903 г.)

Она догадалась о связи мужа и «отдушины» летом, когда Литвинов захотел взять приемную дочь в Карловы Вары. После тяжелого, но по-английски корректного разговора супруги остались в одном доме, но в разных комнатах. Как ни странно, осталась и Зина – ее происходящее, казалось, мало беспокоило (по словам Татьяны, она «вообще была какая-то одноклеточная»). Теперь нарком часто ночевал на даче, а Айви пыталась отвлечься организацией вечеров, но на них приходило все меньше людей – общение с иностранцами стало опасным. Тогда она нашла новое увлечение – международный язык Basic English, который изобрел британский философ Чарльз Огден, знакомый ей еще на родине. Язык этот, набиравший популярность в Англии и других странах, был предельно упрощен и, в отличие от искусственного эсперанто, основан на знакомом многим английском. В Москву его привез энтузиаст-преподаватель Джок Ранц, считавший, что общий язык окажется необходимым в будущей мировой республике Советов. Айви тоже загорелась им, и Литвинов с облегчением предоставил супруге учеников из числа сотрудников НКИД – кому же еще первыми учить всемирный язык?

Литвинов с сыном Михаилом. (Фото из журнала «Огонек», 1936, № 19–20)

* * *

Куда более серьезные проблемы стояли перед наркомом в международной политике. Пакты с Францией и Чехословакией необходимо было конкретизировать военными соглашениями, но с этим сразу возникли сложности. Французские военные не хотели сотрудничать с Красной армией, боясь проникновения в свои войска-коммунистических идей. К тому же они скептически относились к советским военным возможностям и не думали, что французская армия нуждается в помощи русских. Со времен Первой мировой их стратегия зиждилась на обороне за хорошо укрепленными линиями. Именно такой была линия Мажино, построенная в 1928–1935 годах и названная по фамилии военного министра. Она была практически неприступна, но проходила только по границе Франции, оставив бельгийскую почти незащищенной. Французы наивно считали, что нейтралитет Бельгии остановит немцев, хотя в 1914 году они первым делом нарушили его.

В правительстве Фландена тоже не слишком верили в полезность советско-французского пакта и заключили его прежде всего затем, чтобы помешать соглашению Германии и СССР, как сам премьер откровенно признался Идену. Гитлер тоже не особенно беспокоился на этот счет – позже утверждалось, что он даже передал Лавалю свое согласие на «тур вальса с русскими». Впрочем, иллюзий не было и в Москве: в интервью «Правде» 29 марта 1935 года маршал Тухачевский отметил, что «французская армия с ее двадцатью дивизиями, наспех собранными подразделениями и медленными темпами мобилизации уже неспособна к активному противостоянию Германии»[533].

Литвинов тоже сознавал, что союз с Францией потерял большую часть значения, которое ему придавалось изначально. Понимал он и то, что силы нацистов быстро растут, о чем заявил в апреле: «Перевооружение Германии во всех сферах превзошло ожидания. Нет никаких сомнений в том, что Германия сейчас или в ближайшем будущем будет иметь численное превосходство над Францией в отношении сухопутных войск. Она очень скоро догонит и перегонит Францию и в военной авиации. Таким образом, Франция теряет свои позиции самого могущественного государства в Европе. Германия обладает гораздо большим военным потенциалом в отношении рабочей силы и военного производства, чем Франция»[534].

В этих условиях 8 мая он предложил послу Надольному заключить пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом как способ «уменьшить значение франко-советского пакта». Надольный обещал доложить об этом в Берлин, но никаких результатов не последовало. Таким образом, Литвинов, будущий борец против пакта с Гитлером, несколькими годами раньше был инициатором похожего пакта. Конечно, с годами его позиция изменилась, да и Гитлер тогда не совершил еще многих своих преступлений. Но если понять, что за основными внешнеполитическими решениями всегда стояла воля не наркома, а Политбюро и конкретно Сталина, можно предположить, что в 1935-м, в отличие от 1939-го, пакт предлагался не всерьез, а лишь для давления на Францию. Если так, то это давление не имело успеха – французский парламент не ратифицировал пакт с СССР до февраля 1936 года, а военное сотрудничество между странами так и не было налажено. К тому же франко-советский союз должен был функционировать через Лигу Наций, а она, как показали ближайшие события, оказалась полностью недееспособной.

Все это показывает, что коллективная безопасность, за которую столько боролся Литвинов в 30-х годах, была всего лишь миражом. Между ведущими странами Европы к тому времени накопилось столько недоверия и взаимных обид, что заставить их отказаться от враждебности друг к другу было практически невозможно. Кроме того, идейная ненависть к коммунизму ослепляла английских и французских политиков, скрывая от них быстро растущую угрозу нацизма. Фашизация и дестабилизация малых стран Европы делала их добровольными помощниками будущей оси Берлин – Рим или ее беспомощными жертвами. Конечно, Советский Союз, претендовавший на роль бескорыстного борца с агрессией, тоже имел свои интересы, но в то время, до завершения индустриализации и перевооружения армии, он был совершенно не заинтересован в войне.

Фото членов советской делегации в Женеве нацисты превратили в антисемитскую карикатуру с подписью: «Бандиты? Нет, советский дипломат, еврей Литвинов-Финкельштейн, в окружении Крестинского, Угарова и Луначарского». (Из открытых источников)

Поведение западных лидеров подрывало не только политику Литвинова, но и надежды руководства СССР на совместное противостояние фашизму. Уже летом 1935 года оно начало искать пути улучшения советско-германских отношений через нового торгпреда в Берлине Давида Канделаки. По поручению Политбюро он завязал переговоры с президентом Рейхсбанка Яльмаром Шахтом, передав через него предложение вернуться к экономическому и военному сотрудничеству. Показательно, что полпреда в Германии Сурица и самого Литвинова об этих переговорах не информировали; как позже сообщал ставший перебежчиком советский разведчик Вальтер Кривицкий, «Сталин направил в Берлин в качестве торгпреда своего личного эмиссара Давида Канделаки с тем, чтобы он, минуя обычные дипломатические каналы, любой ценой вошел в сделку с Гитлером»[535]. Но в начале 1936 года переговоры прервались, а Канделаки был вскоре отозван в Москву и расстрелян. Историк Лев Безыменский подытожил: «Ни на кого из первых лиц рейха Канделаки так и не вышел… Дальше зондажа дело не зашло»[536].

* * *

Беспомощность мер, принятых странами Запада для препятствования агрессии, вновь проявилась в октябре 1935 года, когда итальянская армия вторглась в Эфиопию. С самого начала итальянцы показали, что не собираются применять к «дикарям» цивилизованные методы войны – эфиопскую армию, вооруженную копьями и кремневыми ружьями, бомбили с самолетов, а вскоре в ход пошли и отравляющие газы. Конфликт готовился несколько месяцев, и еще в июне, встречаясь с новым министром иностранных дел Англии Сэмюэлем Хором, Литвинов сказал ему, что рассматривает возможную агрессию как «экзамен» для Лиги Наций. И предупредил, что Москва в случае вторжения в Эфиопию введет против Италии эмбарго даже при отказе других государств сделать это. Выступая в Совете Лиги 5 сентября, он предложил «не останавливаться ни перед какими усилиями и средствами, чтобы предотвратить вооруженный конфликт между двумя членами Лиги»[537].

После начала вторжения Лига создала для изучения ситуации «комитет тринадцати», который 7 октября пришел к выводу, что «итальянское правительство начало войну, игнорируя свои обязательства по статье двенадцатой Пакта Лиги Наций». Затем Ассамблея Лиги подавляющим большинством голосов ввела против Италии экономические санкции – запрет на поставки оружия и стратегического сырья, а также ограничение итальянского импорта. Однако в список запрещенных товаров не вошла, например, нефть, к тому же итальянцы легко могли купить все необходимое в третьих странах – прежде всего в США. Когда Литвинов приехал в Женеву, замещавший его Крестинский 15 октября прислал сообщение, что Политбюро решило присоединиться к санкциям, но пожелало скоординировать этот шаг с другими членами Лиги. Однако на заседании Ассамблеи царили примирительные настроения: Хор и Лаваль стремились окончить конфликт миром, чтобы помещать Муссолини броситься в объятия Гитлера. Именно тогда газеты пустили в ход фразу «умиротворение агрессора», так часто звучавшую в последующие годы.

Литвинов и Б. Штейн в перерыве между заседаниями Лиги Наций. 1935 г. (Из книги В. Сиполса)

Энтони Иден позже вспоминал: «Лаваль сказал, что мы не должны угрожать Муссолини санкциями, которые могут быть расценены как акт войны. Если бы Муссолини, подвергшись блокаде, бомбардировал Мальту или атаковал британский флот, принципы пакта могли бы быть сохранены, но Германия вмешалась бы и взорвала Европу… Лаваль был не в состоянии понять правду о том, что, если бы Муссолини удалось доказать, что с его беззаконием не смирились, Гитлер принял бы это»[538]. В итоге в декабре 1935 года Англия и Франция подписали с итальянцами печально известный пакт Хора – Лаваля. Он отдавал Италии половину эфиопской территории, а остальное признавал ее «сферой влияния». Император Эфиопии Хайле Селассие отказался подписать пакт и продолжил борьбу, но силы были слишком неравны. В мае 1936 года итальянцы взяли Аддис-Абебу и объявили об аннексии Эфиопии.

Новость о предательстве западных лидеров вызвала бурю возмущения, 19 декабря Хор подал в отставку, а в январе за ним последовал Лаваль. После поглощения Эфиопии Лига Наций смирилась с этим и отменила санкции против Италии, но та в следующем году все равно вышла из организации. Литвинов, узнав о пакте Хора-Лаваля, сказал одному из коллег: «Это нарушает принцип Лиги, который гарантирует неприкосновенность всех своих членов и целостность их территории, из-за чего Лига вмешалась в конфликт и ввела санкции. Поэтому Лига не может одобрить такое предложение»[539]. На встрече с Иденом в Женеве 22 января 1936 года он заявил, что Лигу нужно заставить ввести против Италии нефтяные санкции – «тогда Гитлер поймет, что между миролюбивыми нациями существует тесное взаимопонимание», поскольку «Германия уважает только силу»[540].

Но Гитлер понял совсем другое – что «миролюбивые нации» разобщены и не способны противостоять агрессии. В итоге 7 марта 1936 года он оккупировал Рейнскую область, что Литвинов давно предвидел. После этого Пьер Фланден, ставший теперь министром иностранных дел Франции, обратился к Великобритании с утверждением, что действия Германии нарушили как Версальский, так и Локарнский договоры. Он заявил, что Британия и Франция должны занять твердую позицию и быть готовыми начать военные действия, если Гитлер не отступит. Однако британский премьер Болдуин ответил, что общественное мнение страны не поддержит не только войну, но даже санкции против Германии. Вместо этого он почти издевательски предложил французам и бельгийцам пожаловаться на Гитлера в Международный суд в Гааге.

С Советским Союзом этот вопрос вообще не обсуждался, хотя Фланден спросил полпреда Потемкина про отношение Москвы к «дерзкому шагу» Гитлера. Литвинов, узнав об этом, просил полпреда передать французам, что в случае вынесения проблемы на Совет Лиги они могут рассчитывать на его поддержку. Тогда же он попытался подтолкнуть Францию к ратификации пакта о взаимопомощи, который все еще лежал без движения в парламенте. Он сказал, что скорейшая ратификация стала бы «достойным ответом на агрессию Германии и своевременной демонстрацией единства французской нации перед лицом такой агрессии»[541]. Несмотря на явное нежелание англичан вступать в конфликт, нарком попытался воздействовать и на них. Через полпреда Майского он передал, что переговоры с Гитлером после его агрессивного шага будут иметь куда более серьезные последствия, чем пакт Хора – Лаваля, и окончательно подорвут доверие к Англии. Вскоре он сам посетил Лондон, где сказал: «Мы готовы поддержать любые коллективные действия против Германии. Прямо сейчас есть полная возможность остановить немецкую агрессию и уменьшить ее опасность. Переговоры с Германией сейчас означали бы усиление этой опасности и поощрение не только Германии, но и Италии с Японией»[542].

Но ни англичане, ни оставленные ими без поддержки французы в итоге не сделали абсолютно ничего. Литвинов был абсолютно прав. Германия, чья армия еще не превратилась в ту грозную силу, которой стала три года спустя, не имела шансов противостоять объединенным усилиям Англии, Франции и СССР. Перешедшим Рейн немецким войскам – а это были всего три батальона – пришлось бы отступить, что обескуражило бы нацистов и воодушевило их противников как за рубежом, так и внутри страны. Тогда вся история могла бы пойти по-другому. Но трусость западных правительств сделала Рейнский кризис «генеральной репетицией» Мюнхена и направила события по самому трагическому пути.

* * *

В Лондон Литвинов прибыл в январе 1936 года для участия в похоронах короля Георга V – того самого кузена Николая II, за здоровье которого он недавно пил с Иденом. Вместе с наркомом приехали его жена и маршал Тухачевский, который осмотрел военный аэродром и несколько оружейных заводов, сигнализируя о сближении двух стран в сфере обороны. Наркома принимали радушно, и «Нью-Йорк таймс» писала: «Литвинов, вероятно, проделал длинный путь не для того, чтобы прогуляться за королевским гробом. Несомненно, он хотел убедить Даунинг-стрит оставить прошлое позади»[543]. 29 января с ним встретился новый король Эдуард VIII, после чего Литвинов был принят премьером Болдуином. Английские газеты возмущались, что нарком, вопреки традиции, передал прессе содержание беседы с королем (тот, в частности, интересовался причинами революции в России), а заодно назвал его «посредственным молодым англичанином, читающим не больше одной газеты в день»[544].

12 марта Литвинов снова приехал из Женевы в Лондон, где намечалось заседание Совета Лиги Наций. В тот же день французский сенат ратифицировал наконец советско-французский пакт, о чем наркому радостно сообщил премьер Фланден. Однако Литвинов никаких поводов для радости не видел – прошедшие в кулуарах Совета переговоры показали, что потенциальные участники Восточного пакта по-прежнему не готовы к его подписанию и воспринимают силовые действия нацистов с растерянностью. Даже те политики, на кого он делал ставку, – Иден, Фланден, Эррио – выступали за переговоры с Гитлером. Решительного отпора ему требовал разве что французский генерал Морис Гамелен: «Если мы сейчас не проявим твердость, то через несколько лет увидим «аншлюс», после которого последует подчинение Чехословакии, а затем – Польши»[545]. Но и он не сказал ни слова о союзе с СССР.

21-го нарком направил из Лондона телеграмму Сталину, где говорилось, что английские и французские «пацифисты» окончательно смирились и пытаются договориться с Гитлером, оставив за скобками безопасность Восточной Европы. На другой день Сталин ответил через Крестинского, предложив «потребовать восстановления Восточноевропейского пакта, т. е. присоединения Германии к советско-французскому пакту о взаимопомощи, который, как известно, открыт для других стран». При этом он добавил, что «ежели теперь же не будет решен вопрос о Восточной Европе, то авторитет Лиги Наций и вопрос об ограничении вооружении в будущем будут поставлены под серьезную угрозу»[546]. Через неделю Литвинов сообщил в Москву, что потерпел неудачу. Французы, как и следовало ожидать, заявили, что заключать Восточный пакт «непрактично».

Нерешительность Англии и Франции подорвала не только веру в коллективную безопасность, но и авторитет Литвинова, положенный на чашу весов этой безопасности. Тем не менее он продолжал выступать в ее защиту, хотя и с плохо скрытым раздражением. Обращаясь 17 марта к Совету Лиги Наций, он заявил: «Такую Лигу Наций никто не будет принимать всерьез. Резолюции такой Лиги станут только посмешищем. Такая Лига не нужна. Скажу больше – такая Лига может быть даже вредна, вредна потому, что она может убаюкивать народы, создать у них иллюзии, которые помешают им самим заблаговременно принимать необходимые меры самообороны»[547]. Как обычно, к критике он добавил конструктивное, пусть и утопическое предложение о международном соглашении, создающем «новые основы безопасности». Однако это предложение, как и все предыдущие, не было услышано.

Советское руководство признало провал политики коллективной безопасности 19 марта устами Молотова, который в интервью французской газете «Тан» заявил: «Среди определенной части советских людей есть направление, относящееся к современной правящей Германии с совершенной непримиримостью. <…> Однако главное направление, определяющее политику Советской власти, считает возможным улучшение отношений между Германией и СССР»[548]. В том же интервью Германия и Япония, с которой якобы наметилось «некоторое улучшение», приглашались к соблюдению международных соглашений. Это тоже можно считать умиротворением агрессора, но что еще оставалось делать советским лидерам, оставшимся без союзников?

Литвинов беседует с французским послом Р. Кулондром. 1936 г. (Из книги М. Сиполса)

В этих условиях 22 июня 1936 года в швейцарском Монтрё открылась международная конференция о режиме черноморских проливов, на которую отправился Литвинов. Перед ним стояла задача поддержать Турцию в восстановлении ее полного суверенитета в зоне проливов и обеспечить интересы СССР, добившись ограничения тоннажа военных судов нечерноморских держав, допускаемых в Черное море. С собой он взял главного секретаря НКИД Э. Гершельмана, специалиста по турецким делам А. Миллера, трех военных экспертов и секретаря А. Петрову. Кроме Советского Союза и других причерноморских стран, в конференции участвовали Англия, Франция, Япония и даже Австралия, приглашенная англичанами. Английские дипломаты пытались сохранить условия Лозаннских соглашений, разрешающие проход через Босфор и Дарданеллы всех военных судов. В этом им подыгрывал турецкий министр иностранных дел Тевфик Рюштю Арас. Давний союзник СССР Кемаль Ататюрк был уже стар, а его преемники склонялись то к британской, то к немецкой ориентации.

Телеграмма Литвинова в НКИД и Политбюро о переговорах с Э. Иденом в Лондоне. 28 июня 1936 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Лп. 11. Д. 214. Л. 11–12)

На конференции Литвинов начал разоблачать маневры западных дипломатов, но вскоре был вынужден уехать на заседание Совета Лиги Наций. Вернувшись в Монтрё, он узнал, что англичане почти продавили свой вариант конвенции, и решительно объявил, что уезжает в Москву. Об этом тут же сообщили все газеты, что заставило Лондон задуматься: в тогдашней обстановке срыв конференции и ссора с Советским Союзом не входили в его планы. В итоге Англия, а за ней Турция и остальные участники пошли на принятие советских предложений. Конвенция Монтрё была подписана 20 июля: военные суда черноморских стран в мирное время проходили проливы без ограничений, но в случае войны Турция могла запретить их проход. Что касается нечерноморских стран, то в Черное море могли попасть только их корабли определенного класса и водоизмещения. Это соглашение было выгоднее для Советского Союза, чем предыдущее, и его сочли большим успехом.

Когда Литвинов находился в Монтрё, 17 июля, ему исполнилось 60 лет. В отличие от предыдущих и последующих юбилеев, этот был отмечен достаточно пышно. Именинника наградили орденом Ленина, газеты были полны поздравлений в его адрес, вышла посвященная ему книга «Сталинский знаменосец мира», повторяющая название статьи в «Правде». Там, в частности, говорилось: «Товарищ М.М. Литвинов, поставленный народом и правительством на ответственный пост наркома по иностранным делам, оказался на высоте возложенных на него задач. В плеяде лучших сталинских наркомов он с достоинством и блеском занимает свое почетное место. М.М. Литвинов – знаменосец сталинской борьбы за мир. Проводя в жизнь директивы Центрального комитета нашей партии и советского правительства, он вкладывает в свою работу выдержку и дисциплинированность старого большевика, ум и талант выдающегося государственного деятеля»[549].

Должно быть, наркома задело то, что фамилия Сталина в поздравлении повторялась гораздо чаще, чем его собственная. А также слова «поставленный» (как будто он столб) и «оказался» (а мог бы и не оказаться?). Однако его поздравляли не только официозные издания. Телеграммы и письма еще долго приходили от старых знакомых, зарубежных дипломатов, а также от «простых советских людей», как принято было говорить. Растроганный, он ответил всем поздравляющим общим посланием, где обычный юмор соединился с нажитой с годами мудростью:

Постановление Политбюро о праздновании юбилея Литвинова. 8 июля 1936 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 1114. Л. 104)

«Дорогие друзья и товарищи! Я глубоко тронут выраженными вами чувствами и добрыми пожеланиями. Многие из вас знают, как я не люблю юбилеи и чествования. Юбилейные заметки в печати мне даже иногда кажутся проектами некрологов, но живой юбиляр, конечно, лучше воспримет их, нежели покойник, и может дать ответ на них. Конечно, не особенно приятно в день 60-летия, измеряя жизненный путь, лишний раз убедиться в том, что остающийся путь значительно короче пройденного. Но если верно изречение Оскара Уайльда, что человек имеет столько лет, сколько он их чувствует, то ваши поздравления по поводу моего шестидесятилетия весьма преждевременны. К тому же энтузиазм работы, которым мы все охвачены при строительстве социализма на нашей родине, молодит всех нас и гонит всякие мысли о конце жизни, ибо наша личная жизнь целиком сливается с жизнью нашего великого коллектива страны трудящихся, а эта жизнь бесконечна»[550].

Нарком принимал официальные поздравления, но славословий не выносил, а потому запретил праздновать свой юбилей. Но сотрудники маленькой советской делегации в Монтрё решили хоть как-то отметить его и заказали повару отеля, где они жили, любимый им чечевичный суп. Хозяин отеля был потрясен: «Господину министру шестьдесят лет – и отмечать это простой чечевицей!»[551] Юбиляр, усевшись за стол, кратко сказал: «Спасибо, товарищи!» – и принялся за еду. Правда, вечером того же дня по приглашению иностранных журналистов он отъехал в соседний городок Вильнёв. Там уже были речи и поздравления, избежать которых не позволял дипломатический этикет.

А назавтра началась война…

* * *

В далекой от Советского Союза Испании, где Литвинов никогда не был, в феврале 1936 года победило на выборах правительство Народного фронта, состоящего из коммунистов, социалистов и левых радикалов. Такие фронты по воле советского руководства создавались тогда во многих странах, но к власти они пришли только в Испании и, к удивлению многих, во Франции. Правда, там лидер нового правительства, социалист Леон Блюм, проявил умеренность в реформах, а вот его испанские коллеги начали решительную борьбу с помещиками, генералами и церковью. В отсталой и глубоко религиозной стране это не могло остаться без последствий. У «красных безбожников» появились сильные противники, включая фашистскую партию «Испанская фаланга».

Военные заговорщики подняли мятеж в Испанском Марокко 18 июля и скоро высадились на территории страны. Возглавивший их генерал Франко объявил о «священной войне» с коммунизмом. Уже в первые дни «националистов», как они себя называли, поддержали Германия и Италия, направившие в Испанию оружие и военнослужащих. В конце сентября, когда силы Франко осадили Мадрид, то же сделал Советский Союз. В разных странах мира коммунисты и другие левые ехали воевать в Испанию, формируя «интернациональные бригады». Советская поддержка позволила отбросить франкистов от столицы, война приняла затяжной характер. Но доставлять помощь было трудно – в Средиземном море хозяйничали итальянцы и немцы.

Англия и Франция и в этом конфликте действовали крайне осторожно. Помогать испанским социалистам они не желали, опасаясь роста советского влияния в Европе. Уже в июле правительство Блюма объявило о «невмешательстве» в испанские дела, а вскоре к нему присоединились другие страны. При Лиге Наций в Лондоне 9 сентября был создан Комитет по невмешательству, который, правда, никак не реагировал на вмешательство Германии и Италии, ведь обе страны не были теперь членами Лиги. В этот комитет вошел и Советский Союз, что заставило Литвинова воздержаться от критики западных держав с женевской трибуны. В большой речи 28 сентября он не упомянул Испанию ни единым словом. А вот входившая в советскую делегацию Александра Коллонтай писала тогда в Швецию подруге Эми Лоренсен: «Фаталистический взгляд на мировую обстановку типичен для Женевы. Сердце обливается кровью, когда видишь, как здесь обращаются с Испанией… Страшно. Я просто несчастна и возмущена…»[552]

Законное правительство Испании 27 ноября обратилось к Ассамблее Лиги Наций с требованием поставить вопрос об итало-германской интервенции. Советский Союз поддержал испанского делегата, но решение было отложено. В декабре чрезвычайную сессию Совета по этому поводу все-таки созвали, и там выступил представитель СССР Потемкин. Без литвиновского красноречия, но достаточно убедительно он обрисовал ситуацию: «Если бы речь шла только об агрессии, которой подверглась Испания, состоящая членом Лиги наций, то Совет Лиги должен был бы безотлагательно реагировать и на такой случай согласно Уставу Лиги Наций. Сейчас положение представляется более грозным: в опасности находится мир народов. Соответственно возрастает и ответственность Совета Лиги. Сознавая эту ответственность, Совет Лиги обязан занять позицию, которая позволила бы ему использовать все возможности для скорейшей ликвидации агрессии и предупреждения катастрофы, угрожающей народам мира»[553].

Однако Комитет по невмешательству, находившийся под полным контролем западных стран, продолжал равнодушно смотреть на немецкую и итальянскую помощь националистам. Германия и Япония 25 ноября подписали в Берлине Антикоминтерновский пакт, к которому позже присоединились Италия и ряд других стран. Перед лицом объединения агрессоров противостоящие им государства оставались разделены. Советской дипломатии приходилось использовать немногие оставшиеся возможности для попыток выработки совместной позиции с Западом. Одной из таких возможностей стала конференция по защите судоходства в швейцарском городке Нион, открывшаяся 10 сентября 1937 года. Поскольку итальянские подводные лодки топили суда не только Советского Союза, но и западных стран, последние проявили невиданную доселе решимость.

Телеграмма Литвинова Сталину в связи с предстоящей поездкой на Ассамблею Лиги Наций. 7 сентября 1936 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 564. Л. 117)

Литвинов, возглавивший советскую делегацию, в первый день телеграфировал в НКИД: «Сегодня делались попытки убедить меня отказаться от всякого выступления на конференции. <…> Мотивировка – важно быстро провести конференцию и немедленно приступить к охране Средиземного моря. Я им ответил, что стою тоже за быстроту действий, но что если охрана Средиземного моря начнется на полчаса позже, то никто нас в этом упрекать не будет. Конференция была созвана без консультации с нами, и мы не можем, как статисты, молча выслушать речь председателя без определения отношения моего правительства к проблемам, связанным с конференцией… Я раскритиковал пункт об уничтожении подводных лодок только в случае несоблюдения Лондонской конвенции, которая имела в виду военное, а не мирное время. Я охарактеризовал это предложение как «гуманизацию войны в мирное время», ибо весь смысл в том, чтобы подлодки предоставляли возможность командам спасаться. Я также указал, что это путь подготовки легализации войны и признания прав воюющей стороны за Франко. Мои возражения вызвали сильную растерянность и смущение среди англичан, которые признали, что я затронул большой принципиальный вопрос»[554].

Уже 11 сентября Литвинов послал новую телеграмму: «Многие из моих возражений в тексте учтены, и особенно выпукло отмечено непризнание прав воюющих сторон». Участники конференции приняли соглашение о том, что торговые суда других государств, следующие в испанские порты, должны сопровождаться военными кораблями. Эта мера оказалась действенной – к маю 1938 года пиратские нападения прекратились.

Пока шла война в Испании, заполыхал Дальний Восток. В июле 1937 года после очередной провокации японские войска перешли границу, проходившую тогда возле Пекина, и заняли этот город. В декабре они захватили китайскую столицу Нанкин, где была устроена чудовищная резня. Однако взять под контроль весь Китай захватчикам не удалось. Против них объединились прежде враждовавшие гоминьдановцы и коммунисты. В том же году был подписан советско-китайский договор о ненападении, по которому Китай получил финансовую и военную помощь. В сентябре 1937-го туда для борьбы с японской авиацией отправились советские летчики.

В ноябре 1937 года в Брюсселе Лига Наций созвала конференцию в связи с японской агрессией в Китае. Литвинов присутствовал на ней и произнес вступительную речь. Приехавший с ним Потемкин сообщал в Москву, что Англия, Франция и США могут пойти на «демонстрацию силы» против Японии, но пытаются убедить Советский Союз проявить инициативу. Никакой «демонстрации» в итоге не состоялось, а 24 ноября конференция в своей декларации беспомощно призвала Китай и Японию «прекратить враждебные действия и прибегнуть к мирным методам». Тогда же, 25 ноября, Литвинов получил от Майского из Лондона телеграмму о том, что новый британский премьер Невилл Чемберлен и его сторонники «составляют в кабинете группу, решившую сделать «генеральную попытку» договориться с Германией и Италией, не стесняясь разными «лигонационными предрассудками» и «сентиментальными соображениями» в отношении Чехословакии и Испании. <…> Английскому послу в Берлине Гендерсону было поручено выяснить, согласен ли Гитлер встретиться с Галифаксом. Гитлер ответил положительно»[555].

Конференция девяти держав в Брюсселе в ноябре 1937 г. (Из открытых источников)

Это стало новым ударом по усилиям Литвинова, о чем он в конце ноября с горечью говорил французскому послу Кулондру. Секретарь посольства передал в Париж общую суть разговора: «Советское правительство продолжает придерживаться принципов, которые не переставало отстаивать на протяжении всех последних лет: силам, которые хотят сохранить мир, необходимо образовать коалицию, организоваться, чтобы преградить путь агрессорам. Московская Кассандра продолжает призывать к энергичным действиям, с которыми нельзя медлить ни часу, но она видит, что никто не прислушивается к ее словам и чувствует, что никто им не доверяет, поэтому голос ее мало-помалу становится слабее, а тон все более горестным»[556]. Его разочарование усилилось еще больше, когда в апреле 1938 года премьером Франции вместо Блюма снова стал Даладье – слабый и нерешительный политик, не скрывавший, как и Чемберлен, намерения договориться с Германией.

Война в Китае сделала японское нападение на Советский Союз еще более вероятным, однако Литвинов по-прежнему считал, что главная угроза находится в Европе. В декабре 1937 года он дал американскому журналисту Дж. Уитекеру интервью по поводу ситуации на Дальнем Востоке, где говорилось: «Антикоминтерновский пакт – это угроза отнюдь не только Советскому Союзу, а в первую очередь Франции и Англии. Идеология мало значит для фашистских разбойников. Гитлер милитаризировал рейх и встал на путь грубого гангстеризма Муссолини и японцы идут за ним, ибо надеются получить свою долю в награбленной добыче. Но жертвами этих завоеваний в первую очередь станут богатые капиталистические страны. Английский и французский народы бездействуют, а их лидеры ослеплены. Гитлеровская Германия в первую очередь нападет на Францию и Англию, ограбит эти страны. Советский Союз будет последней страной, на которую нападет гитлеровская Германия»[557].

Литвинов на приеме М. Калининым посла Японии в СССР М. Сигемицу. 1936 г. (Из книги М. Сиполса)

Трудно не признать эти слова пророческими, хотя последние слова интервью – «зато у нас есть Красная армия и огромная территория» – Литвинов и сам критиковал в 1941 году, соглашаясь с американцами. Пророческим было и предупреждение о неизбежном и очень близком, нападении Японии на США, высказанное новому после США в Москве Джозефу Дэвису. Недовольный провалом Буллита, Рузвельт отправил в СССР своего друга, человека немолодого и опытного, для налаживания более прочных отношений.

Дэвис встретился с Литвиновым 6 февраля 1937 года, когда тот вернулся из Женевы, и написал президенту: «Я спросил мистера Литвинова о его оценке европейской ситуации и есть ли признаки снижения напряжения. Он ответил «к сожалению, нет» и энергично выразил непонимание почему Англия и Франция «постоянно носятся» с Гитлером в Германии. Он не может понять почему они должны выпускать ноты и запросы, постоянно подстёгивать германскую ситуацию, таким образом подчеркивать значение Гитлера, «подкармливать его тщеславие» и самомнение, что он (Гитлер) самая главная фигура в Европе. Он считает, нужно позволить Гитлеру «вариться в собственном соку» <…> Литвинов не в состоянии понять, почему Великобритания не видит: как только Гитлер захватит Европу, он также проглотит и Британские острова. Казалось, он сильно взволнован этим и испытывает тревогу, как бы разногласия между Англией, Францией и Германией не пришли к компромиссу»[558].

Дэвис пробыл в Москве до июня 1938 года, постоянно общался с Литвиновым и оставил о нем интересные свидетельства в своих мемуарах «Миссия в Москву». Он, в отличие от Буллита, вернулся в Штаты убежденным сторонником СССР, что отразилось в его книге и снятом по ней одноименном фильме. Эта позиция вызывала недовольство многих, включая его сотрудника Дж. Кеннана, который позже характеризовал посла так: «Пустой и политически тщеславный человек, ничего не знающий о России и серьезно ею не интересующийся. Единственное, в чём он действительно заинтересован, – это реклама, которую он сможет получить по возвращении на родину»[559]. Но Дэвис был не так прост: выполняя указание президента, он закрывал глаза на многое, включая массовые репрессии, чтобы укрепить отношения с СССР в преддверии войны. Рузвельт, как и Литвинов, не сомневался в ее приближении. В записках посла много говорится о мелочах и куда меньше – о действительно важных вопросах, которые они обсуждали с наркомом иностранных дел.

Правда, иногда кажется, что Дэвис действительно проявлял иногда излишнюю доверчивость, а Литвинов с женой просто издевались над ним. Он, например, пишет: «Миссис Литвинова, которая преподавала в одном из университетов этого региона, сказала миссис Дэйвис и мне, что школьные каникулы и выезды простых людей на пикники в основном тратятся на поиски в холмах золотых самородков с замечательным успехом. Литвинов сказал мне вчера, что недавно, будучи в горах, он в ходе обычной прогулки нашел камень с довольно значительным содержанием золота»[560].

Встреча супругов Литвиновых с послом США Дж. Дэвисом и его женой. Апрель 1937 г. (Из открытых источников)

О каком регионе идет речь, посол умалчивает, но мы знаем, что летом 1936 года Айви уехала в Свердловск для преподавания своего любимого Вasic English. Трудно сказать, что стало главной причиной – оскорбленное самолюбие, желание укрыться от происходящего вокруг или стремление самого Литвинова спрятать подальше женщину, которую он по-прежнему любил. По словам Дж. Карсуэлла, «она была настолько важной частью его жизни, что он никогда не мог помыслить о распаде их брака. Должно быть, он начинал предвидеть, что его политика, в которую были глубоко вовлечены его личность и эмоции, может разойтись с интересами Сталина; при всех сложностях он никогда не мог отказаться от идеи международного сотрудничества, на которой выстроил свою репутацию и свою концепцию выживания Советского Союза. Эта идея каким-то образом глубоко повлияла на его брак»[561].

Айви, которая прежде почти не выезжала за пределы Москвы и не была знакома (как, по сути, и ее муж) со страной, которую считала своей, предстояло отправиться за 1800 километров, чтобы преподавать несуществующий язык студентам Уральского индустриально-педагогического института. В октябре 1936 года она писала в Лондон подруге Кэтрин, что живет «в старом городе, который быстро превращается в новый, вгрызаясь вглубь необъятных лесов»: «Я работаю и живу сама по себе впервые в жизни и нахожу, что это мне нравится. У меня по меньшей мере сотня студентов и пара знакомых в городе, так что я не ощущаю одиночества. Но чувствую некоторую изоляцию, свободу от домашних дел (хотя они никогда не давили на меня тяжело) и особенно от чертовых дипломатических приемов»[562].

Своих учеников она называла «грубыми и недисциплинированными, но очень внимательными». Она вставала в семь утра, чтобы ехать на трамвае на свои «педкурсы», и утешала себя в письмах: «Ничего, я еще буду стахановкой!» Изредка она общалась с оставшимися еще в Свердловске иностранцами, читала английские книги и газеты, которые присылал муж, каждый раз прося их вернуть – нужно сдать в библиотеку Наркоминдела. Главной ее радостью стала переписка с Таней: «…мое счастье зависит от возможности общаться с тобой». Дочь окончила школу и поступила в Изоинститут, или Институт изобразительного искусства, бывший Вхутемас. Чуковский, предчувствуя гонения на тех, кто хоть чем-то связан с заграницей, отговорил ее учиться на переводчика, и она пошла в ученицы к другому знакомому с детства мастеру – замечательному художнику Владимиру Фаворскому. В числе преподавателей были и другие таланты – например, Андрей Гончаров и Владимир Татлин, которые однажды, к удивлению Айви, приехали к ней в гости в Свердловск.

Татьяна активно участвовала в московской культурной жизни и передавала матери приветы от старых знакомых – Мейерхольда, Эйзенштейна, композитора Виктора Оранского. Восхищенно писала, что видела Сталина на VIII съезде Советов, о чем потом вспоминала в интервью: «Какая-то дрожь была, вероятно, от невероятного заряда власти этого человека. Я помню, меня поразил, во-первых, его маленький рост, затем видно было, что он рябой. Первые 15 минут мне трудно было даже его понимать, настолько был сильный грузинский акцент. Я не слышала ни одного оратора, столь неспешного, столь уверенного… Все было в его руках»[563].

Михаил писал матери гораздо реже. Он работал на заводе и готовился учиться на инженера, времени было мало. Конечно, не писала и бывшая «отдушина», но Татьяна, тоже ее избегавшая, иногда сообщала новости: «Просто не могу ехать на дачу с папой и З. – не могу и не хочу, и папа этого не ждет»[564]. Нарком продолжал водить Зинаиду с собой везде, в том числе к Дэвису: «Литвинов приехал и привез с собой троих своих детей, сына и двух дочерей (одна приемная), которые очаровательно говорят по-английски»[565].

Татьяна Литвинова в 30-х гг. (Из открытых источников)

Живя на Урале, Айви толком не знала, что происходит в Москве. Дети политикой не интересовались, а письма мужа были такими приглаженными, что даже между строк нельзя было ничего вычитать. В феврале 1937 года она написала письмо в «Правду» с жалобой на непорядки в ее вузе – называлось оно «Мещанство наступает». И удивилась, когда другие преподаватели стали от нее шарахаться. Следующее письмо, уже в Политбюро, было написано уже летом, когда арестовали ее знакомую Розу Коэн – британскую коммунистку, жену коминтерновца Петровского. Она возмущалась, уверяла, что это ошибка, что Розу оговорили. Ответа не было, и о том, что Розу и ее мужа расстреляли, она узнала только через 20 лет. Как и о судьбе сотен ее знакомых и подчиненных Литвинова, которые не пережили наступивший год.