Постановка вопроса о времени присоединения Коломны к Московскому княжеству. Деление Коломны на две половины, их границы. Брак великого князя Ярослава Всеволодовича. Его датировка и выяснение в связи с этим даты рождения Александра Невского. Утрата рязанскими князьями первой половины Коломны. Судьба второй половины.

Согласно своим духовным грамотам, Иван Калита отдавал старшему сыну Семену Гордому Коломну — важный в стратегическом плане город близ слияния Москвы-реки с Окой. Когда Коломна стала московским владением? Со времен Н. М. Карамзина традиционно считается, что данное событие произошло в 1301 г. Под этой датой московский летописный свод конца XV в. помещает следующее известие: «Тое жъ осени князь Данила Московски ходи на Рязань ратию и бися у города у Переславля, и одоле князь Данило и много татаръ изби, а князя Костянтина Рязанского изнимав, приведе на Москву»[365]. Плен рязанского князя по каким-то причинам затянулся. Даниил в 1303 г. скончался, но Константин все еще продолжал оставаться в Москве. И только через несколько лет старший сын Даниила Юрий велел убить пленника[366]. А под 1308 г. Никоновская летопись помещает глухое известие об убийстве в Орде единственного сына Константина Василия[367]. Результатом этих событий, по мнению историков, явилось присоединение Коломны к Московскому княжеству.

Рис. 63. Древний Переяславль-Рязанский

Между тем эта, абсолютно никем не оспаривавшаяся точка зрения при более детальном изучении источников оставляет много недоуменных вопросов и сомнений.

Очевидно, что у московского и рязанского князей уже и ранее были какие-то трения и разногласия, и рязанский князь заранее готовился к конфликту с Москвой, пригласив к себе татар, участвовавших в битве на его стороне. Еще больше недоумений возникает после знакомства с описанием этих же событий по Никоновской летописи. Данный источник довольно поздний, но в нем имеются по сравнению с другими летописями и оригинальные чтения, более нигде не встречающиеся: «Того же лета князь Данило Александровичь Московьский приходилъ ратью на Рязань, и бишася у града у Переславля, и князь велики Данило Александровичь Московьский одоле, и много бояръ и людей избилъ, а князя ихъ Констянтина Романовичя рязанскаго некоею хитростию ялъ, крамолою ихже бояръ рязанскихъ, и приведе его съ собою на Москву, и дръжа его у себя в нятьи, но въ брежении и въ чести всяцей, хотяше бо ся съ нимъ укрепити крестнымъ целованиемъ и отпустити его въ его отчину на великое княжение Рязанское»[368]. Здесь любопытны уточнения летописца о «крамоле» местных бояр, почетном плене Константина и намерении Даниила отпустить пленника обратно.

Интересны и другие наблюдения. Л. Л. Муравьева, исследуя летописание Северо-Восточной Руси XIII–XV вв., обратила внимание на то, что в тверском летописании сохранилось очень темное и неясное сведение о каких-то переговорах в 1305 г. сына Константина — Василия Рязанского со злейшим противником Москвы князем Михаилом Тверским, перед поездкой первого в Орду с жалобой на Юрия, державшего его отца в плену[369]. А. Г. Кузьмин (1928–2004), анализируя рязанские рукописи, нашел в них весьма загадочное и интересное утверждение, что Константин был «с Москвы отпущен паки на Рязань на его княжение»[370].

Рис. 64. Кузьмин А. Г.

Таким образом, уже по предварительному обзору летописных известий история присоединения Коломны к Московскому княжеству оказывается более сложной, чем это принято считать. Ключ к решению этой загадки отыскивается в завещаниях Ивана Калиты.

После упоминания в них Коломны следует перечисление коломенских волостей, среди которых называется волость Похряне. Далее идет перечень сел, в их числе указано «село на Северьсце в Похряньском оуезде». Все исследователи полностью согласны с тем, что волость Похряне — суть то же самое, что и «Похряньский оуезд». Но при этом практически все они прошли мимо лежащего на поверхности вопроса: почему в одном случае завещание упоминает эту административно-территориальную единицу в качестве волости, а в другом называет уездом?

Определенный свет на это обстоятельство проливают два летописных известия XV в. В 1408 г. на московскую службу выехал литовский князь Свидригайло. Для москвичей того времени выезд столь крупного вельможи был событием чрезвычайным, и поэтому летописец подробно излагает его детали, в частности, те доходы, которые получил литовский выходец на Руси: «князь же велики Василеи Дмитреевич приять его с честью и дасть ему град Володимерь со всеми волостьми и с пошлинами и съ селы и съ хлебомъ, тако же и Переславль, по тому же и Юрьев Польскы и Волок Ламъски и Ржеву и половину Коломны»[371]. Здесь внимание привлекает факт, что Свидригайло получил не всю Коломну, а только ее половину.

Почти через сорок лет, в 1448 г., московский летописец, описывая события междоусобной войны, помещает известие о Федоре Басенке, который, не желая служить Дмитрию Шемяке, бежал в Литву, по дороге разграбив «уезды Коломеньскые» (во множественном числе)[372].

Анализируя эти два сообщения, можно говорить, что Коломна, подобно Москве и другим русским городам, делилась в Средневековье на части, в данном случае — на половины, и находилась в совместном владении князей-совладельцев. Следует также предположить, что во время событий начала XIV в. к Москве был присоединена не вся Коломна, а только ее половина с соответствующей частью города. Другая же половина Коломны с прилегающей округой стала московским владением гораздо раньше, и таким образом к началу XIV в. этот город представлял собой совместное владение московских и рязанских князей. Одна из этих половин, судя по всему, присоединенная к Москве первой, и упоминается в духовной грамоте Ивана Калиты в виде анахронизма в качестве «Похряньского оуезда». Именно характером совместного владения, очевидно, следует объяснить ту «крамолу» рязанских бояр, о которой упоминал летописец.

Карта 9. Части Коломны по описаниям XVII в.

Чтобы подтвердить или опровергнуть наше предположение, необходимо выяснить время возникновения этих половин Коломны, хотя бы приблизительные их границы, причины утраты рязанскими князьями.

Следует предположить, что деление Коломны с округой на две половины было аналогично Москве. Город с окологородным Большим Микулиным станом, очевидно, находился в совместной собственности князей-совладельцев (этого требовали нужды обороны, суда и управы), но при этом каждый из них владел своей половиной Коломны. Подобное деление, судя по тому, что еще в середине XV в. упоминаются «коломенские уезды», было крайне устойчивым и в виде анахронизма дожило даже до конца XVIII в. Свидетельство этому находим в описании Коломны 1781 г., согласно которому город в это время разделялся «рекою Коломенкою на две главные части, Городскою и Запрудною называемые»[373].

Сложнее определить границы раздела между князьями-совладельцами остальной территории, «тянувшей» к Коломне. Применительно к Московскому уезду следы подобного раздела между тремя совладельцами обнаруживаются благодаря тому, что еще в XVII в. Московский уезд в виде пережитка при проведении писцовых описаний делился на три части, каждую из которых описывала особая группа писцов. Относительно Коломны этот метод не дает результатов, ибо уже первая из дошедших до наших дней коломенская писцовая книга 1570-х годов была составлена одной писцовой «бригадой».

Тем не менее все же имеются определенные указания, чтобы наметить границы коломенских «половин». Это становится возможным благодаря картографическим материалам С. Б. Веселовского и В. Н. Перцова. По ним выясняется, что пригородный Большой Микулин стан располагался в трех разбросанных частях. Одна из них находилась непосредственно около города, другая лежала севернее — по течению Москвы-реки, и, наконец, третья располагалась по Москве-реке уже на самом московском рубеже[374]. Вряд ли погрешим против истины, считая, что в более раннее время эти три обособленные части составляли единое целое. Позднее, с ростом народонаселения и, как следствие этого, возникновением новых волостей и станов прежде единая в географическом отношении территория пригородного стана разрывается, и в конце XVI в. писцовые книги фиксируют ее в составе трех обособленных частей. Источники дают определенные указания на этот процесс: одним из его проявлений можно считать возникновение коломенской волости Середокоротна, возникающей в очень небольшой промежуток между составлением первой и второй духовной грамот Ивана Калиты. Выясняется, что территория пригородного Большого Микулина стана шла вдоль Москвы-реки, начиная от Коломны вплоть до московского рубежа, и практически разрезала Коломенский уезд на две части, одна из которых лежала на левобережье Москвы-реки, а другая находилась на ее правом берегу. Столь необычная форма стана, находившегося в совместной собственности князей-совладельцев, объясняется весьма прозаически. Путь по Москве-реке имел для будущей российской столицы колоссальное значение — именно по нему осуществлялась ее связь с другими районами. Поэтому для московских князей было важно держать его под своим контролем.

Когда же рязанские князья утратили первую половину Коломны? Для решения этой проблемы необходимо выяснить, казалось бы, далекий от сути рассматриваемого дела вопрос: из какого княжеского рода происходила мать Александра Невского?

Карта 10. Коломенский удел Семена Гордого по духовной грамоте Ивана Калиты

Русские книжники с очень раннего времени интересовались личностью этого выдающегося полководца. Его младший современник, составитель жития, сообщал, что мать Александра Невского звали Феодосией и она была женой великого князя Ярослава Всеволодовича[375]. Не доверять этому известию нельзя. Между тем среди историков существуют разногласия: из какого княжеского рода она происходила и, более того, относительно количества браков князя Ярослава Всеволодовича.

Судя по летописи, Ярослав зимой 1206/07 г. в 16-летнем возрасте женился в первый раз на дочери половецкого хана Юрия Кончаковича[376]. Источники молчат о дальнейшей судьбе этого брака, рождении от него детей, и это позволяет думать, что он вскоре был прекращен.

В 1213 г. Ярослав женился вторым браком на Ростиславе, дочери торопецкого князя Мстислава Мстиславича Удатного, занимавшего тогда новгородский стол. Летописец Переславля Суздальского, фактически придворная летопись князя Ярослава Всеволодовича, по этому поводу поместил известие: «В лето 6722 (1213). Ведена бысть Ростислава из Новагорода, дщи Мьстиславля Мьстиславичя, за Ярослава, сына великого князя Всеволода, в Переяславль Суждальскыи»[377]. Вскоре, однако, последовали драматические события. Князь Мстислав по своей воле покинул новгородский стол, решив поискать счастья в Южной Руси. Перед отъездом из города он сказал новгородцам, что они «вольни в князех». Посоветовавшись, горожане решили отправить послов в Переславль просить себе князем зятя Мстислава — Ярослава. Тот согласился и в 1215 г. приехал в Новгород, торжественно встреченный архиепископом и всем населением. Но очень быстро эти отношения испортились и переросли в конфликт. Не описывая его в деталях, отметим, что Ярослав укрепился в Торжке. Новгородцы дважды пытались окончить дело миром, но все было тщетно. Тогда на арене вновь появился князь Мстислав. На свою сторону он привлек старшего брата Ярослава — Константина Ростовского, обещав ему великое княжение. На помощь Ярославу пришел великий князь Юрий. 21 апреля 1216 г. противники встретились близ Юрьева на Липицком поле. Победа была на стороне Мстислава и его союзника. Юрия лишили великого княжения, отдав в удел Городец на Волге. 4 мая победители подошли к стенам Переславля-Залесского, где укрылся Ярослав. Брать штурмом город у Мстислава уже не было сил, и поэтому, приняв дары от зятя, он отступил от Переславля. При этом Мстислав одним из условий мира поставил возвращение к себе дочери, что и было исполнено. Позднее Ярослав неоднократно просил тестя вернуть жену, но Мстислав отказался и «не пусти дщери своея к нему». Брак оказался фактически расторгнутым.

Рис. 65. Александр Невский. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Между тем вскоре после этих событий у Ярослава родился старший сын Федор, а через год — следующий за ним Александр (будущий Невский). Это обстоятельство позволило исследователям выдвинуть две версии, первая из которых заключается в том, что жена в итоге вернулась к мужу. Однако более предпочтительной является другая: Ярослав вступил в третий брак. К ней заставляет склониться показание жития, что матерью Александра Невского являлась Феодосия, а не Ростислава, вторая жена Ярослава Всеволодовича.

Действительно, в работе историка Т. С. Мальгина (1752–1819), опиравшегося на родословные росписи, указывалось, что Ярослав был женат трижды. При этом в его труд вкрались серьезные ошибки. По его мнению, первой женой Ярослава, вопреки свидетельству летописца, была не дочь Юрия Кончаковича, а дочь князя Бориса Всеславича Полоцкого († 1128), что просто невозможно по хронологическим соображениям. Третьей женой он называл неизвестную по имени дочь рязанского князя Игоря Рюриковича, существование которого не известно ни родословцам, ни летописям. Кроме того, он именовал вторую жену Ярослава Феодосией, хотя и говорил, что она являлась дочерью князя Мстислава Мстиславича[378]. Обзор этих фактов заставил А. В. Экземплярского отбросить версию А. Т. Мальгина как недостоверную, и он считал, что Ярослав был женат лишь дважды: на дочери Юрия Кончаковича и Феодосии, дочери Мстислава Удатного, и от последней имел детей, среди которых был и Александр Невский[379].

Вывод А. В. Экземплярского был оспорен в небольшой статье генеалога Н. А. Баумгартена (1867–1939). В ней доказывалось, что около 1218 г. Ярослав вступил в третий брак с Феодосией, дочерью скончавшегося в 1195 г. рязанского князя Игоря Глебовича. Доводы историка были чрезвычайно просты и убедительны. Он обратил внимание на то, что в 1250 г. брат Александра Невского Андрей женился на дочери Даниила Романовича Галицкого. Сам Даниил был женат первым браком на Анне, дочери Мстислава Мстиславича Удатного, и от нее имел детей. Во втором браке он состоял с неизвестной по имени княжной, племянницей литовского князя Миндовга. Дети от второго брака Даниила не известны и, следовательно, делается вывод, что женой Андрея Ярославича в 1250 г. стала дочь Даниила и Анны, то есть внучка Мстислава. Но, если предположить, что Феодосия, мать Андрея и Александра Невского, также была дочерью Мстислава, то оказывается, что в 1250 г. должна была произойти свадьба между родными внуком и внучкой Мстислава, что категорически не разрешалось ни тогда, ни сейчас. Пытаясь выяснить происхождение Феодосии, Н. А. Баумгартен обратил внимание, что Первая новгородская летопись под 1232 г. упоминает шурина, то есть брата жены, князя Ярослава Всеволодовича — Юрия, которого псковичи по рекомендации Ярослава пригласили на свой стол. В 30-е годы XIII в. летописи упоминают всего трех князей с именем Юрий. Его отождествление оказалось возможным только с князем Юрием Игоревичем Рязанским. Таким образом, Ярослав оказывался мужем его сестры Феодосии[380].

Рис. 66. Жена Ярослава Всеволодовича Феодосия Игоревна после родов дочери Марии. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Этот вывод о рязанском происхождении матери Александра Невского достаточно прочно вошел в литературу, но в 1986 г. был подвергнут сомнению В. А. Кучкиным. На его взгляд, около 1218 г. политическая ситуация в Северо-Восточной Руси коренным образом изменилась, и Мстислав Мстиславич, чтобы умиротворить своих бывших противников, отослал своему зятю Ярославу дочь Ростиславу, которая кроме языческого имени носила и христианское — Феодосия. Супруги встретились, и вскоре после этих событий у них родился первенец Федор[381].

Доводы В. А. Кучкина в защиту своей версии можно свести к нескольким пунктам. Летописец, описывая второй брак Ярослава, приводит только языческое имя его супруги, не упоминая ее крестильного имени, которое, несомненно, существовало. По мнению исследователя, Ростиславу должны были окрестить как Феодосию. Правда, из системы доказательств В. А. Кучкина это отнюдь не вытекает, и также легко можно предположить, что Ростислава имела любое другое христианское имя.

Вторым доводом историка стало, по его мысли, признание невозможности, согласно церковным правилам, третьего брака. Но в ходе доказательств он противоречит сам себе, ссылаясь на то, что в середине XIV в. один из потомков Александра — великий князь Семен Гордый — женился третий раз. Как видим, в Древней Руси это было вполне возможно. К тому же по церковным канонам вступление в брак допускалось именно три раза, лишь четвертый считался незаконным.

Поскольку среди исследователей русского Средневековья не все владеют достаточным знанием церковно-канонического права, покажем, как решался этот вопрос, на примере многочисленных браков царя Ивана IV. Известно, что он был женат семь раз: на Анастасии Романовне Захарьиной, Марии Темрюковне Черкасской, Марфе Васильевне Собакиной, Анне Алексеевне Колтовской, Анне Васильчиковой, Василисе Мелентьевой, Марии Федоровне Нагой. Первые три брака не встретили возражений у церковных властей, и лишь только по поводу следующего в 1572 г. собрался особый церковный собор, разрешивший царю в виде исключения вступить в четвертый брак, но наложивший на него трехлетнюю епитимью. При этом особо оговаривалось, что из прочих людей, кто бы они ни были, никто да не дерзнет сочетаться четвертым браком, в противном случае будет предан проклятию[382].

В-третьих, указывается, что жена Ярослава была очень тесно связана с Новгородом: подолгу живет здесь с мужем и без него, умирает тут, а перед смертью постригается в монахини. Для рязанской княжны это кажется достаточно странным, но для дочери Мстислава, владевшего когда-то Новгородом, представляется вполне естественным. Но подобная «любовь» к Новгороду была характерна и для других княгинь, в частности для Анны, жены брата Ивана Калиты Афанасия.

В-четвертых, историку кажется странной ситуация с братом Феодосии Юрием. Получив Псков «из руки» Ярослава, он становился вассалом последнего — князя, не занимавшего главного стола Северо-Восточной Руси, что говорит о крайней незначительности владений Юрия в Рязани. Между тем осенью 1237 г. он уже являлся великим князем рязанским. Однако нечто подобное увидим в дальнейшем, когда будем рассматривать историю проделавшего примерно такую же карьеру князя Василия Александровича Брянского, фактического вассала Ивана Калиты, в эпоху, когда тот еще не был великим князем, а на московском столе сидел Юрий Московский.

Решающим же доводом в пользу своей гипотезы В. А. Кучкин считает известие о женитьбе в 1239 г. Александра Невского на дочери князя Брячислава Полоцкого. Известно, что тогдашние свадебные пир именовались «кашею». Под этим годом летопись помещает следующее известие: «Оженися князь Олександръ, сынъ Ярославль, в Новегороде, поя в Полотьске у Брячислава дчерь, и венчася в Торопчи, ту кашю чини, а в Новегороде другую»[383]. Устройство свадебного пира в Новгороде вполне объяснимо, ибо по тогдашним правилам князья обыкновенно венчались в том городе, где княжил отец невесты, у которого был первый пир, а затем все родные и гости пировали у жениха. Александр с 1236 по 1240 г. княжил в Новгороде, и понятно, почему второй свадебный пир был накрыт именно здесь. Венчание же Александра в Торопце — городе, входившем в состав Смоленской земли, на дочери полоцкого князя В. А. Кучкин объяснял тем, что, по его мнению, торопецкий стол в это время был вакантен, смоленский князь Всеволод Мстиславич был послушен отцу Александра Невского и можно было предъявить права на это княжение, в качестве внука торопецкого князя Мстислава по женской линии, устроив здесь в виде определенной политической демонстрации свое венчание.

В нашу задачу не входит изложение политической истории Полоцкой земли. Укажем лишь на то, что в этот период она переживала эпоху распада. В 1216 г. неожиданно умер полоцкий князь Владимир. Последовали смуты, которыми не замедлили воспользоваться соседи: Смоленск и Литва. Под 1222 г. летопись сообщает о взятии Полоцка смолянами. Судя по торговому договору Смоленска с Ригою и Готским берегом 1229 г., смоленский князь Мстислав выступал как представитель не только Смоленска, но и Полоцка[384]. Очевидно, что Брячислав сохранял только остатки княжеских прав в Полоцке, а стольным городом у него был Торопец. После него летопись не упоминает более полоцких князей, а сам Полоцк окончательно оказывается в руках Литвы, и здесь видим племянника Миндовга князя Товтивила.

Наконец, даже если и предположить вслед за В. А. Кучкиным, что Мстислав Мстиславич отдал свою дочь обратно зятю, трудно объяснить, почему столь неординарное событие прошло незамеченным летописцами, обращавшими пристальное внимание на события нравственного плана.

Историки по-разному отнеслись к гипотезе В. А. Кучкина. По мнению А. Ю. Карпова, гипотеза Н. А. Баумгартена «имеет под собой определенные основания»[385]. Доводы В. А. Кучкина, построенные лишь на ряде косвенных показаний, не удовлетворили и польского историка Дариуша Домбровского. При этом, основываясь на показаниях «Тверского сборника» — летописи, составленной в XVI в., он предложил альтернативное решение, что матерью Александра Невского являлась дочь одного из смоленских князей — Мстислава Романовича[386]. В свою очередь, это вызвало обоснованные упреки А. В. Горовенко и П. С. Стефановича, посчитавших его аргументацию ошибочной. В частности, Д. Домбровскому пришлось предполагать еще два брака Ярослава[387].

Суммируя вышесказанное, следует признать правоту Н. А. Баумгартена, что матерью Александра Невского была Феодосия, дочь рязанского князя Игоря Глебовича.

Когда Ярослав женился третий раз? Данный вопрос интересовал исследователей в первую очередь в плане выяснения даты появления на свет Александра Невского, пожалуй, самого знаменитого князя Древней Руси.

Как это не может показаться странным, но летописцы не заметили факта его рождения. В летописях он начинает упоминаться с 1228 г., когда его отец, Ярослав Всеволодович после похода на финское племя емь отправился со своей женой в Переславль-Залесский, оставив в Новгороде своих сыновей, Федора и Александра. Княжичи были очень молоды, и поэтому Ярослав приставил к ним боярина Федора Даниловича и тиуна Якима: «Тъгда же Ярослав поиде съ княгынею из Новагорода Переяславлю, а Новегороде остави 2 сына своя, Феодора и Алъксандра, съ Федоромъ Даниловицемъ, съ тиуномъ Якимомь»[388].

Таким образом, дату рождения Александра Невского, являвшегося вторым сыном Ярослава Всеволодовича, приходится выяснять косвенным путем. Первым попытался это сделать В. Н. Татищев. Судя по тому, что княжичи Федор и Александр княжили в Новгороде, хоть и номинально, вместе, возрастная разница между ними была очень небольшой и они являлись погодками. Факт рождения первенца князя Ярослава Всеволодовича отмечен летописцами. В частности, Никоновская летопись под 6726 г. («от сотворения мира») отметила: «Того же лета родися князю Ярославу Всеволодичю сынъ Феодоръ»[389].

Как известно, разница между тогдашним и современным летоисчислениями составляет 5508 лет. Вычитая эту цифру из 6726, исследователи получили 1218 год как время рождения Федора Ярославича. Если Александр Невский был моложе своего брата всего на год, то датой его рождения является следующий 1219 год. Поэтому в своей «Истории российской» В. Н. Татищев при описании событий 1219 г. отметил: «Маиа 30 родися князю Ярославу сын и наречен во святом крещении Александр»[390].

Правда, последующие историки XVIII–XIX вв. изменили год его рождения на 1220. Основанием для этого послужило то, что Никоновская летопись является памятником XVI в. Между тем в более ранней Лаврентьевской летописи, составленной в 1377 г., о рождении старшего брата Александра — Федора сообщается под следующим 6727 годом: «Того же лета родися Ярославу сынъ, и нарекоша имя ему Феодоръ»[391]. Воскресенская летопись по этому поводу указывает тот же год, что и Лаврентьевская, и дает важное уточнение: «Тоя жъ зимы родися у Ярослава сынъ Феодоръ»[392].

Действительно, в Древней Руси существовал обычай имянаречения по празднованию памяти того или иного святого, приходившегося на день крещения младенца, у нас имеется возможность определить более точно дату рождения княжича. Старший сын Ярослава Всеволодовича получил свое имя в честь святого великомученика Федора Стратилата, память которого совершается 8(21) февраля, а, следовательно, он родился в феврале 1219 г.

Поскольку Федор и Александр не являлись близнецами, но были примерно одного возраста (на это указывает известие 1228 г.), исследователи предположили, что если Федор родился в феврале 1219 г., то Александр появился на свет в мае следующего 1220 г.[393] Эта дата прочно вошла в последующую историографию.

Основанием для утверждения, что Александр Невский родился в мае месяце, стало мнение, что его назвали в честь христианского мученика начала IV в. Александра Римского, днем памяти которого является 13(26) мая, и, соответственно, Александр Невский родился в мае. Между тем, как уже говорилось ранее, В. В. Зверинский при описании Александровского монастыря в Суздале отмечал, что он был основан Александром Невским не в честь Александра Римского, а в память своего ангела Александра Перского[394], который являлся одним из девяти св. мучеников Перских (Пергийских), живших в памфилийском городе Пергии и пострадавших в правление императора Диоклетиана (284–305). Их память отмечается 1(14) августа. Это дает основание утверждать, что Александр Невский родился в самом конце июля и был крещен 1 августа. Но какого года?

Для этого нужно выяснить, в каком году родился старший брат Александра Федор: в 1218 г., как полагает Никоновская летопись, или же в 1219 г., согласно Лаврентьевской и Воскресенской летописям? В поисках ответа на данный вопрос исследователи отметили, что датировка одних и тех же событий в разных летописных сводах нередко отличается на один-два года. Это особенно характерно для наиболее ранних летописей — Лаврентьевской, Ипатьевской, Первой Новгородской.

В начале XX в. специалист в области хронологии Н. В. Степанов (1857–1914) предположил, что указанные расхождения в датировках — не ошибки, а следствие использования двух различных календарных стилей. Если византийский календарь отсчитывал год с 1 сентября, то на Руси даже после принятия христианства сохранялось существовавшее еще в пору язычества начало года с марта. Полагают, что подобная ситуация дожила примерно до конца XIV в., когда происходит постепенный переход с мартовского счисления на сентябрьское, просуществовавшее вплоть до эпохи Петра I. Именно от этого времени до нас дошли древнейшие летописные своды. Как известно, Лаврентьевская летопись сохранилась в списке последней четверти XIV в., Ипатьевская датируется концом 1420-х годов. При их создании летописцы, несомненно, должны были учитывать переход с одного календарного стиля на другой. Но в целом ряде случаев это было сделано не без ошибок.

При переводе дат на другой календарный стиль возможны только два варианта: мартовский год по отношению к сентябрьскому с тем же порядковым номером может начинаться или на полгода позже сентябрьского, или на полгода раньше. Поэтому Н. В. Степанов предложил мартовский год, начинающийся на полгода позже сентябрьского, назвать мартовским, а тот, который начинался на полгода раньше сентябрьского, — ультрамартовским (от лат. ultra — по ту сторону). Тем самым вполне удовлетворительно объяснялась небольшая (в один-два года) хронологическая разница в описании одних и тех же событий различными летописями.

Позднее эту тематику развил Н. Г. Бережков (1886–1956), предпринявший попытку научного обоснования датировок летописных событий. В своей работе «Хронология русского летописания» он проанализировал Лаврентьевскую, Ипатьевскую и Первую Новгородскую летописи и на их основе дал хронологическую «привязку» всех упоминаемых в них событий. Изданная посмертно книга Н. Г. Бережкова быстро получила признание большинства исследователей Древней Руси[395].

Идя вслед за Н. Г. Бережковым, В. А. Кучкин высказал мысль, что если 6727 год Лаврентьевской летописи является мартовским, то, следовательно, он охватывает период с 1 марта 1219 г. по 29 февраля 1220 г. современного летоисчисления. Соответственно, первенец Ярослава Всеволодовича должен был родиться в феврале 1220 г., и тогда следующий за ним Александр появился на свет в мае 1221 г.[396]

Эти разногласия специалистов в дате появления на свет Александра Невского нашли отражение даже в указах президентов современной России, вышедших с интервалом в 19 лет. 6 января 1995 г. был опубликован Указ № 16 Президента России Б. Н. Ельцина о проведении в июне 1995 г. праздника, посвященного 775-летию со дня рождения Александра Невского. Однако 23 июня 2014 г. Президентом России В. В. Путиным был подписан Указ за № 448 о праздновании 800-летия со дня рождения Александра Невского. Правда, годом празднования юбилея был определен 2021 г., а не 2020 г., как считалось ранее. Перемена даты объясняется просто. Начиная с 2008 г. сложился порядок определения дат различных юбилеев лишь после того, как в администрацию Президента поступит письмо от президента Российской академии наук, подтверждающее ее правильность. Как правило, оно направляется из администрации Президента России в Академию наук, откуда «спускается» в профильный научно-исследовательский институт, и уже там специалистами готовится соответствующее заключение, которое служит основанием для соответствующего решения. Именно таким образом оно попало к В. А. Кучкину, предложившему свою трактовку даты рождения Александра Невского.

Но прав ли историк, пересмотревший традиционную дату рождения Александра Невского? Его версия целиком строится на положениях книги Н. Г. Бережкова. Однако многие из построений Н. Г. Бережкова носят искусственный характер. Поясним это на конкретном примере. Лаврентьевская летопись, созданная в Северо-Восточной Руси, и Ипатьевская, происходящая из Южной Руси, рассказывают о событиях в семье деда Александра Невского — великого князя Всеволода Большое Гнездо. При этом разница в датировке этих событий в данных летописных сводах составляет два года.

Н. Г. Бережков и его последователи полагали, что временной разрыв в два года возник из-за сочетания мартовского и ультрамартовского календарных стилей. Но разгадка оказывается гораздо проще. Оказалось, что составитель Ипатьевской летописи продублировал дважды одно и то же событие семейной жизни Всеволода. Под 1182 г. она сообщает о том, что свояченица (сестра жены) Всеволода была выдана замуж за младшего сына киевского князя Святослава Всеволодовича Мстислава: «Князь кыевьскыи Стославъ Всеволодичь ожени 2 сна. За Глеба поя Рюриковноу, а за Мьстислава ясыню из Володимеря Соуждальского Всеволожю свесть, бысть же бракъ велик»[397]. Однако двумя годами ранее тот же источник в статье 1180 г., рассказывая о борьбе Рюрика Ростиславича со Святославом Всеволодичем за киевский стол, их последующем примирении, помещает известие о том, что Всеволод Большое Гнездо освободил из заключения Глеба, сына Святослава, и выдал за него свою племянницу: «Всеволод же Соуждальский поусти Глеба Святославича из оковъ, прия великоую любовь со Святославомъ и сватася с нимъ и да за сына его меншаго свесть свою»[398]. Тем самым выясняется, что летописец фактически продублировал информацию о браках Святославичей, в результате чего она оказалась разнесенной по двум разным годам. Так и возникла разница в два года в датировках последующих событий семейной жизни Всеволода. Отсюда вытекает основной вывод: говоря о дате рождения Александра Невского, нельзя применять догадку Н. Г. Бережкова о мартовском и ультрамартовском календарных стилях ранних русских летописей.

Для ответа на интересующий нас вопрос о времени появления Александра Невского на свет следует сделать небольшое отступление на тему: когда в Древней Руси князья становились взрослыми, чтобы действовать на политической арене? Для этого необходимо указать на разницу между двумя юридическими понятиями: совершеннолетием и дееспособностью.

В современной России, по общему правилу, изложенному в статье 21 Гражданского кодекса, совершеннолетие наступает с 18 лет. Именно с этого возраста гражданин вправе вступать в брак, управлять автомобилем, занимать должности на государственной службе, участвовать в выборах в качестве избирателя. Таким образом, указывают юристы, совершеннолетие означает полную способность реализовывать свои права, а также отвечать за свои действия и их последствия.

Но при этом даже достигший 18-летнего возраста гражданин не имеет активного избирательного права: баллотироваться в депутаты любого уровня можно только начиная с 21 года, а участие в президентских выборах в качестве кандидата разрешается лишь с 35 лет.

Вместе с тем частичная дееспособность наступает еще до возраста совершеннолетия. Статья 28 Гражданского кодекса предусматривает, что дети младше 6 лет считаются абсолютно недееспособными, с 6 до 14 лет — в целом недееспособными, но имеющими право совершать мелкие сделки бытового характера, с 14 до 18 лет — частично дееспособными. С этого времени они, в дополнение к дозволенным в более раннем возрасте действиям могут самостоятельно открывать и закрывать банковские вклады, распоряжаться собственными денежными поступлениями из любых источников, осуществлять авторские права. С 16 лет они имеют право вступать в кооперативы, с этого же возраста наступает и уголовная ответственность, правда, с определенными послаблениями и ограничениями. Полная дееспособность может наступить и до 18-летнего возраста в случае, если гражданин вступил в брак, когда это дозволено законом.

Подобная практика существовала и в Древней Руси. Летописи упоминают «постриги» княжеских детей. Данным термином обозначался обряд первой стрижки волос. Обыкновенно он совершался в возрасте 3 лет и происходил в церкви с чтением особой молитвы, для чего ребенка приводил туда его крестный отец. После пострига дети переходили из женских рук в мужские. Как знак этого, мальчика сажали на коня в присутствии епископа, бояр и народа[399].

Так, к примеру, под 1192 г. Лаврентьевская летопись сообщает о «постригах» княжича Юрия (Георгия), сына великого князя Всеволода Большое Гнездо: «В лето 6700, месяца иоуля въ 28 день, на память святаго мученика Евъстафья въ Анкюре Галастийстеи. Быша постригы оу великаго князя Всеволода, сына Гeоргева, внука Володимеря Мономаха, сыну его Георгеви, в граде Суждали; того же дни и на конь его всади; и бысть радость велика в граде Суждали, ту сущю блаженому епископу Иоану»[400]. Под 1194 г. тот же источник сообщает о «постригах» другого сына Всеволода Ярослава: «В лето 6701. Быша постригы оу благовернаго и христолюбивого князя Всеволода, сына Георгева, сыну его Ярославу месяца априля въ 27 день, на память Семеона, сродника Господня при блаженемь епископе Иоане, и бысть радость велика в граде Володимери»[401].

Точные даты рождения сыновей Всеволода известны. Юрий появился на свет 26 ноября 1189 г., Ярослав — 8 февраля 1191 г. «Постриги» у них прошли, соответственно, в 2 года и 8 месяцев, 3 года и 2 месяца.

Традиция княжеских «постригов» дожила до начала XIV в. Под 1302 г. встречаем в летописи их последнее упоминание: «Того же лета быша постриги у князя Михаила Ярославичя Тверскаго сыну его Дмитрею»[402]. Относительно Дмитрия Тверского мы знаем только годы его рождения и «постригов»: 1299 и 1302 г. Но и они укладываются в трехлетний возраст проведения данного обряда.

Исследователи, говоря о княжеских «постригах», указывали на чрезвычайную древность этого обряда, возводя его к языческим инициациям или средневековым рыцарским посвящениям[403]. При этом непонятным оставался вопрос: почему Церковь Древней Руси освящала своим авторитетом такой языческий обычай, как «постриги»? Ответ на него, как правило, искали в ситуации «двоеверия», обычной для домонгольского периода истории русского общества[404].

Рис. 67. Постриги сына Михаила Ярославича Тверского Дмитрия. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

С этим предположением можно было бы согласиться, если бы не одно «но»: выясняется, что высшие церковные иерархи не только мирились с этим обычаем, присутствуя при его проведении, но и активно участвовали в нем. В 1230 г. князь Михаил Черниговский провел в Новгороде «постриги» своего сына Ростислава: «Въ то же лето князь Михаилъ створи пострегы сынове своему Ростиславу Новегороде у святеи Софии и уя влас архепископъ Спиридон; и посади его на столе, а самъ поиде въ Цьрниговъ»[405].

В данной ситуации надо искать смысл «постригов» не во внешней обрядности, а в их более глубоком значении. История Древней Руси — история сурового времени, когда человеческая жизнь, даже княжеская, могла оборваться внезапно. Если учесть, что тогдашние взаимоотношения строились исключительно на личных связях, неожиданная гибель князя могла стать катастрофой для целого княжества. В подобных условиях князья прилагали усилия по предотвращению подобных коллизий. В первую очередь это отразилось на крестоцеловальных записях, составлявшихся при клятве бояр к новому сюзерену. Ее формуляр, сохранившийся в одном из сборников митрополичьего архива, свидетельствует, что боярин приносил присягу князю и его детям не только от себя лично, но и от имени своих детей: «А мне, имярек, и детей своих болших к своему государю, к великому князю имярек, привести, и к его детем»[406].

Обряд «постригов» служил гранью, обозначавшей дееспособность (разумеется, ограниченную) юного княжича. В ходе него он объявлялся наследником своего отца, формальным субъектом взаимоотношений, а значит, ему можно было приносить присягу.

Именно это видим на примере старшего сына Всеволода Большое Гнездо Константина, когда летописец, рассказывая об освящении соборной церкви во Владимире 15 августа 1189 г., специально подчеркнул, что это происходило «при князе великом Всеволоде и сыне его Костянтине», которому на тот момент исполнилось три года: «Того же лета священа бысть церкы сборная пречистая Богородица великым священьем блаженым епископомъ Лукою при князи великом Всеволоде и сыне его Костянтине и Ярославичи Ростиславе зяти его и бысть радость велика в граде Володимери и священна бысть накануне пречистое Богородицы Оуспенья»[407].

В условиях тогдашней высокой младенческой смертности трехлетний возраст княжича был определенной гарантией того, что он впоследствии доживет до полного совершеннолетия. Именно в этом заключалось главное значение «постригов», и княжич начинал упоминаться летописцем.

Ситуация порой складывалась так, что трехлетний ребенок формально становился главой целого княжения. В подобном положении оказался черниговский княжич Ростислав, когда сразу после «постригов» был посажен на новгородский стол, а его отец вернулся в Чернигов. Разумеется, все понимали, что вряд ли княжич может предпринимать какие-то самостоятельные действия. Но их от него и не требовали — для этого существовали придворные советники. Именно это видим в летописном известии 1228 г., когда великий князь Ярослав Всеволодович посадил на новгородском столе своих сыновей Федора и Александра, дав им опытных помощников.

Применительно к теме нашего исследования важным является то, что помимо первого прямого упоминания детей Ярослава в 1228 г., Первая новгородская летопись пятью годами ранее косвенно говорит о них, когда под 1223 г. сообщает: «Поиде князь Ярослав съ княгынею и съ детми Переяслалю»[408]. Упоминание детей Ярослава во множественном числе прямо свидетельствует, что речь здесь идет о его старших сыновьях Федоре и Александре. С учетом вышесказанного это означает, что к тому времени Александру уже исполнилось три года и он прошел обряд «постригов». Отсюда со всей очевидностью вытекает, что будущий герой Невской битвы и Ледового побоища родился в самом конце июля 1220 г., а не годом позже. Его старший брат Федор появился на свет в феврале 1219 г. Отсюда делаем вывод, что их отец Ярослав Всеволодович женился в третий раз в 1218 г.

Рис. 68. Пашуто В. Т.

Именно этим годом датировал брак Ярослава Всеволодовича и Феодосии Игоревны В. Т. Пашуто (1918–1983). Он связал его с событиями в Рязанской земле. В целом ряде летописей рассказывается о трагедии, случившейся в рязанском княжеском доме. Рязанский князь Глеб Владимирович, решив укрепить свою власть в Рязанской земле, пошел на отчаянный шаг. Он договорился со своим братом Константином лишить жизни остальных рязанских князей. Пригласив на совет пять двоюродных и родного брата Изяслава вместе с их боярами, он тайно велел своим слугам окружить их в шатре и перебить во время пира[409]. Трагической участи избег лишь двоюродный брат Глеба и Константина Ингварь Игоревич, находившийся в Старой Рязани. Понимая, что тот отомстит убийцам, братья направились вместе с половцами к Старой Рязани. Ингварь разбил половцев, а союзники бежали: Глеб — в степь, где скончался в 1219 г., а Константин после долгих скитаний ушел к Ростиславу Михайловичу (сыну Михаила Черниговского), русскому князю сербской Мачвы. Ингварю, ставшему владельцем всей Рязанской земли, помогала дружина владимирских князей. При этих обстоятельствах Ярослав сблизился с его сестрой Феодосией и женился на ней[410].

Рис. 69. Расправа Глеба и Константина Рязанских над своими братьями в Исадах. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Мы неслучайно столь подробно остановились на выяснении данного вопроса, имеющего, казалось бы, чисто генеалогический характер. Выясняется, что в описываемую эпоху князья вместе с рукой невесты получали приданое в виде тех или иных волостей. Так и Ярослав Всеволодович, женившись в 1218 г. на рязанской княжне Феодосии, получил за ней половину Коломны.

Подобные случаи известны в отечественной истории. К примеру, во второй половине XIII в. князю Федору Ростиславичу Смоленскому, женатому на Марии, дочери князя Василия Всеволодовича Ярославского, в качестве приданого достался Ярославль[411]. Позднее князь Михаил Ижеславский, женившись на дочери князя Ивана Мстиславского, Ульяне, получил за ней в приданое Мстиславль[412]. Правда, сразу же следует сказать, что эти два примера несколько «выпадают» из общего правила, ибо у тестей указанных князей не было на момент их кончины мужского потомства. Тем не менее это вовсе не означает того, что в средневековой Руси не давали в приданое за княжескими дочерями земельных владений.

То, что утрата рязанскими князьями первой половины Коломны была связана с браком Ярослава Всеволодовича, подтверждается несколькими фактами, отразившимися в летописании. В последней четверти XII — начале XIII в. правый приток Москвы-реки — Нерская был тем рубежом, куда выходили встречать и провожать высокопоставленных гостей послы рязанских князей и епископы. Когда в 1176 г. Михалко «поиде… на Глеба к Рязаню», то послы последнего встретили его на «Мерьской»[413]. Под 1207 г. Лаврентьевская летопись рассказывает, что великого князя Всеволода, идущего из Коломны и пришедшего на «усть Мерьскы», «постиже … епископ… с молбою и с поклоном от всех людей, князь же великий оттоле поиде в Володимеръ»[414]. Там же, в верховьях Нерской, во время рязанско-владимирского конфликта 1209 г. стоял и пронский князь Изяслав Владимирович, отпустивший своих людей «воевати села около Москвы»[415]. Тщательный анализ местной географической номенклатуры, встречающейся в последнем летописном известии, позволил А. А. Юшко прийти к выводу, что река Нерская в значительной части своего течения была рубежом рязанских владений[416] и, как следствие этого, Коломна на последнюю дату (1209 г.) являлась еще чисто рязанским владением.

Рис. 70. Князь Федор Ростиславич садится на княжение в Ярославле. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Более интересным представляется рассказ о нашествии Батыя на Русь. Он широко известен, и поэтому обратим внимание только на один эпизод. Получив известие о нападении татар, рязанские князья запросили помощи у великого владимирского князя Юрия Всеволодовича и у черниговских соседей. Но эти просьбы остались без последствий. И только после того, как Батый, разорив Рязань, двинулся на Коломну, владимирский князь направил своего сына Всеволода, выславшего вперед «в сторожех» воеводу Еремея Глебовича. У Коломны Всеволод соединился с дружиной рязанского князя Романа Ингваревича. Затем сюда подошли татары, завязалась битва, в которой погибли князь Роман и воевода Еремей Глебович, а князь Всеволод «в мале дружине прибеже в Володимерь»[417]. Известие это неоднократно пересказывалось историками, но никто из них не задал простого вопроса: почему владимирский князь послал дружину на помощь Коломне, хотя на более ранние призывы о помощи отговаривался различными причинами. Все становится на свои места, когда выясняется, что к тому времени Коломна являлась совместным владением владимирских и рязанских князей. Как уже говорилось, по тогдашним обычаям, князья-совладельцы должны были сообща оборонять свой город, и отсюда вполне понятными становятся действия владимирского великого князя, решившего защищать совместную собственность.

Рис. 71. Батыево нашествие. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Тем самым оказывается, что рязанские князья утратили первую половину Коломны в промежуток между 1209 и 1237 гг. Поскольку летописи молчат о каких-либо военных действиях по этому поводу, делаем вывод, что это произошло мирным способом, путем брака Ярослава Всеволодовича с рязанской княжной в 1218 г., в результате чего тот получил в приданое эти земли. Важен и другой вывод: в результате последующих событий начала XIV в. к Москве была присоединена не вся Коломна, а только та ее половина, что еще оставалась за рязанскими князьями.

Центром первой коломенской половины, обозначаемой в духовных грамотах Ивана Калиты как «Похрянский уезд», являлось, без сомнения, «село на Северьсце в Похрянъском оуезде».

История вхождения в Московское княжество второй коломенской половины хранит не меньше загадок.

Выше уже обращалось внимание на указание Никоновской летописи о почетном плене в Москве рязанского князя Константина и намерении Даниила Московского, укрепившись с ним крестным целованием, отпустить его обратно в Рязань, а также на свидетельство рязанских рукописей, что Константин был «с Москвы отпущен паки на Рязань на его княжение». А. Г. Кузьмин полагал, что, возможно, в них неправильно был понят текст, говоривший только о намерении отпустить рязанского князя, и при этом отмечал несомненную связь их чтений с текстом Никоновской летописи[418]. Но можно предположить, что в тексте рязанских памятников отразились реальные события.

Рис. 72. А. Солодков. Взятие Коломны в 1237 г.

Это обстоятельство заставляет внимательно проанализировать все известия Никоновской летописи, так или иначе связанные с рассматриваемыми событиями. Разумеется, при этом следует учитывать, что Никоновская летопись имеет довольно позднее происхождение и была составлена в первой половине XVI в., то есть через два с лишним века после событий начала XIV в., что приводит к целому ряду ошибок и неточностей в хронологии и описании событий. Но это же обстоятельство имеет и положительное значение, поскольку с самого начала Никоновская летопись создавалась как общероссийский свод на основе многих, в том числе не сохранившихся до нашего времени источников, включая не только официальную московскую летопись, но и другие местные летописи, содержавшие порой оценки и взгляды, отличные от московских.

Для дальнейшего изложения необходимо обратиться к генеалогии рязанских князей.

Значительная их часть погибла во время Батыева нашествия. В живых остались только сын Ингваря Игоревича Ингварь Ингваревич (это произошло благодаря случайности — перед приходом татар он был послан за помощью в Чернигов) и его брат Олег, взятый в плен и которого, согласно преданию, пощадили ради редкой его красоты. Вернувшись в Рязань вскоре после ухода татар, Ингварь Ингваревич занялся делами восстановления княжества. О времени его кончины известий до нас не дошло. А. В. Экземплярский полагал, что он умер около 1252 г., не оставив потомства[419].

Именно в этом году из плена вернулся его брат Олег Ингваревич, который прокняжил на рязанском столе лишь шесть лет и скончался в марте 1258 г., оставив единственного сына Романа. Из событий его княжения летописцы передают лишь один эпизод. В 1270 г. хану Менгу-Тимуру донесли, что князь Роман произносит хулу на него и недавно принятую в Орде исламскую веру. Рязанского князя вызвали в Орду и требовали принять ислам. Тот категорически отказался и после мучений был убит.

Трое сыновей Романа Ольговича: Федор, Ярослав и Константин — занимали последовательно великокняжеский рязанский стол. Из них Федор сел в Рязани, Ярослав — в Пронске. Относительно княжеского стола, выделенного Константину, летописных указаний нет, но, судя по тому, что он был захвачен в Коломне, можно думать, что в удел ему был предназначен именно этот город.

Старший из братьев, Федор Романович, скончался бездетным зимой 1294 г., и великокняжеский рязанский стол перешел к Ярославу Романовичу Пронскому. Он умер в 1299 г., и великим рязанским князем стал младший из братьев Константин.

Очевидно, именно этим обстоятельством и решил воспользоваться Даниил Московский, попытавшийся прибрать к своим рукам вторую часть Коломны. В 1301 г. он предпринимает поход против Константина. Подробности становятся известны из «Записок» Екатерины II, использовавшей недошедший, более полный вариант Никоновской летописи: «Того же лета татары начали собиратися около Рязани, князь же Константин Романович Рязанский не чинил им препятствия, но делал пособие. Услыша сие, князь Даниил Александрович Московский собрал войски и пошел осенью на землю Рязанскую, и была битва у самого града Переславля-Рязанского, и князь Даниил Московский одоле татар и людей рязанских и с ними бывших бояр избил, и самого князя Константина Романовича Рязанского ят и приведе с собою к Москве, и держа его у себя в чести всякой, хотя его отпустити в отчину его княжение Рязанское»[420].

Поскольку в битве на стороне последнего сражались татары, полагают, что между московским и рязанским князьями уже давно шли какие-то разногласия и Константин, ожидая нападения, пригласил в качестве союзников татар. Однако он проиграл битву «некоею хитростью» и изменой своих бояр.

После взятия Коломны рязанский князь Константин Романович оказался в плену у Даниила Московского, который имел на него далеко идущие планы, почему и содержал пленника в почете. Но московскому князю не удалось исполнить своих намерений — он скончался 4 марта 1303 г. Наследник Даниила Юрий, видимо, не отступался от замысла отца, но это у него не получилось, и под 6813 (1305) г. Никоновская летопись сообщает, что «того же лета, въ Филипово говение, князь велики Юрьи Даниловичь повеле у себя на Москве великого князя Рязанского Констянтина Романовичя убити». Московский летописный свод конца XV в. помещает это известие под 6814 г., а Симеоновская летопись — под 6815 г.[421] Правильную датировку дает более ранняя московская летопись.

Детали сообщает более подробный, но не дошедший до нас вариант Никоновской летописи, использованный Екатериной II: «В 1305 году, в Филиппово говение бысть князю Юрию Московскому извет на князя Константина Романовича Рязанского, его же поимал на бою хитростию князь Даниил Александрович Московский, яко пересылается с татары и оных хощет навести на области московские, и разгневася зело на князя рязанского, в имании уже четыре года седящего, повеле у себя на Москве князя Константина Романовича Рязанского казнить»[422].

Рис. 73. Убийство Юрием Московским князя Константина Рязанского. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Известно, что у Константина был единственный сын Василий. Вполне понятно, что он прилагал немало усилий для освобождения отца и закрепления за собой его владений. В этом контексте и следует рассматривать приводившееся выше свидетельство о его переговорах с ярым противником Москвы тверским князем Михаилом. К сожалению, из дошедших до нас общерусских летописей неясно — добился ли он каких-либо результатов.

Подробности находим у Екатерины II. Сразу после известия о гибели Константина Рязанского она сообщает: «Братия же князя Юрия Московского — князи: Александр и Борис Даниловичи, находя казнь единокровного им князя рязанского сурову, пришед к брату, говорили ему, что он неприличное и ужас наводящее дело затеял, и бысть речи многи и ссора велия между братий; князь Юрий же разгневался сильно на братий своих, и они, опасаясь гнева его, отъехали от него с Москвы к управу и помощь противу князя князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому.

Услыша князь Василий Константинович Рязанский убиение отца своего на Москве, печалися зело и посла ко князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому с жалобою и просить управы на князя Юрия Московского. Князь великий Михаил обещал князю рязанскому управу и помощь противу князя московского, но отлагал оные, дондеже возвратится из Новаграда. Князь Василий же Рязанский между тем сам поехал в Орду к хану Тохте домогаться войск татарских и получил обещание о присылке оных»[423].

Под 6816 (1308) г. Никоновская летопись помещает следующие известия: «Того же лета убиен бысть во Орде князь Василей Констянтиновичь Рязанский. Того же лета татарове Рязань воеваша. Того же лета князь велики Михайло Ярославичь… ходи вдругие къ Москве ратью всею силою, и бысть бой у Москвы, на паметь святаго апостола Тита, и много зла сотвори и, града не взявъ, отъиде»[424].

Следует указать на хронологическую ошибку в датировке этих известий летописью. В. А. Кучкин, привлекая для анализа широко известную запись в псковском Апостоле 1307 г. с цитатой из «Слова о полку Игореве», установил, что указанный бой произошел 25 августа 1307 г.[425]

Детали вновь находим у Екатерины II под 1307 г.: «Того же лета князь великий Михаил Ярославичь Владимирский и Тверской из Твери с войском пошел в другие на князя Юрия Даниловича Московского ратию со всею силою, и пришел под самой град Москву в 25 день августа на память святого апостала Тита, и бысть бой у Москвы и разорение великое области Московской, но, града не взя, князь великий Михаил отъиде.

Того же лета на осень послано бысть от хана Тохты по домогательству князя Василья Рязанского татарское войско под начальством Тарирова на низовские месте, принадлежащие князю Юрию Московскому и князей с ним в союзе родства или дружбы находящихся; самого же князя Василья Константиновича Рязанского хан оставил у себя.

Князь Юрий Данилович Московский с своей стороны посылал к хану дары и жалобы на князя великого и на рязанские князи, говоря, что они подданных разоряют и приводят в несостояние платить положенные подати. Хан же, быв убежден представлениями и подарками князя Юрия, обещал учинить рассмотрение»[426].

Рис. 74. Убийство татарских послов. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Под следующим 1308 г. императрица завершает рассказ о Василии Рязанском: «Того же лета убиен бысть во Орде князь Василий Константинович Рязанский, и посланы были татарове собрать дань сполна за прошедшие годы с Рязани, а где собрать не могли, поступали военною рукою»[427].

Остается загадкой, почему другие русские летописи, сообщающие об убийстве Константина, ничего не говорят о гибели его сына. Молчит об этом и московское летописание, хотя следствием гибели Василия, за отсутствием у того мужского потомства, должно было явиться окончательное присоединение Коломны к Москве.

В этой связи внимание привлекает известный рассказ о событиях в Твери, разыгравшихся после восстания тверичей против татар в 1327 г., содержащийся во многих летописных сводах. Вкратце он сводится к тому, что хан Узбек, узнав о гибели Щелкана, «разгореся яростию велиею зело» и послал на Русь за Иваном Калитой, который с татарской ратью разорил Тверское княжество. Московский князь постарался извлечь из представившейся возможности максимальную выгоду. Разгром Твери, о котором там помнили долгие десятилетия, окончательно похоронил надежды тверских князей на общерусскую гегемонию. Пострадали и союзники Твери. Под этой датой многие летописи сообщают о гибели от татар рязанского князя Ивана Ярославича. По мнению А. Г. Кузьмина, он выступал в поддержку восстания в Твери и, как следствие этого, погиб от рук татар[428].

Самым же любопытным является известие, разрывающее рассказ о событиях 1327 г. в Никоновской летописи, согласно которому «того же лета во Орде убиенъ бысть князь Василей Рязанский повелениемъ царя Азбяка»[429]. Это свидетельство имеется еще только в рязанских рукописях и, по мнению А. Г. Кузьмина, так же как и сообщение о смерти Василия Константиновича Рязанского, восходит к рязанским записям, сделанным, возможно, в каком-то синодике[430]. Встает вопрос: кем являлся князь Василий Рязанский сообщения 1327 г.? А. В. Экземплярский, отмечая лишь сам факт, даже не пытался выяснить его[431].

Рис. 75. Щелкановщина. Восстание в Твери 1327 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Генеалогия рязанских князей известна не слишком полно. Тем не менее стоит отметить одно наблюдение: только один из рязанских князей этого времени носил имя Василий (если не считать князя Василия Ярославича Муромского, скончавшегося в 1345 г.[432]). Им был упоминавшийся выше князь Василий Константинович. Следовательно, его необходимо отождествить с князем Василием Рязанским, известие о гибели которого в 1327 г. приводит Никоновская летопись. Если это так, закономерным представляется вопрос: когда же погиб этот князь — в 1307 или 1327 г.?

В Никоновской летописи сообщение 1307 г. носит очень глухой характер, в то время как известие 1327 г. сообщает подробность, которую летописец не мог выдумать, что Василий был убит по прямому указанию хана Узбека. Обращает внимание и то, что, если исключить ошибки в хронологии, Никоновская летопись помещает известие о гибели князя Василия Константиновича на следующий год после смерти его отца в московском плену. Очевидно, это неслучайно. Составитель Никоновской летописи, живший в XVI в. и сводивший воедино разнообразные источники через много десятилетий после событий начала XIV в., в ходе своей работы встал перед серьезной проблемой. Из синодиков и родословцев он, вероятно, знал, что единственный сын Константина Рязанского, погибшего в московском плену, скончался насильственной смертью в Орде. Пытаясь датировать этот факт при почти полном отсутствии летописных известий о Рязани в других летописях, он поступил весьма просто — поместив сообщение о гибели Василия на следующий год после кончины его отца и приурочив его к известию об очередном набеге татар на Рязань. Факт гибели князя Василия Рязанского в Орде по приказу хана Узбека он поместил, как и положено под 1327 г., не отождествив его, однако, с князем Василием Константиновичем. Таким образом, в летописи появились два рязанских князя, носивших одно и то же имя.

Исходя из всего сказанного, представляется следующая картина развития событий, последовавших после московско-рязанского столкновения рубежа XIV в. Даниил Московский, захватив в плен рязанского князя Константина, несомненно, имел на него далеко идущие виды, пытась округлить границы своего княжества. Политику отца попытался продолжить в этом направлении и его сын Юрий Данилович. Но это ему не удалось. Сын Константина Рязанского Василий сумел заручиться поддержкой Тверского княжества. Воевать на два фронта — против Рязани и могущественной Твери — у московских князей не было сил и возможностей. К этому же добавились и разногласия внутри самого Московского княжеского дома. Именно под этим углом следует рассматривать известие московского летописного свода конца XV в. под 1306 г. об отъезде в Тверь из Москвы двух младших братьев Юрия — Александра и Бориса Даниловичей[433]. Обозленный Юрий в отместку приказал убить пленника. Тщательно подготовившись, Михаил Тверской в 1307 г. подошел к Москве, но московским князьям, собравшим рать, удалось отразить нападение. Тверичи ушли восвояси, наделав много зла без всякой для себя пользы. Можно думать, что Москва, готовясь к схватке с Тверью и союзной ей Рязанью, не ждала этого безучастно, а попыталась нейтрализовать последнюю. Разыграв татарскую карту, она натравила отдельные отряды татар напасть на рязанские пределы.

Как бы то ни было, хотя Москва де-факто владела Коломной, юридически данная ситуация не была урегулирована. Василий Константинович формально продолжал числиться владельцем половины Коломны. В будущем это грозило конфликтом.

Это подтверждается сообщением Первой новгородской летописи под 1320 г. (единственной из всех летописей): «Ходи князь Юрьи ратью на Рязань на князя Ивана Рязаньского, и докончаша мир»[434]. Речь в данном случае идет о двоюродном брате Василия Константиновича — Иване Ярославиче Пронском[435].

Тверские события 1327 г. дали Ивану Калите тот, пожалуй, единственный шанс, когда с врагами можно было расправиться быстро руками татар. В итоге оба рязанских князя: Василий Константинович и Иван Ярославич — погибли, а на рязанском столе оказался московский ставленник Иван Иванович Коротопол, все оставшееся время княжения Ивана Калиты не выходивший из-под «руки» Москвы. После разгрома Твери хан Узбек щедро отблагодарил московского князя и из Орды Иван Калита возвратился с титулом великого князя владимирского. Кроме этого Иван Данилович получил, вероятно, и формально остававшуюся за Рязанью вторую половину Коломны. Косвенное подтверждение тому находим в той же Никоновской летописи: «Того же лета поидоша во Орду князь велики Иван Даниловичь Московьский… Царь же Азбяк прият их с честию всех, и даде великое княжение Володимерское князю Ивану Даниловичю… и иныя княжениа даде ему к Москве»[436].

Спустя несколько лет Иван Калита составляет свою духовную грамоту, в которой в виде анахронизма все еще упоминается вторая коломенская половина в качестве «Похряньского оуезда».

Завершая рассмотрение данной проблемы, остается сказать несколько слов о происхождении деления Коломны на две части, хотя это и не входит в хронологические рамки нашей работы. Судя по всему, оно восходит к середине XII в., когда первую половину коломенских земель в качестве приданого получил князь Глеб Ростиславич Рязанский, женившийся на дочери Ростислава Юрьевича, старшего сына Юрия Долгорукого (княжил примерно с 1155 г., умер в 1178 г.). Она лежала по левому берегу Москвы-реки, начиная с устья реки Нерской вплоть до Оки. Вторая половина, центром которой являлся Свирилеск («село на Северьсце в Похряньском оуезде» завещаний Ивана Калиты), стала рязанской в третьей четверти XII в. (незадолго до 1180 г.), когда сын Глеба Ростиславича Рязанского Роман стал зятем великого князя черниговского Святослава Всеволодовича. В следующем поколении она достается владимирским князьям, когда князь Ярослав Всеволодович женился на Феодосии, дочери Игоря Глебовича Рязанского.

В данном случае наше внимание привлекает своеобразный «круговорот» земель, полученных князьями в качестве приданого. Доставшиеся князьям таким образом владения не становились их родовой собственностью, а постоянно переходили от одного княжеского дома в другой. Во многом это было вызвано тем, что широкая полоса земель Москворецко-Окского междуречья являлась своеобразной малоосвоенной буферной зоной между Черниговским, выделившимся из него Рязанским, и Владимиро-Суздальским княжествами. До середины XII в. эти пограничные районы не входили в орбиту феодальной государственности и начали осваиваться князьями только со второй половины указанного столетия.