Обзор взглядов историков. Устранение недоумений в генеалогии звенигородских князей. Определение времени и способа приобретения Звенигорода московскими князьями.

Мы видели, что при Данииле Москва с ближайшей округой была лишь одним из многочисленных княжеств Северо-Восточной Руси. За ее пределами располагался даже соседний Звенигород, небольшой городок на Москве-реке в полусотне километров от Московского Кремля.

Источники крайне скупы сведениями по истории Звенигорода. Первое письменное упоминание о нем содержится в духовной грамоте Ивана Калиты[437]. Историки XVIII — первой половины XIX в. предполагали, что он был приобретен Москвой в его княжение.

В этом усомнился архимандрит Леонид (в миру Кавелин Л. А., 1822–1891). Он обратил внимание на то, что московским князьям с 1303 г. принадлежал Можайск в верховьях Москвы-реки. При этом они не могли не владеть Звенигородом, расположенным между Москвой и Можайском. Молчание летописей о Звенигороде в период княжения старшего брата Калиты Юрия он объяснил тем, что этот город был приобретен Москвой раньше — в княжение первого московского князя Даниила.

В этой связи встал вопрос о времени основания Звенигорода. Известный историк Москвы И. М. Снегирев в статье, приложенной к гравированному изображению звенигородского собора «на Городке» в работе А. Мартынова, высказал мнение, что город существовал уже в домонгольский период. При этом он ссылался на летописные упоминания Звенигорода под 1086 и 1190 гг.[438]

Однако этому противоречил тот факт, что среди русских княжеских родов известен род князей Звенигородских. Опубликовавший их родословие выдающийся генеалог П. В. Долгоруков (1817–1868) связывал происхождение этого рода именно с подмосковным Звенигородом[439]. Согласно ему, первым звенигородским князем и родоначальником фамилии являлся Андреян (или Андрей) Мстиславич, внук св. князя Михаила Черниговского, погибшего в Орде в 1246 г. Из летописей было известно, что Андреян Мстиславич был убит в 1339 г. своим племянником Василием Пантелеевичем, а из родословцев вытекало, что он был женат на дочери литовского князя Гамонта. Предположив, что во время убиения князя Андреяна Мстиславича в 1339 г. тому было не менее 60 лет, Л. А. Кавелин подсчитал, что в 1300 г. (это была бы самая поздняя дата для основания Звенигородского удела) ему был всего 21 год. Соответственно, перед историком встал закономерный вопрос: мог ли этот князь, тесно связанный с Литвой, в то время, когда Москва начинает активно расширять границы своих владений, присоединяя Можайск, создать независимый удел всего в 50 верстах от столицы Московского княжества? Если это так и было, то можно было бы в данном случае обойтись без войны с Юрием Московским? По его мнению, в летописях княжение Юрия описано достаточно подробно, но никаких известий о войне за подмосковный Звенигород с черниговскими князьями или Литвой там нет, и не может быть.

Рис. 76. Долгоруков П. В.

Рис. 77. Герб князей звенигородских

Оказалось, что топоним «Звенигород» известен и в других районах Руси. В частности, Ипатьевская летопись под 1097 и 1150 гг. сообщает о небольшом городке с подобным названием в Киевской земле[440]. Что же касается известий летописи под 1086 и 1190 гг., на которые ссылался И. М. Снегирев, они относятся к Звенигороду Галицкому, третьему по счету русскому городу с этим именем.

Зная, что Андреян был женат на литовской княжне, Л. А. Кавелин предположил, что свой титул князья звенигородские получили не от подмосковного Звенигорода, а от киевского, который с 1320 г., по его мнению, находился во власти литовского великого князя Гедимина, и потому его «подручникам» легко было создавать себе уделы в древних городах киевского княжения, восстанавливая их из развалин после татарского нашествия[441].

Рис. 78. Архимандрит Леонид (Кавелин Л. А.)

Не затрагивая ошибки Л. А. Кавелина по вопросу о времени вхождения Киева в состав Великого княжества Литовского (ныне считается, что это произошло позже), отметим, что главное направление предложенного им поиска — искать Звенигород, по которому получили свою фамилию князья Звенигородские, в пределах бывшего Черниговского княжества — оказалось перспективным.

Во втором томе «Писцовых книг Московского государства» (он вышел из печати практически одновременно с работой Л. А. Кавелина) исследователям удалось найти соответствующую запись конца XVI в.: «Погост на государеве цареве и великого князя Федора Ивановича всея Руси земле, Звенигородцого городища, на реке на Неполоди, а на погосте церковь Николы Чюдотворца, древяна, клецки, а в церкви образы…»[442]. Река Неполодь является левым притоком Оки в ее верховьях и, судя по всему, место указанного городища попадало на территорию Карачевского княжества, принадлежавшего отцу Андреяна — князю Мстиславу Михайловичу. К тому же летописное известие о смерти Андреяна в 1339 г. называет его князем козельским и только позднейшие родословцы именуют его князем звенигородским[443].

С этим наблюдением хорошо согласовывались факты, касающиеся подмосковного Звенигорода. В летописи он упоминается лишь в 1382 г. (в связи с нашествием Тохтамыша)[444]. Духовная грамота Ивана Калиты среди звенигородских волостей упоминает Великую или Юрьеву слободу, которую все исследователи справедливо связывают с деятельностью его старшего брата Юрия. Все это говорит о том, что данная территория сравнительно рано вошла в состав Московского княжества, а Звенигород вместе с Москвой составлял первоначальное ядро владений первого московского князя Даниила Александровича[445] и издавна входил в состав Ростово-Суздальской земли. На взгляд Л. А. Кавелина, до XIV в. Звенигород существовал как небольшое поселение, и только в первом десятилетии этого столетия был «учинен городом».

Но уже в XX в. археологические раскопки зафиксировали наличие укрепленного поселения на месте Звенигородского городка уже во второй половине XII — начале XIII в.[446]

Исследователи, пытаясь определить, кем и когда был основан город, посчитали его создателем Юрия Долгорукого и определили датой его основания 1152 г. Впервые эта дата появилась в словаре Семенова-Тян-Шанского[447]. При этом ее авторы ссылались на «Историю Российскую» В. Н. Татищева. Скептикам, задававшим вопрос, почему нет летописных упоминаний о Звенигороде вплоть до XIV в., обычно отвечали, что историку XVIII в. были известны не сохранившиеся до нашего времени летописи, сгоревшие в знаменитый московский пожар 1812 г., в котором погибла пергаменная Троицкая летопись, из которой делал выписки Н. М. Карамзин.

Эта дата до сих пор ходит по разным изданиям, включая и официальные. Но, обратившись непосредственно к труду В. Н. Татищева, видим, что под 1152 г. он дословно писал следующее: «Великий князь Юрий Володимерович (Долгорукий), пришед в Суздаль и видя лишена себя Руския земли, заложи в отчине своей грады Юриев в Поли, Переяславль у Клюшнина (Клешнина) озера, Володимер на Клязьме и другия многия городы теми же имяны, иж в Руси суть, хотя тем утолити печсаль свою, иже лишися Руския власти. И нача тии городы населяти, созывая люд отвсюду, дающее ссуду многу. И приходаху многи от болгар, мордвы и югров, селяхуся по градом его». В примечании к этому отрывку, основанному на летописном известии, он писал: «Городы же имянами бывших тогда коло Киева в Белой Руси находятся: Вышгород давно запустел, Володимер, Галич, Городец, Добрянск запустел, Дорогобуж, Звенигород, Перемышль, Ростиславль (запустел), Стародуб, ныне волость Стародубская, Углеч, Юрьев, Юрьевец, Ярославль и проч. Из сих видно многие тогда построены, а иные после стали упоминаться»[448]. Как видим, комментарий исследователя о сходстве названий Южной и Северо-Восточной Руси был воспринят как прямое указание на дату основания города.

Рис. 79. Воронин Н. Н.

В 1942 г. во время раскопок в Звенигороде Н. Н. Воронин (1904–1976) обнаружил гончарное клеймо с типичным княжеским знаком XII в., представляющим собой трезубец — родовой знак Рюриковичей. Определяя его принадлежность, будущий академик Б. А. Рыбаков (1908–2001) указывал, что его нельзя приписать ни одному из владимирских князей, хотя подобные знаки известны по материалам Черниговской земли. Это привело его к мнению, что имеются «некоторые основания» полагать Звенигород «крайним северо-восточным пунктом Черниговского княжества»[449]. Уже позже, в 1967 и 1971 гг. Т. Н. Никольская (1919–2001) в ходе раскопок на «Звенигородском городище» на реке Неполоди установила, что тут располагался небольшой городок Спашь, упоминающийся летописью в середине XII в.[450]

Рис. 80. Рыбаков Б. А.

Таким образом, после столетия споров исследователи вернулись практически на те же позиции, что и в XIX в.: или продолжать искать Звенигород, от которого получили свою фамилию князья Звенигородские, в Черниговской земле, или все же попытаться связать с ними подмосковный Звенигород.

Рис. 81. Никольская Т. Н.

Обратимся к генеалогии князей Звенигородских. Выше уже говорилось о выезде в 1408 г. на Русь видного литовского князя Свидригайло. По тогдашнему обычаю он выехал, окруженный большой свитой, слугами и многочисленной челядью. В числе выехавших с ним лиц летописец называет и князя Александра Звенигородского с сыном Федором[451]. Свидригайло пробыл на Руси сравнительно недолго и вскоре вернулся в Литву, где в 1430–1431 гг. на короткий срок становится даже великим князем. Но многие из приехавших с ним, среди которых видим и князей Звенигородских, остались на Руси, полностью связав себя службой Москве.

Окончательное складывание в конце XV — начале XVI в. единого Русского государства поставило перед московским правительством сложную задачу регулирования взаимоотношений между представителями верхушки различных княжеств, вошедших в состав страны. Если до сих пор в сравнительно небольших княжествах отношения князя к его вассалам носили личный и патриархальный характер, и при этом многие из них были непосредственно известны князю, то перед Иваном III и его сыном Василием стояла многотысячная толпа слуг разных званий и чинов. Их отношения к государю утрачивают личный характер, и в повседневной практике управления начинают вырабатываться, медленно и не без труда, безличные общие нормы служебных обязанностей.

Рис. 82. Выезд Свидригайло в Москву. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Основным критерием для выдвижения на ту или иную должность являлась система местничества, согласно которой продвижение по служебной лестнице зависело от того, какие места по службе занимали предки. Чтобы хорошо ориентироваться в сложной системе разветвленных родственных связей служилых людей, требовались родословные росписи и книги, закреплявшие того или иного человека на доставшейся ему по наследству иерархической ступеньке чинов и званий. Процесс их создания шел параллельно со складыванием единого государства и окончательно оформился составлением в 1555 г. широко известного «Государева родословца».

Пришлось составлять свою родословную роспись и князьям Звенигородским. В одном из рукописных сборников начала XVI в. сохранилось родословие потомков черниговских князей, составленное правнуком выехавшего на Русь в 1408 г. Александра — Дионисием (в миру Даниилом Васильевичем) Звенигородским. Согласно этому источнику, генеалогию первых колен его предков можно представить следующим образом.

У великого князя Михаила Всеволодовича Черниговского, погибшего в Орде в 1246 г. и позднее причисленного к лику святых, один из сыновей — Мстислав сел на княжении в Карачеве и Звенигороде. У него было два сына: Тит Карачевский и Андреян (или Андрей, по другим спискам) Звенигородский. У Андреяна Звенигородского были сыновья Федор и Иван. В свою очередь, Федор имел единственного сына Александра, выехавшего в 1408 г. на Русь в свите Свидригайло[452]. Графически это выглядит так:

Общеизвестно, что наши современники, восстанавливая свое родословное древо, обычно добираются только до поколения дедов или прадедов. Далее, как правило, сведения о предках для них покрыты туманом неизвестности. Люди Средневековья, хотя и знали свои корни на порядок лучше, все же грешили теми же недостатками. В довольно скудном генеалогическом багаже рядового дворянина обыкновенно значились лишь имя родоначальника и два-три факта из жизни представителей фамилии, обычно связанные с каким-либо историческим событием или выдающимся лицом. Поэтому в родословиях, нередко составлявшихся «задним числом», очень часто встречаются ошибки. Особенно наглядно это видно на анализе генеалогических росписей, подававшихся в Палату родословных дел в конце XVII в., когда служилые люди старались на основе встретившихся им в различных документах имен предков выстроить собственное родословие. Хорошо, когда предков было сравнительно немного, но с большими, разветвленными родами, с обилием боковых ветвей, дело обстояло гораздо сложнее. Нередки были случаи, когда генеалог вытягивал все мужские имена в одну линию и у него получалось невозможное количество поколений. Еще более частым дефектом росписей была утрата боковых родственников. Частой ошибкой являлось и произвольное соединение в цепь поколений лиц исключительно по именам и отчествам. Наконец, укажем и на то, что порой целые поколения в родословиях пропускались[453].

Именно последний вид ошибки видим в родословии звенигородских князей, составленном Дионисием Звенигородским и ставшем основой для всех позднейших. Как известно, великий князь Михаил Всеволодович Черниговский погиб в Орде в 1246 г. Полагая по правилу генеалогического счета в среднем по 30 лет на каждое поколение, можно предположить, что Александр Звенигородский, выехавший на Русь в 1408 г., должен быть его потомком в шестом колене. Но в родословии Дионисия он значится потомком Михаила в пятом колене. Налицо ошибка и пропуск одного поколения.

Историки уже давно обнаружили эту неточность. Р. В. Зотов (1848–1893), говоря о Федоре Андреяновиче Звенигородском и его отце Андреяне, указывал, что эти князья должны быть помещены на колено позже, чем это следует из родословцев[454]. Это несоответствие бросалось в глаза гораздо раньше. В Никоновской летописи под 1377 г. помещены известие о смерти великого князя литовского Ольгерда и рассказ о генеалогии литовских князей и их родственных связях. Согласно последнему, Андреян Звенигородский был сыном Тита Карачевского и внуком Мстислава[455]. В данном случае в родословии Звенигородских князей появляется недостающее колено, и все последующие представители этого рода занимают положенные им по генеалогическому счету места:

Подобную схему принимал и В. Н. Татищев, когда говорил о женитьбе Андреяна Звенигородского, внука Мстислава Карачевского, на Елене, дочери литовского князя Гамонта[456].

Составитель Никоновской летописи не учел, однако, одного обстоятельства. Под 1339 г. некоторые летописи (Воскресенская, Тверская, Московский летописный свод конца XV в.) приводят сообщение об убийстве князя Андрея Мстиславича его племянником Василием Пантелеевичем. Летописи называют Андрея князем козельским, хотя всем без исключения родословцам он известен как князь звенигородский. Не доверять этому летописному известию нельзя, ибо имеется точная дата события (23 июля). Для нас важным здесь является то, что отчество Андрея — Мстиславич, а не Титович[457].

Рис. 83. Власьев Г. А.

Таким образом, родословие Никоновской летописи и В. Н. Татищева не может быть принято. Г. А. Власьев (1844–1912), пытаясь примирить эти две взаимоисключающие схемы, предположил, что у Мстислава был сын Андрей, убитый в 1339 г. и являвшийся князем козельским, а у Тита Карачевского имелся сын Андреян, женатый на Елене, дочери Гамонта, ставший родоначальником князей Звенигородских[458]. Тем самым вроде бы объяснялось различие в именах (Андрей или Андреян), встречавшееся в разных списках родословцев:

К сожалению, при этом Г. А. Власьев не заметил неувязку в генеалогическом счете. Как мог Мстислав, живший в середине XIII в., иметь сына, убитого во второй четверти XIV в.? Напротив, если предположить, что Андрей (Андреян) Мстиславич, убитый в 1339 г., был отцом Федора Звенигородского, упоминаемого Никоновской летописью под 1377 г., и дедом Александра, выехавшего на Русь в 1408 г., то правило генеалогического счета для лиц, живших в XIV в., нарушено не будет.

Отказавшись от версии Никоновской летописи, считавшей князя Андреяна (Андрея) Козельского и Звенигородского сыном Тита Мстиславича, необходимо возвратиться к данным родословцев, полагавших, что указанный князь был сыном, а не внуком князя Мстислава Михайловича. Сделав этот шаг, снова сталкиваемся с проблемой: где же именно в родословии звенигородских князей был допущен пропуск одного поколения?

Из анализа летописных известий выясняется, что у Мстислава кроме Тита и Андреяна было еще двое сыновей, не упомянутых родословцами: Пантелеймон (в 1339 г. князь Андрей Мстиславич был убит своим племянником Василием Пантелеевичем) и Святослав (под 1310 г. летописец помещает сообщение об убийстве князя Святослава Мстиславича Карачевского князем Василием Брянским[459]). На основании этих известий можно говорить о том, что их отец князь Мстислав Михайлович жил не в середине XIII в., а во второй половине указанного столетия, и что пропуск одного колена, вероятнее всего, приходится на промежуток между ним и князем Михаилом Всеволодовичем Черниговским, убитым в Орде в 1246 г.

Чтобы проверить эту догадку, следует обратиться к такому виду источников, как синодики. Этим термином обозначают книги, куда записываются имена умерших для поминания в храме или монастыре. Согласно православному учению, молитвы об усопших — это продолжение наших отношений с ближними, которые перешли из временной жизни в жизнь вечную. Однако многие перед смертью не успели сподобиться таинства покаяния и святого причащения, умерли неожиданной или насильственной смертью. Но поскольку скончавшиеся уже не могут сами покаяться, только молитва за них, по словам Иоанна Златоуста, может облегчить их загробную участь: «Почти умершего милостынями и благотворениями: ибо милостыня служит к избавлению от вечных мук».

Рис. 84. Синодик Ипатьевского монастыря с записью рода боярина и конюшего Дмитрия Ивановича Годунова. Рубеж XVII–XVIII вв.

Разумеется, молиться можно и дома, однако считается, что только церковная молитва, соединенная с принесением бескровной жертвы на божественной литургии, является наиболее действенной. По этому поводу Иоанн Златоуст писал: «Когда весь народ и священный лик стоит с воздаянием рук и когда предлежит страшная жертва, то как не умолим Бога, прося за умерших?» Считается, что подобные молитвы наиболее действенны в дни, имеющие особое значение для скончавшегося: дни рождения, крещения, упокоения, именин. Почитая память святого, чье имя носил покойный, этим призываем его покровителя на молитву и ходатайство пред Богом, потому что, согласно Священному Писанию, много может усиленная молитва праведного (Иак. 5:16).

По времени поминовения, зависевшего от размера вклада, внесенного за душу поминаемого, синодики делились на «повседневные» и «вечные». Последние подразделялись на литийные, подстенные, с «сельниками», то есть перечислявшие лиц, давших для поминания села и вотчины. Синодики прочитывались в церкви во время богослужений, но в разное время различными лицами.

Внесение в повседневный синодик обычно совершалось на определенный срок, и, судя по материалам XVI в., цена составляла один рубль в год. Об этом узнаем из послания Иосифа Волоцкого княгине Марии Голениной, написанного в начале XVI в. Письмо княгини не сохранилось, но, поскольку Иосиф приводит многочисленные цитаты из него, выясняется, что княгиня жаловалась на непоминание имен ее мужа и двух сыновей, хотя она и сделала много вкладов в монастырь. В ответ Иосиф подробно расписал все расходы обители на поминание: «надобе на всякь час попечение имети о том священником и крылашаном и всей братии, да еще х тому надобеть. Аще по одной дензе давати на обедню, ино на год мало, не толко поидеть, о чем есмя писали. Да опроче того еще понафиды, да литеи заупокойные, надобе еще мед, да воскъ, да просвиры, да фимианъ, — и толко считати, ино не имется и по полудензе на обедню, а у нас иде священиком на всякой съборъ по четыре денги одному, а в простыи дни по две деньги»[460].

По истечении установленного срока имена поминаемых лиц вычеркивались из повседневных синодиков. Чтобы их поминали «на века», «без выгладки доколе и монастырь стоит», то есть вписывали навсегда, без намерения удалить запись по истечении известного срока, требовалось внесение в «вечный» синодик. Лишь после вклада в пятьдесят рублей обеспечивалось вечное поминание. Наиболее богатые люди этим не удовольствовались, и наивысшим видом поминания считались «кормы» — праздничные трапезы для монастырской братии в день смерти поминаемого или в день его святого. Цена подобной ежегодной трапезы доходила до ста рублей. Понятно, что постоянные расходы на нее мог обеспечить только вклад в монастырь села или крупной вотчины. Это стало причиной того, что к XVII в. до трети всех земель на Руси, по некоторым оценкам, составляли именно монастырские и церковные владения.

Историки обратили внимание на синодики еще в XIX в., прежде всего как на источники по генеалогии. Любому исследователю родословцев известны случаи, когда из них нередко выбрасывались целые ветви рода, «захудавшие» к моменту их составления. Причиной этого была такая характерная черта русского средневековья, как местничество, когда занятие той или иной должности зависело от прежних служб предков. В отличие от родословцев, синодики являются источником более достоверным, поскольку никому даже в голову не приходило вычеркивать из них своих предков или вписывать туда мифических родоначальников, что сплошь и рядом видим в родословцах, особенно поздних.

Однако первая попытка изучения синодиков оказалась неудачной. Простые перечни имен, без пояснений, практически ничего не давали исследователям. Известный источниковед Н. П. Лихачев (1862–1936) с горечью должен был констатировать, что синодики «дают материал малопригодный сам по себе»[461]. Академик С. Б. Веселовский, обратившись к изучению московского боярства, также затронул тему синодиков как исторического источника. Он отмечал, что синодики составлялись «по мере дачи вкладов, по родам». Когда синодики от ежедневного использования на службах ветшали и приходили в негодность, их переписывали. При этом «совершалась работа упорядочения и приведения в порядок и систему накопившегося материала». Лица, записанные в разное время, группировались по родам. «Это нарушало хронологию и приводило к частым ошибкам, к ошибочному соединению в роды или разъединению». Помимо ошибок переписчиков анализ синодиков осложняется тем, что «в одних случаях лиц записывали в порядке восходящем, в других в нисходящем, мешали боковые линии, родственников жен и т. п.».

Рис. 85. Лихачев Н. П.

В итоге ученый пришел к выводу: «данные синодиков, взятые сами по себе, в большинстве случаев совершенно непригодны. Но в соединении с родословными материалами, в случае, когда известно родословное древо, они являются очень ценным пополнением и коррективом для родословного материала как источник весьма достоверный… В общем синодики являются очень трудным, с точки зрения исследования, но ценным источником, требующим особой осторожности и острой критики»[462].

Тем не менее изучение перечня черниговских князей, изложенного в Любецком синодике, позволяет правильно выстроить родословие князей Звенигородских. Сразу же после упоминания в нем «великого князя Михаила черниговского Всеволодича, Святославля внука, и болярина его Феодора, не поколонившихся солнцу и не ходивших около куста, убиенных от татар за православную веру» идет упоминание «князя Михаила и княгини его Елены»[463]. Р. В. Зотов затруднялся в точном отождествлении этого князя с известными по родословцам лицами, хотя и указывал, что по его помещению в синодике непосредственно за св. Михаилом Всеволодичем он должен быть очень близок к последнему, может быть даже его братом или сыном. Второе предположение, на его взгляд, кажется более вероятным и может быть соотнесено с князем Мстиславом[464]. По нашему мнению, указанный князь Михаил действительно являлся сыном св. Михаила Черниговского и был не кем иным, как отцом Мстислава Михайловича. Тем самым восстанавливается недостающее звено в генеалогии Звенигородских князей и объясняется появление ошибки в родословцах. При их составлении два стоявших рядом Михаила были спутаны и объединены составителем в одно лицо. В окончательном виде родословие первых колен Звенигородских князей приобретает следующий вид:

Выяснив генеалогию Звенигородских князей, необходимо вернуться к вопросу: когда и каким образом подмосковный Звенигород стал московским владением? Для этого нужно обратиться к духовным грамотам московских князей XIV в. и посмотреть, каким образом говорится в них о Звенигороде.

В своих духовных грамотах Иван Калита просто упоминает Звенигород в перечне волостей, отданных Ивану Красному. В следующем по времени источнике, где встречается его название, — завещании Ивана Красного — он поименован таким образом: «Звенигород со всеми волостми, и с мытом, и с селы, и з бортью, и с оброчники, и с пошлинами»[465]. Подобную разницу в формулировках двух духовных грамот Ивана Калиты и его сына исследователи обыкновенно объясняли тем, что в середине XIV в. Звенигород предстает перед нами как город, центр самостоятельного удела, а двумя десятилетиями раньше, при Иване Калите, являлся лишь сельским поселением[466]. Правда, полного единства мнений по данному вопросу не наблюдается. Б. А. Рыбаков, говоря об упомянутом выше княжеском клейме на гончарных изделиях, считал, что княжеские гончары и ремесленники, метившие продукцию знаком своего господина, жили исключительно в городах и Звенигород еще задолго до Ивана Калиты являлся городом. Но позднейшие археологические раскопки выявили незначительные размеры звенигородского посада, а учитывая, что здешние оборонительные сооружения были созданы лишь на рубеже XIV–XV вв. сыном Дмитрия Донского Юрием Дмитриевичем, можно полагать, что во времена Ивана Калиты Звенигород являлся сельским поселением.

Однако этот спор носит в известной мере схоластический характер. Если бы при Иване Калите Звенигород являлся селом, он обязательно был бы упомянут им в числе сел, подобно тому, как в духовной грамоте московского князя упоминаются волость Серпохов и село Серпоховьское, волость Радонежьское и село Радонежьское, волость Перемышль и село Перемышльское. Эти села, являвшиеся центрами указанных волостей, уже к концу XIV в. стали небольшими городками — столицами уделов. Но в случае со Звенигородом этого не наблюдаем, и упоминания, скажем, села Звенигородского, в завещании Ивана Калиты не встречается. При внимательном прочтении духовных грамот Ивана Калиты выясняется, что московский князь ничего не говорит о поселении на месте современного города. Звенигород в них, действительно, назван — но в перечне волостей, и речь в завещаниях Ивана Калиты, таким образом, идет не о поселении, а о территории волости Звенигород, которая приблизительно совпадала с территорией Городского стана позднейшего Звенигородского уезда. Между тем Звенигород как поселение во времена Ивана Калиты уже существовал, что доказывают с несомненностью археологические раскопки. Объясняя этот факт, можно предположить лишь одно: хотя Иван Калита и владел волостью Звенигород, сам город, центр данной волости, на момент составления духовных грамот полностью московскому князю не принадлежал. Это обстоятельство придает несомненный интерес выяснению способов приобретения звенигородских земель Москвой.

Очевидно, следует согласиться с мнением Р. В. Зотова о мирном характере этого присоединения. Размышляя, каким образом Звенигород достался московским князьям, следует предположить, что он был получен ими в качестве приданого в результате их брачных связей со звенигородской ветвью черниговских князей.

Присоединение Звенигорода к Московскому княжеству должно быть достаточно ранним по времени — во всяком случае, до вхождения Можайска в сферу московского влияния или, иными словами, не позже рубежа XIII–XIV вв. Косвенно об этом свидетельствует то, что уже старший брат Ивана Калиты — Юрий Московский — активно осваивает эти земли, о чем говорит название Великой или Юрьевой слободы к западу от Звенигорода. Судя по всему, этот московский «примысел» мог быть связан только с именами первых двух московских князей — Даниила Александровича и его сына Юрия. Но фигура последнего отпадает: все браки Юрия известны. Он был женат дважды: в 1297 г. он женился на ростовской княжне, не известной нам по имени, а затем вступил в брак с сестрой хана Узбека Кончакой (в крещении Агафьей)[467]. В итоге остается только фигура его отца.

Князь Даниил Александрович был женат, в браке имел детей, но вплоть до самого последнего времени не было известно даже имя супруги. Выяснить имя жены Даниила удалось только в 1995 г., когда С. В. Коневым (1958–2008) был введен в научный оборот уникальный Ростовский соборный синодик.

Этот исторический источник выделяется своей исключительностью: он указывает не только имена, но и отчества записанных в него лиц и к тому же составлен по семейным записям более ранним, чем имеющиеся в нашем распоряжении родословцы. Из него впервые узнаем имя жены Даниила Московского, а также неизвестных по другим источникам троих из девяти их сыновей. Читаем:

«Князю Данилу Александровичю Московскому и княгине его Агрепене и сыновомъ его Михаилу, Александру, Борису, Семиону, Василию, Афонасию, Данилу вечная память.

Великому князю Юрию Даниловичю скончавшемуся нужною смертию и княгине его Агафии вечная память.

Великому князю Ивану Даниловичю всея Руси скончавшемуся въ мнишеском чину и княгине его Елене вечная память»[468].

Появление Ростовского соборного синодика вызвало у историков желание выяснить происхождение супруги Даниила. А. А. Горский вспомнил известный обычай, когда имена детям нередко даются в честь близких родственников. При этом он указал, что из завещания внука Даниила — великого князя Семена Гордого — 1353 г. известно, что у последнего была тетка Анна, которую он, вслед за В. А. Кучкиным, отождествил с неизвестной по другим источникам дочерью Даниила Московского[469].

В этой связи исследователь задал вопрос: известны ли в княжеских семьях той эпохи такие же сочетания имен, как в семье Даниила Московского: Агрипина и Анна? И оно нашлось, правда, в обратной пропорции: Агрипиной звали дочь князя Ростислава Михайловича (сына Михаила Черниговского), обосновавшегося в Венгрии в 1245 г. после поражения в войне с Даниилом Галицким. Подобный выбор был не случаен: женой Ростислава и, соответственно, матерью Агрипины являлась Анна, дочь венгерского короля Белы IV. Он-то и приютил зятя в своих владениях. При этом подобное сочетание имен было единственным у Рюриковичей вплоть до конца XIII в.

Младшей сестрой дочери венгерского короля Анны была Констанция, вышедшая в конце 1246 или начале 1247 г. за Льва Даниловича, сына Даниила Романовича Галицкого. Но здесь А. А. Горский столкнулся с первой трудностью: полного перечня детей Льва и Констанции в источниках нет. Две «признанные» историками их дочери — Елена и Святослава — упоминаются в польских источниках, но прямо дочерями Льва не именуются. Их происхождение от Льва стало результатом предположений исследователей. Тем не менее это не помешало А. А. Горскому посчитать, что у Льва могла быть еще одна дочь по имени Агрипина. Именно она, на его взгляд, стала женой Даниила Московского.

Тут возникла другая сложность. Лев Данилович являлся двоюродным братом Александра Невского (их матери были сестрами, дочерями торопецкого князя Мстислава Мстиславича Удатного). Соответственно, Даниил Московский и возможная дочь Льва Даниловича приходились бы друг другу родичами в шестой степени родства, а такие браки запрещались Церковью. Однако А. А. Горский обошел и эту преграду, указывая, что дочь Ярослава Тверского, брата Александра Невского, вышла замуж за Юрия Львовича, хотя они также являлись троюродными братом и сестрой, а, значит, церковное согласие на их брак было получено.

При этом А. А. Горский выдвинул предположение, что брак Даниила был заключен в 1282 г. одновременно и в увязке с женитьбой Юрия Львовича на тверской Ярославне. Правда, это противоречит сложившемуся в литературе мнению, что старший сын Даниила Юрий родился годом ранее — в 1281 г.[470] Но и здесь исследователь находит выход, заявляя: «В этом случае старший сын Даниила Юрий мог родиться не ранее 1283 г. и вступил в брак в 1297 г. максимум в 14 лет, что вполне возможно». Поскольку родство в 6-й степени, имевшее место в обеих парах, требовало церковной санкции, удобнее ее было просить для двух браков сразу. При этом он указывает, что аналогичный случай — два матримониальных союза между троюродными братьями и сестрами, заключенных в одно время и в одном семействе (Рюрика Ростиславича), — имел место в 1183 г.[471]

Правда, исследователь не учел одного обстоятельства: разрешение на подобные браки мог дать только митрополит «всея Руси». Однако митрополит Кирилл умер 6 декабря 1281 г., а следующий — Максим прибыл на Русь только в 1283 г.

Еще одним возражением против предполагаемого А. А. Горским брака Даниила и дочери Льва Даниловича была разница в их статусе. Если Лев Данилович являлся одним из сильнейших князей на Руси, то Московское княжество на тот момент было почти незаметным на политической карте, а младший сын Александра Невского явно терялся на фоне прочих русских князей. Между тем браки заключались, как правило, с равными по положению семьями. Как уже говорилось, жена Льва Даниловича Констанция была дочерью венгерского короля Белы IV, а польский король Болеслав V приходился ему свояком. Поэтому вряд ли возможно представить, что он выдал свою дочь (при условии, что она существовала, а не является плодом рассуждений) за Даниила Московского, который мог претендовать только на союз с «ровней».

Крест на этой версии ставит предположение, что теткой Семена Гордого Анной была не дочь Даниила Московского, а жена его сына Афанасия Даниловича, как предполагали еще М. Д. Хмыров и С. Д. Шереметев[472].

По нашему предположению, женой Даниила Московского могла стать только одна из звенигородских княжон. Судя по анализу родословия князей Звенигородских, она являлась сестрой князя Мстислава Михайловича Карачевского и Звенигородского, жившего приблизительно в то же время, что и Даниил Московский.

Летописцы ничего не говорят о времени брака Даниила Московского. Тем не менее у нас имеются основания хотя бы приблизительно вычислить его. Даниил стал полностью совершеннолетним в 1276 г. К этому времени он достиг 15-летнего возраста, с которого юноши считались полностью годными к военной службе и могли жениться. К примеру, в 1366 г. 15-летний Дмитрий Донской, внук Ивана Калиты, женился на дочери суздальского князя Евдокии. Очевидно, в этом же возрасте вступил в брак и Даниил Александрович, тем самым начав самостоятельно княжить в Московском княжестве. Таким образом, возможной нижней датой женитьбы Даниила следует признать 1276 г.

Рис. 86. Великий князь Даниил Александрович. Миниатюра «Царского титулярника». 1672

Что касается верхней даты, то ее следует связать с моментом рождения Юрия, старшего из сыновей Даниила. Летописи не фиксируют появления Юрия на свет, но с учетом того, что в 1297 г. тот женился в Ростове на дочери князя Константина Борисовича Ростовского, большинство исследователей говорят о его рождении в 1281 г.

Тем самым можно утверждать, что Даниил женился в промежутке между 1276 и 1280 гг. Приобретения Даниила в результате данного брака были, очевидно, очень незначительными и ограничивались, по всей вероятности, несколькими волостями. Во второй половине XIII в. московские и звенигородские князья не были самыми заметными князьями на Руси, и поэтому брак между ними прошел мимо внимания летописцев.

Хотя история мелких уделов Черниговской земли XIII–XIV вв. по состоянию источниковой базы представляется во многом неясной, все же можно попытаться выяснить, какую территорию в Звенигороде получил князь Даниил Александрович в приданое за своей женой.

Выше мы видели, что у князя Мстислава Карачевского и Звенигородского было четверо сыновей. Как была поделена между ними территория его удела? Некоторый свет на это проливают данные родословцев и летописей. Судя по ним, Тит был князем Карачевским, а Андреян — Звенигородским. Но летопись уточняет, что последний был также и князем Козельским. Убитый в 1310 г. Святослав летописью именуется князем Карачевским. Как уже говорилось выше, в 1339 г. Андреян был убит своим племянником Василием Пантелеевичем. Р. В. Зотов предположил, что Василий убил своего дядю, видимо, в отмщение за отнятие последним Звенигородского удела от его брата Пантелеймона[473]. Следовательно, тот имел владения в Звенигороде. Таким образом, в общих чертах выясняется, что удел Мстислава был поделен между его сыновьями следующим образом: Карачев достался Титу и Святославу, где на долю каждого из князей приходилось, очевидно, по «половине» города и округи. Сходным образом был разделен и Звенигород между Пантелеймоном и Андреяном, при этом последний владел кроме этого и Козельском, где делил владения с Титом.

Итак, в Звенигороде находились владения двух сыновей Мстислава: Андреяна и Пантелеймона. Можно ли попытаться установить границы их владений? Для этого вновь обратимся к завещаниям Ивана Калиты. Как уже говорилось, древнейшей формой управления княжества являлась система полюдья, заключавшаяся в регулярном объезде князем подвластной территории. Источники XIV в. ее уже не застают, хотя и фиксируют многочисленные рудименты ее прежнего бытования. К ним относится порядок перечисления московским князем волостей в своих духовных грамотах. Особенно наглядно это видно на примере перечисления коломенских волостей. Нанеся их на карту и обозначив стрелками порядок их перечисления в духовных грамотах, увидим некую ломаную линию, напоминающую путь следования княжеской дружины. Более того, это подтверждается и тем, что вновь возникшую в промежутке между составлением первой и второй духовных грамот коломенскую волость Середокоротну Иван Калита помещает во втором завещании не в конце перечня коломенских волостей, а в его середине — там, где ей следует быть, исходя из порядка княжеского объезда.

Обратившись к звенигородскому материалу, видим несколько иную картину. Единого пути следования княжеской дружины или объезда наместником обнаружить не удается. Перед нами, судя по карте, предстают три группы волостей. Первую составляли волости: Звенигород, Кремична, Руза, Фоминьское, Суходол. Вторую группу образовывали волости: Великая слобода, Замошская слобода, Оугожь. В третью группу входили волости: Ростовци, Окатьева слободка, Скирминовьское, Тростна и Негуча. Все это говорит за то, что здесь предстают следы одновременных объездов звенигородских волостей тремя группами княжеских наместников, или, иными словами, что Звенигородский удел на рубеже XIII–XIV вв. делился на три части.

Карта 11. Звенигородский удел Ивана Красного по духовной грамоте Ивана Калиты

Но в Звенигороде должны были располагаться владения только двух князей — сыновей Мстислава: Андреяна и Пантелеймона. Очевидно, что третьей частью владел князь Даниил Александрович Московский, получивший ее в качестве приданого за женой. Выясняя, какая из этих трех частей принадлежала московскому князю, следует обратить внимание на группу из трех волостей: Великую (Юрьеву), Замошскую слободы и Оугожь. Ранее уже говорилось, что все историки справедливо связывают первую из этих слобод с деятельностью сына Даниила Юрия. Разумеется, вряд ли он мог так свободно распоряжаться в других частях Звенигородского удела, принадлежавших сыновьям Мстислава.

Наше предположение, что именно эти три волости Даниил получил за своей женой, подтверждается и другим наблюдением. Известно, что московские князья XIV в. выделяли в своих завещаниях княгиням примерно те же самые земли, что и их предшественники. Судя по духовной грамоте Ивана Красного, из Звенигородского удела своего сына Ивана он выделял своей жене Александре две волости: Оугожь и Великую (Юрьеву) слободу[474]. Несомненно, что подобное выделение этих волостей было неслучайным, и Иван Красный отдавал своей жене те же земли, что принадлежали его бабке — жене Даниила Московского Агрипине. Как следует из завещания 1389 г. Дмитрия Донского, и в конце XIV в. Юрьева слобода по-прежнему входила в состав опричных владений княгинь московского княжеского дома. Дмитрий отдавал ее своей жене Евдокии[475].

Что касается непосредственно самого города Звенигорода, то он, вероятно, как и Москва, делился на две части. Некоторое указание на его раздел дают свидетельства источников, что город и в позднейшее время делился на две части: Верхний и Нижний посады, лежавшие на противоположных берегах Москвы-реки[476]. Каждой из этих частей города управлял, вероятно, самостоятельно один из князей-совладельцев. Интересно, что остатки этого деления сохранились в некоторой степени и до настоящего времени: на правом берегу Москвы-реки до сих пор известен Верхний посад. Жена Даниила Московского, вероятно, не имела в своем распоряжении отдельной части города, а обладала лишь долей в городских доходах с торга, подобно тому, как вторая жена Ивана Калиты Ульяна, согласно завещанию мужа, распоряжалась осмничим.

Карта 12. Части Звенигорода

Каким же образом Звенигородские князья окончательно утратили контроль над своим стольным городом? Попытаемся выдвинуть свою версию. Из летописного сообщения 1339 г. об убийстве князя Андреяна Звенигородского его племянником Василием Пантелеевичем можно вывести, что отец последнего к указанной дате уже скончался. Когда он умер? По очень осторожным предположениям смерть Пантелеймона следует отнести ко времени ранее 1310 г. Его удел, согласно порядку наследования, должен был перейти к его сыну Василию Пантелеевичу. Но, вероятно, тот был весьма молод и московские князья, пользуясь правом сильнейшего, предъявили на эти земли претензии, основываясь на родстве по женской линии. Возможно, это им удалось. Некоторые основания полагать так дает одно наблюдение. Одна из групп волостей, выделенных нами на территории Звенигородского удела, а именно северная, очевидно, принадлежала Пантелеймону. Между составляющими ее пятью волостями видим Окатьеву слободку, которую С. Б. Веселовский справедливо связывал с именем ее вероятного устроителя Окатия, боярина времен Ивана Калиты[477], что может говорить о достаточно раннем освоении этой территории московскими князьями.

Несомненно, что подобная политика московских князей не могла не встретить серьезного противодействия со стороны сыновей Мстислава. Но в этой борьбе москвичи, очевидно, вышли победителями. Указание на это находим в известии 1310 г., встречающемся только в Никоновской летописи: «Того же лета князь Василей Бряньский ходи с татары к Карачеву, и уби князя Святослава Мстиславичя Карачевскаго»[478]. Исследователи обычно рассматривают это сообщение в контексте борьбы между смоленскими и черниговскими князьями. Но оно приобретает особый смысл в свете того факта, что князь Василий Александрович Брянский, как будет показано в дальнейшем, имел самые тесные родственные связи с московскими князьями, являясь шурином Ивана Калиты.

О жизни и деятельности владельца другой «половины» Звенигорода князя Андреяна Мстиславича никаких сведений, кроме известия о его убийстве в 1339 г., не сохранилось. Судя по тому, что Иван Калита в своих духовных грамотах свободно распоряжался звенигородскими волостями, следует полагать, что князь Андреян к 30-м годам XIV в. уже потерял свои звенигородские владения, сохраняя лишь контроль над Козельском. Тем не менее, исходя из того, что в своих духовных грамотах Иван Калита не упоминает города Звенигорода как такового, можно предположить, что какие-то остатки владельческих прав в самом городе он все же имел.

По завещанию 1359 г. Ивана Красного видим, что московский князь владел уже и самим городом. Следовательно, окончательный переход Звенигорода под власть Москвы следует датировать промежутком между составлением второй духовной грамоты Ивана Калиты и 1359 г., когда он уже полностью являлся московским.

Это обстоятельство позволяет уточнить и датировку написания Иваном Калитой своего второго завещания. Как известно, обе духовные грамоты московского князя были составлены им в связи с поездкой в Орду, о чем прямо свидетельствует содержащееся в них указание: «пишу душевную грамоту, ида в Ворду». Определяя время составления второй из них, большинство исследователей справедливо связывали ее с поездкой в Орду в 1339 г. Под 6847 г. Московский летописный свод конца XV в. сообщает, что «Иван Даниловичь ходи во Орду, а с ним сынове его Семен и Иван». В Орде Иван Калита пробыл относительно недолго и далее, чуть ниже, под этой же датой, летописец говорит о его «выходе из Орды» вместе с сыновьями[479]. Никоновская летопись уточняет, что московский князь возвратился «во свою отчину с великим пожалованием и с честию»[480]. Это выражение летописца обычно трактуют как утверждение ханом духовной грамоты Ивана Калиты и всех его распоряжений относительно своих владений.

Но осенью того же года Иван Калита вынужден был вновь обратиться к ордынским делам и отпустить в Орду своих сыновей Семена, Ивана и Андрея. Связано это было, в первую очередь, с прибытием в Орду князя Александра Михайловича Тверского и опасением, что ханская милость под влиянием извечного соперника Москвы могла быстро смениться на гнев. Но этого не произошло. В конце октября Александр и его сын Федор по приказу хана были убиты, а через некоторое время «тое же зимы отпущени быста из Орды с пожалованием сынове великого князя Иоана Даниловича, Семен, Иоан и Андреи, с любовью»[481].

Эти события хорошо известны и рассказ о них приводили в своих работах многие историки. Однако до сих пор не объяснено «пожалование», с которым в Москву возвратились сыновья Ивана Калиты. Его следует трактовать не как абстрактное проявление «любви» хана к сыновьям своего московского «подручника», а только как очередное приращение московских владений.

Все встает на свои места, если внимательно проанализировать весь текст летописной статьи 6847 г. Между сообщениями о возвращении Ивана Калиты из Орды и поездкой туда его сыновей летописец помещает известие об убийстве 23 июля 1339 г. князя Андрея Мстиславича Козельского его племянником. О причинах этого злодеяния умалчивается. Укажем лишь на то, что в руках Андреяна, как мы видели ранее, оставался еще Звенигород или, что более вероятно, известные княжеские права в нем, и Иван Калита был явно озабочен тем, чтобы окончательно прибрать город к своим рукам. В результате поездки его сыновей в Орду хан Узбек отдал его московским князьям, и Звенигородский удел целиком стал московским владением.

Точной даты возвращения Ивана Калиты из поездки 1339 г. в Орду летопись не дает, но с учетом того, что убийство Андреяна Мстиславича произошло уже после того, как вернулся московский князь, составление второй духовной грамоты Ивана Калиты следует датировать первой половиной 1339 г.

Для нас гораздо более важен вывод, что присоединение Звенигорода стало не одномоментным событием, а растянулось на шесть десятилетий. Сначала московским князьям здесь досталось несколько волостей, полученных в приданое за женой Даниила Московского — Агрипиной Михайловной в самом конце 1270-х годов. Окончательное же присоединение Звенигорода следует отнести к концу 1339 г., когда в результате поездки сыновей Ивана Калиты в Орду хан санкционировал и юридически признал новый московский «примысел».

Остается сказать несколько слов о дальнейшей судьбе Звенигородских князей. Сведений о детях Василия Пантелеевича, убившего своего дядю, нет, а сам он, вероятно, после этого трагического события был вынужден принять монашеский сан. Во всяком случае, в Любецком синодике черниговских князей имеется упоминание некоего «князя Василия черноризца», в котором Р. В. Зотов предлагал видеть именно Василия Пантелеевича[482]. У Андреяна Звенигородского известно двое сыновей: Федор и Иван. Последний стал родоначальником князей Болховских, быстро измельчавших. Федор почти до конца XIV в. сохранял свои владения в Козельске.

Любопытно отметить, что некоторые черты прежнего устройства Звенигородского княжества начала XIV в. в виде своеобразных анахронизмов сохранялись еще и в XVI и даже в XVII в. Так, в 1566 г. царь Иван IV отдал Звенигород и уезд князю Владимиру Андреевичу Старицкому в обмен на Верею. Но при этом удельный князь получил не весь Звенигородский уезд, а только его половину[483]. Судя по материалам 20-х годов XVII в., здесь по-прежнему сохранялась традиция отдельного описания города и уезда различными группами писцов. Сам Звенигородский уезд находился в ведении Поместного приказа и описывался отдельно, тогда как Звенигород и его посад были в ведомстве Устюжской чети. В описаниях же других русских городов, к примеру Коломны, видим, что город и уезд описывались писцами XVI–XVII вв. обычно вместе.