Историография вопроса. «Свой дядя Василий» завещания Семена Гордого. Первый брак Ивана Калиты и его последствия для Можайска. Окончательное вхождение можайских земель в Московское княжество.
В своем завещании Иван Калита, перечисляя владения, отдававшиеся в уделы сыновьям, первым называет Можайск. Этот город, лежащий в верховьях Москвы-реки, закреплялся за старшим из них — Семеном Гордым.
Когда Можайск стал собственностью московских князей? Историки традиционно считали, что Можайское княжество было присоединено к Москве в результате военного похода князя Юрия Даниловича Московского весной 1303 г. Эта точка зрения основана на свидетельстве ряда русских летописей. К примеру, Воскресенская летопись под этой датой сообщает: «Тое же весны князь Юрьи Даниловичь со братьею своею ходи к Можайску, и Можаескъ взя, а князя Святослава изнима и приведе его на Москву»[484]. О присоединении города к Москве в данном летописном известии ничего не говорится, но, поскольку в завещаниях Ивана Калиты он упомянут среди московских владений, делается, казалось бы вполне логичный вывод, что данное приобретение было связано с указанным походом Юрия. Что касается следующего по времени летописного упоминания Можайска («Того же лета приходи рать литовскаа къ Можайску, и пожгоша посадъ, а города не взяша»), то оно относится лишь к 1341 г.[485], то есть времени после смерти Ивана Калиты.
Но позднее это утверждение, долгое время не вызывавшее сомнений, было подвергнуто весьма обоснованной критике, что в свою очередь заставило усомниться в его правомерности. Дело заключается в том, что весна 1303 г. стала очень сложным временем для Московского княжества. В начале марта скончался князь Даниил Александрович Московский, так и не завершив спора с великим владимирским князем Андреем Александровичем Городецким по поводу дальнейшей судьбы Переславского княжества. Ситуация была настолько накалена, что переславцы, опасаясь претензий на свой город со стороны других князей, даже не отпустили старшего сына князя Юрия на похороны отца[486]. И вдруг, в самый, казалось бы, критический момент, всего через несколько недель после кончины Даниила, Юрий с братьями почему-то устремляет свой взор на запад, чтобы присоединить к своим владениям довольно значительное Можайское княжество, входившее в состав огромной Смоленской земли. Выбрать более неудачного времени просто было нельзя.
Рассмотрение данной ситуации и ряда предшествующих событий заставили А. А. Горского выдвинуть версию, что Можайск стал московским владением уже до 1303 г., а в этом году имела место лишь попытка смоленских князей, решивших воспользоваться трудным положением московских соседей, возвратить себе Можайск. Но реакция москвичей оказалась быстрой и решительной, и статус-кво на западных границах Московского княжества был восстановлен.
Чтобы разобраться в этой сложной и запутанной проблеме, А. А. Горский предложил обратиться к событиям последних двух десятилетий XIII в. В 80-е годы этого столетия на Руси развернулась борьба между двумя группировками князей: Дмитрием Александровичем Переславским, Даниилом Александровичем Московским и Михаилом Ярославичем Тверским, с одной стороны, и Федором Ростиславичем, князем Ярославским и Смоленским, вместе с Андреем Александровичем Городецким, будущим великим князем Владимирским, с другой стороны. Эта борьба была порождена ордынским фактором. Коалиция московского, тверского и переславского князей ориентировалась на Ногая, правителя западной части улуса Джучи, тогда как их противники стояли за хана Волжской Орды Тохту.
В 1293 г. князю Андрею Александровичу Городецкому удалось получить у хана Тохты сильную ордынскую рать во главе с братом хана Дюденем, которая направилась на владения «проногайской» коалиции князей. Удар ордынцев был страшен, и еще долго на Руси вспоминали «Дюденеву рать». При этом земли союзников ордынцев — Федора Ростиславича и Андрея Александровича — не подвергались разорению. Летописец подробно перечисляет города, взятые ордынцами. В их числе названа Москва, а вслед за ней и Можайск[487].
Но если этот город, как обычно считается, входил в состав Смоленской земли, верховным сюзереном которой являлся князь Федор Ростиславич, возникает парадокс — именно он «навел» ордынцев на город, находившийся на подвластной ему территории. Сопоставление этих фактов привело А. А. Горского к мысли, что Можайск еще до 1293 г. вошел в состав Московского княжества.
На взгляд историка, после нашествия Дюденя Федор Ростиславич сумел возвратить себе Можайск. Вскоре в Смоленской земле разворачивается борьба между Федором Ростиславичем, являвшимся великим князем смоленским, и его племянником Александром Глебовичем. В 1297 г. последнему удается взять «лестью» Смоленск. На следующий год Федор Ростиславич, собрав многочисленную рать, подошел к городу, осадил его, делал приступы, но в итоге был отбит. Последовавшая в 1299 г. смерть Федора Ростиславича окончательно закрепила Смоленск за его племянником. Во время этой борьбы Александр Глебович несомненно нуждался в союзниках. Одним из них стал московский князь Даниил Александрович, еще живо помнивший ордынский набег. Вероятно, именно тогда в качестве платы за союз ему был возвращен Можайск. После же смерти Даниила смоленский князь, по мнению А. А. Горского, не считал себя связанным более никакими обязательствами и постарался отобрать Можайск. Но эта попытка окончилась неудачей[488].
Рис. 87. Смерть и погребение Даниила Московского. Миниатюры Лицевого летописного свода XVI в.
Выясняя вопрос о времени присоединения Можайска к Московскому княжеству, необходимо обратить внимание на то, как этот город упоминается в завещаниях московских князей XIV в. В своей первой духовной грамоте Иван Калита, перечисляя выделенные Семену земли, говорит только о Можайске. Во второй духовной грамоте он упоминает уже «Можаеск со всими волостьми». Духовная грамота Семена Гордого называет Можайск «с волостьми и с селы и з бортью». Иван Красный в своем завещании говорит о Можайске «со всеми волостми, и с селы, и з бортью, и с тамгою, и со всеми пошлинами». Но только в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского встречаем развернутую характеристику этих владений. Своему сыну Андрею он отдавал «Можаеск со всеми волостми, и с тамгою, и с мыты, и з бортью, и с селы, и со всеми пошлинами, и с отъездными волостми. А волости Можаиские: Исмея, Числов, Боянь, Берестов, Поротва, Колоча, Тушков, Вышнее, Глиньское, Пневичи с Загорьем, Болонеск. А Коржань да Моишин холм придал есмь к Можаиску. А се волости отъездные: Верея, Рудь, Гордошевичи, Гремичи, Заберега, Сушов, да село Репиньское, да Ивановъское Васильевича в Гремичах»[489].
Карта 13. Можайское княжество XIII–XIV вв.
Отмеченные выше разночтения, причем, как видим, довольно существенные, обычно трактуются исследователями в смысле уточнения и развития формуляра духовных грамот московских князей. Однако московские князья слишком хорошо знали свои владения и поэтому только лишь развитием формуляра грамот нельзя объяснить изменение формулировок относительно Можайска. Речь должна идти о том, что за их изменением в сторону расширения стояло реальное увеличение объема владельческих прав московских князей в этом городе и его округе.
За исключением столкновения 1303 г. летописцы молчат о московско-смоленских спорах за Можайск. Отсюда вполне вероятно, что московские князья присоединили Можайск не военным, а мирным путем. Скорее всего, это произошло путем династических браков, как это было в случае с Коломной и Звенигородом. При этом процесс присоединения этих городов был не одномоментным, а занял достаточно длительный промежуток времени. Очевидно, такой же процесс постепенного вхождения в состав Московского княжества, отразившийся в княжеских завещаниях, был характерен и в случае с Можайском.
Обратимся к духовной грамоте 1353 г. старшего сына Ивана Калиты Семена Гордого, которому по отцовскому завещанию достался Можайск. Умирая без мужского потомства, он оставлял свою жену на попечение братьев: «Даю ряд своей княгине. Велел есмь у нее быти своему дяде Василью. А по бозе приказываю своей братье, князю Ивану и князю Андрею, свою княгиню, и своего [дядю], и свои бояре»[490]. На месте лакуны в грамоте, обозначенной в цитате скобками, следует читать «дядю», а не «сына», как полагали многие историки[491].
Исследователи давно пытались выяснить, кто скрывается под определением «свой дядя Василий» завещания Семена Гордого. Его двойное упоминание в тексте, выделение впереди всех бояр говорит, что это был весьма значительный человек своего времени, а для великого князя представлялось чрезвычайно важным назвать его в своей духовной грамоте. Н. М. Карамзин полагал, что речь шла о князе Василии Михайловиче Кашинском, дяде третьей жены Семена Гордого[492]. (Такого же мнения придерживался и М. Н. Тихомиров.)[493] Впрочем, позднее эта версия была отброшена. Л. В. Черепнин считал, что его следует соотнести с московским тысяцким Василием Васильевичем Вельяминовым, находившимся в близком родстве с московским княжеским домом[494]. Но и эта версия должна быть исключена. В. В. Вельяминов, действительно, породнился с московскими князьями, но уже много позже кончины Семена Гордого. Он женил своего старшего сына Микулу на княжне Марии Дмитриевне Суздальской, а в 1366 г., вероятно, не без его помощи и посредничества, был заключен брак между великим князем Дмитрием (будущим Донским) и ее родной сестрой княжной Евдокией Суздальской.
В. А. Кучкин, посвятивший данному вопросу специальную статью, обратил внимание на одну жалованную грамоту Дмитрия Донского некоему новоторжцу Евсевию, где великий князь называет В. В. Вельяминова «своим дядей»[495]. По мнению историка, термин «дядя» употреблен здесь не в привычном для нас значении «брат отца или матери», а в другом — в смысле «кормилец, воспитатель, наставник, дядька». В. В. Вельяминов при Дмитрии Донском занимал должность московского тысяцкого, а одной из основных обязанностей тысяцких являлось как раз воспитание княжеских детей. Как известно, после смерти отца Дмитрий ребенком остался на попечении московских бояр. Поэтому, согласно гипотезе В. А. Кучкина, совершенно понятным становится, почему Дмитрий именует в грамоте В. В. Вельяминова «своим дядей», то есть дядькой, воспитателем.
В XIV в. должность московских тысяцких являлась наследственной в роду Вельяминовых. Во время младенчества Семена Гордого московским тысяцким был их родоначальник Протасий-Вельямин. Затем на этом посту его сменил сын Василий Протасьевич, который, по мысли В. А. Кучкина, был воспитателем, дядькой малолетних детей Семена Гордого. Его, несомненно, и надо видеть в «своем дяде» завещания 1353 г. Семена, тем более, что в тексте близкого по времени договора сыновей Ивана Калиты Василий Вельяминов упоминается в соответствии со своим высоким статусом впереди всех бояр и окольничих[496].
Однако и это предположение следует отбросить. Даже если принять идею В. А. Кучкина о тождестве «дяди» и «дядьки», именование Семеном Гордым Василия Протасьевича «своим дядей» подразумевает, что именно он был его воспитателем. Но это невозможно хронологически. К тому же служба В. П. Вельяминова «дядькой» у детей Семена Гордого на момент составления последним своего завещания оказывается весьма проблематичной. Известно, что княжичи переходили под мужское воспитание, выйдя из-под опеки «мамок». У московского князя от последнего, третьего по счету брака с Марией Александровной Тверской, заключенного в 1347 г., было четверо сыновей. Летопись умалчивает о смерти двух старших, хотя за шесть недель до кончины самого Семена говорит о смерти его младших сыновей. Это не позволяет делать вывод, что они были еще живы к моменту кончины их отца, ибо летописец, сообщая о смерти младших, очевидно, подразумевал, что старшие по времени рождения уже скончались. Даже если и предположить, что они были живы к 1353 г., что кажется очень сомнительным, то их возможный возраст (пять и три с небольшим года соответственно) не позволяет говорить, что они уже вышли из рук «мамок» и перешли под начало «дяди».
Еще одно возражение является более серьезным. В. К. Гарданов (1908–1989), изучавший бытование термина «дядька» в Древней Руси, нигде не сталкивался со случаем, когда значение «кормилец, воспитатель» выражалось бы словом «дядя», а не «дядька»[497]. Сознание русских людей Среднековья всегда четко разграничивало эти два, внешне похожих слова. Эта разница ощущалась и гораздо позднее. В XVII в. известного боярина Б. И. Морозова, воспитателя царя Алексея Михайловича, источники всегда именуют царским «дядькой», но отнюдь не «дядей». Это отразилось и в художественной литературе. А. С. Пушкин, тонко чувствовавший все оттенки родного языка, никогда не мог допустить, чтобы Гринев из «Капитанской дочки» называл своего воспитателя Савельича «дядей».
У нас практически не остается сомнений, что термин «дядя» никогда не применялся в средневековой Руси в значении «кормилец, воспитатель». Чтобы окончательно в этом убедиться, необходимо выяснить, в каком же значении употребил это слово Дмитрий Донской в своей грамоте по отношению к Василию Васильевичу Вельяминову.
Рис. 88. Смерть последнего московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Из истории науки можно привести немало примеров, когда исследователь, выдвинув первоначально правильную версию, затем начинает в ней сомневаться, ищет новое объяснение, которое в итоге приводит к неверным выводам. Так произошло и с В. А. Кучкиным. Известно, что вторую жену великого князя Ивана Красного (мать Дмитрия Донского) звали Александрой, в монашестве Марией. В 1974 г. В. А. Кучкин выдвинул осторожное предположение, что она была дочерью московского тысяцкого Василия Протасьевича. При этом он ссылался как раз на ту же самую жалованную грамоту Дмитрия Донского, где тот называет Василия Васильевича Вельяминова «своим дядей»[498]. В итоге получается следующая схема родства Вельяминовых с московскими князьями:
Позднее исследователь отказался от своей догадки. Поводом к этому, вероятно, послужил тот факт, что в начале XV в. сын Дмитрия Донского женился на Евфросинье Полиевктовне, внучке Василия Васильевича Вельяминова:
Предположить, что Александра была сестрой Василия Васильевича Вельяминова, невозможно, так как в этом случае оказывается, что князь Петр Дмитриевич и Евфросинья Вельяминова еще до замужества являлись родственниками в шестой степени родства, а такие союзы по церковным правилам считались недопустимыми. Церковь разрешала браки только после седьмой степени родства, о чем напоминает известная поговорка о дальних родичах: «седьмая вода на киселе».
Но историк не учел одного обстоятельства. Словом «дядя» в средневековой Руси называли не только родного дядю, но и двоюродного. Таким образом, если предположить, что Александра была внучкой родоначальника Вельяминовых Протасия не от Василия Васильевича, а от другого сына Протасия, то Евфросинья и Петр оказываются родственниками в восьмой степени, что делало их брак возможным, а Василий Васильевич Вельяминов был двоюродным дядей Дмитрия Донского. Остается найти в источниках лишь упоминание еще об одном сыне Протасия.
Позднейшая родословная Вельяминовых, составленная много позже времени лиц, живших в XIV в., знает у московского тысяцкого Протасия всего одного сына Василия, также тысяцкого. Но это отнюдь не означает того, что у Протасия не могло быть других сыновей. Просматривая родословцы старомосковских боярских родов и сравнивая между собой различные их редакции, можно привести немало случаев, когда в них отсекались боковые ветви рода, члены которых к моменту составления родословцев успели «захудать». Это делалось в первую очередь из-за боязни осложнений во время местнических споров.
Изучая летописные сообщения эпохи Ивана Калиты, находим в Московском летописном своде конца XV в. сообщение, что в 1330 г. московский князь, будучи в Новгороде, направил своего посла Луку Протасьева в Псков к бежавшему туда князю Александру Михайловичу Тверскому с предложением поехать в Орду. Если судить по важности и деликатности порученного дела, это был очень влиятельный человек своего времени, несомненно — боярин[499]. Таковых у Ивана Калиты было сравнительно немного, многих из которых знаем по упоминаниям в источниках. Но только один из них звался Протасием. Им был первый московский тысяцкий. Очевидно, что Лука Протасьевич был его сыном и в свою очередь имел дочь Александру, вышедшую замуж в 1345 г. за Ивана Красного, в его бытность еще удельным звенигородским князем. В итоге схема родства Вельяминовых и московских князей выстраивается следующим образом:
Лука Протасьевич стал родоначальником рода Протасовых, и память об этом у его потомков сохранялась очень долго, на протяжении нескольких столетий. Но, связанные впоследствии с уделами, Протасовы очень быстро деградировали в служебном отношении и вышли из среды московского боярства.
Ища ответ на вопрос, кем приходился «дядя Василий» Семену Гордому, необходимо с учетом сказанного возвратиться к традиционному пониманию этого слова в значении «брат отца или матери» и искать его среди указанных родственников. У Ивана Калиты Ростовский соборный синодик знает брата Василия[500], но, судя по всему, он умер в детстве.
Матерью Семена Гордого была первая супруга Ивана Калиты Елена. Кроме имени и даты смерти, летописи никаких сведений о ней не дают, умалчивая о происхождении, родственных связях, времени брака с московским князем. Можно лишь предположить, что загадочный «дядя Василий» мог быть ее братом.
Прежде всего следует ответить на вопрос, имел ли «дядя Василий» княжеский титул. На основании того, что он упомянут в завещании Семена Гордого без титула, В. А. Кучкин отвергает саму эту возможность. Но по источникам XIV в. хорошо прослеживается бытовавшая тогда практика, когда князья, переходя на службу в Москву, утрачивали княжеский титул. Знаменитый воевода эпохи Дмитрия Донского Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, обессмертивший имя на Куликовом поле, выехав служить в Москву, утерял здесь свое княжеское звание. И только с начала XV в. складывается ситуация, когда потомки Рюрика и Гедимина, оказываясь на московской службе, сохраняют княжеский титул.
Если «дядя Василий» занимал в Москве высокое положение, он, очевидно, должен был упоминаться в летописях. Под 1326 г. Московский летописный свод конца XV в. дает следующее известие: «Того же лета приходиша из Литвы послы в Новъгород, братъ великого князя Гедимана Воинии, полотьскыи князь, и князь Василеи местныи князь, и Феодоръ Святославичь, и докончаша миръ с новогородцы и с немци»[501]. В приведенном отрывке внимание приковывает определение Василия — «местный князь». По отношению к чему он местный? К Новгороду или Москве, где создавалась летопись?
Необходимо посмотреть и другие летописные своды, где помещено данное известие. Более ранние Первая и Четвертая Новгородские летописи и производная от них Летопись Авраамки дают иную титулатуру этого князя — «Василей Меньскый», в то время как Первая Софийская и Воскресенская летописи употребляют выражение «местный»[502].
Самым простым решением этих разночтений был бы вывод, что позднейшие летописцы при компиляции более ранних сводов допустили ошибку и чтение «меньский» превратилось в «местный». Но можно предположить и иное: «меньский» князь Василей, приезжавший из Литвы в Новгород, для московских летописцев почему-то был достаточно знакомой фигурой и они знали его как «местного», то есть близкого по своим отношениям к Москве. Не вдаваясь здесь в анализ этого известия и отметив лишь сам факт его существования, попытаемся выяснить отчество этого князя.
Под следующим 1327 г. Никоновская летопись, как и прочие русские летописные своды, помещает рассказ о восстании тверичей против ордынцев и о том, что по велению хана Узбека Иван Калита с многочисленной ратью отправился наказывать непокорную Тверь. Назвав воевод, шедших с Иваном Калитой, летописец продолжает: «пять темниковъ великыхъ, и князь Александръ Васильевичь Суздальский, и инде пишетъ и съ нимъ дядя его Василей Александровичь»[503]. А. В. Экземплярский, обратив внимание на это сообщение, задает недоуменный вопрос: «Чей его? Если Калиты, то Василий Александрович, сын Невского, умер еще в 1271 г., если же Александра Васильевича Суздальского, то у него не находим такого дяди»[504]. Данная ремарка о «дяде Василии Александровиче» уникальна и более не встречается ни в одной другой известной нам летописи.
Рис. 89. Федорчукова рать 1327 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Никоновская летопись, содержащая данное известие, является продуктом сведения воедино целого комплекса разнообразных летописных сводов. Можно предположить, что выражение «инде пишет» является глухой ссылкой на не дошедшую до нас московскую летопись, а само это сообщение восходит к московскому летописному своду 1340 г., существование которого было обосновано в литературе. В качестве гипотезы следует полагать, что Иван Калита, собираясь походом на Тверь, взял с собой и своего наследника Семена, которому исполнилось уже 10 лет, и его дядю, своего шурина Василия Александровича. Подобный обычай приучения молодых княжичей к ратному делу прослеживается по источникам этого времени. Рассказ об этом, вероятно, и содержался в московском летописном своде 1340 г. Позднее, при переработке летописного материала составителем Никоновского свода упоминание Семена Гордого было снято (возможно, из-за незначительности его роли, а возможно, из-за дефектов рукописи образовалась лакуна), но фрагмент о «дяде Василии Александровиче» остался.
Необходимо также выяснить: из какого княжеского рода происходил Василий Александрович. Упоминание в летописном известии 1326 г. князя Федора Святославича, приехавшего в Новгород вместе с «меньским-местным» князем Василием, позволяет сделать предположение, что речь в данном случае идет об одном из представителей смоленского княжеского дома. Только один из смоленских князей того времени имел указанные имя и отчество. Речь идет о князе Василии Александровиче, сыне упомянутого выше Александра Глебовича. Его хорошо знают русские летописи. Однако под 1314 г. Никоновская летопись помещает известие о его смерти[505], вследствие чего он никак не мог действовать в 1326 г. Так ли это было на самом деле?
Через три года после кончины Семена Гордого, а именно под 1356 г., та же Никоновская летопись поместила следующее известие: «Тое же осени воевалъ Олгердъ Гедимановичь Брянескъ и Смоленескъ, и у князя Василиа Смоленьскаго полонилъ сына». Затем князь Василий ездил в Орду, где добыл себе ярлык на Брянск. Вернувшись туда, он вскоре умер[506]. Считается, что, согласно имеющимся в нашем распоряжении родословцам, его звали Василием Ивановичем и он являлся сыном Ивана Большого, внуком Александра и правнуком Глеба Ростиславича[507], и таким образом не имел ничего общего с нашим Василием Александровичем. Однако при тщательном сопоставлении источников между собой выясняется обратное. Родословцы, составлявшиеся много позже жизни указанных лиц, содержат здесь ошибку и дают лишнее колено, превращая Василия из сына Александра Глебовича в его внука. На это обратил внимание уже С. М. Соловьев, когда, анализируя летописную статью 1356 г., задал вопрос: «Кто был этот Василий? По родословным он мог быть сыном Ивана Александровича Смоленского, братом Святослава; у этого Василия означен сын Иван. Но он мог быть также и Василием Александровичем», являвшимся «сыном Александра Глебовича Смоленского»[508]. Но С. М. Соловьев, допустив эту возможность, не стал ее в дальнейшем рассматривать.
Рис. 90. Смерть Василия Александровича Брянского. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Эту загадку попытался распутать П. В. Голубовский (1857–1907). Он обратил внимание на то, что в Новгородской первой летописи под 1397 г. имеется известие: «…прииха князь Василии Иванович Смоленскый в Новъгород, и прияша его»[509]. Но как мог этот князь активно действовать через 49 лет после своей смерти — задал вопрос историк. Однако, предположив вслед за С. М. Соловьевым возможность того, что под князем Василием в известии 1356 г. следует видеть Василия Александровича, он так и не смог решить данный вопрос[510].
Рис. 91. Голубовский П. В.
Разумеется, можно было бы считать, что у отца Василия — князя Александра Глебовича — мог быть еще один сын Василий (подобное явление, когда двух и более детей в одной семье называли одинаковыми именами, было известно на Руси), но прямое указание той же Никоновской летописи, что у Александра Глебовича имелось только двое сыновей: Василий и Иван[511], заставляет отвергнуть эту возможность. Прямое указание, что в 1356 г. в Брянске действовал именно Василий Александрович, дают «Записки» Екатерины II[512].
В этой связи возникает необходимость проанализировать все летописные известия, так или иначе связанные с этим князем. Их рассмотрение представляется целесообразным начать с общей характеристики внутриполитической ситуации в Смоленской земле, начиная с конца XIII в.
У смоленского князя Ростислава, жившего в середине XIII в., было три сына: Глеб, Михаил и Федор. После смерти отца они разделили княжество. По отрывочным свидетельствам летописей и косвенным указаниям источников имеется возможность установить, как это произошло. Младшему из братьев, Федору, не повезло с самого начала: родичи «изообедеша его, и даша ему град Можаеск един». Впрочем, колесо фортуны повернулось к нему другой стороной. Женившись на дочери последнего ярославского князя, он путем брака приобрел земли в Ярославле[513]. Среднему брату, Михаилу, достались Вязьма и Дорогобуж. Судить об этом можно по летописному указанию 1300 г., когда его сын Андрей Михайлович, названный князем вяземским, приходит и снимает осаду с Дорогобужа, осажденного двоюродным братом последнего Александром Глебовичем[514]. Что касается старшего брата, Глеба, он стал великим князем смоленским, а также ему достался Брянск. Судить об этом можно на основании того, что его сыновья Роман, Святослав и представители следующего поколения: Василий, Дмитрий, Глеб — упоминаются источниками в качестве брянских князей[515].
После кончины Глеба Ростиславича в 1277 г. смоленский великокняжеский стол перешел к его брату Михаилу. Но тот умер в 1279 г., и по старому родовому обычаю великим князем смоленским становится младший из братьев, Федор. Но при этом, получив верховную власть в Смоленске, он не оставил своих ярославских владений.
В Смоленске Федор Ростиславич мог появляться лишь наездами и поэтому назначил сюда своим наместником одного из племянников — князя Андрея Михайловича Вяземского, который упоминается в этом качестве под 1284 г.[516] Но с подобным положением не могли смириться его старшие племянники — сыновья князя Глеба Ростиславича. При этом они опирались на то обстоятельство, что Федор Ростиславич являлся их младшим дядей и к тому времени имел свой удел в совершенно другом княжестве. Нараставшая вражда не замедлила превратиться в открытое столкновение. Под 1285 г. Лаврентьевская летопись сообщает, что один из них, Роман Брянский, приходил ратью к Смоленску, пожег пригороды, но самого города не взял и «отъиде всвояси»[517]. В этих условиях Федору Ростиславичу не оставалось ничего иного, как пойти на известные уступки племянникам. Роман Брянский стал его наместником в Смоленске[518], а двум его братьям Александру и Святославу Глебовичам в качестве компенсации был, вероятно, тогда же придан Можайский удел. Судить о последнем можно по упоминанию в Можайске в начале XIV в. сына первого из них — Василия Александровича и его дяди Святослава Глебовича.
Но эти уступки лишь на время успокоили сыновей Глеба. Старший из них, Александр, по-прежнему считал себя главным претендентом на смоленский великокняжеский стол. Другой, Святослав Глебович, активно искал сближения с противниками Федора Ростиславича на политической сцене Северо-Восточной Руси. В этом смысле показателен летописный рассказ о событиях, связанных с «Дюденевой ратью». Где в этот сложный момент борьбы коалиций русских князей находились старшие племянники Федора Ростиславича? Роман Глебович, являвшийся к тому времени смоленским наместником Федора, был на стороне последнего. Летопись прямо говорит, что он был отправлен союзником Федора — князем Андреем Александровичем Городецким с новгородцами в 1294 г. к «Свейскому городу», поставленному шведами в Карельской земле[519]. Что делал в это время Александр Глебович, неизвестно. Что касается Святослава, то он находился в стане противников своего дяди.
Потерпевший поражение в междоусобной борьбе великий князь Дмитрий Александрович Переславский вынужден был укрыться в Твери у князя Михаила Ярославича Тверского и оттуда послал просить мира у своих противников тверского владыку и некоего князя Святослава[520]. А. В. Экземплярский, пытаясь определить, кем был этот Святослав, считал возможным осторожно предположить, что им мог быть предшественник князя Михаила Тверского на тверском великокняжеском столе Святослав Ярославич: «Упоминаемый здесь Святослав не есть ли Ярославич? Так княжение его было, можно сказать, бесцветно, то возможно предположение, что он был или болезненным человеком, или чересчур скромным, почему и уступил еще при жизни великокняжеский тверской стол малолетнему брату своему Михаилу»[521]. Но это предположение невозможно по двум причинам. Хотя летопись и не сохранила известия о смерти Святослава Ярославича, нельзя говорить о том, что он был жив к моменту «Дюденевой рати»: предыдущий раз он упоминается летописцем за десять с лишним лет до разыгравшихся событий. По мнению В. С. Борзаковского (1834–1914), Святослав скончался между 1282 и 1286 гг.[522] Даже если предположить, что Святослав был жив, он обязательно должен был постричься в монахи, чтобы более не претендовать на великокняжеский тверской стол. Но в этом случае его бы упомянули под монашеским именем. Таким образом, речь в данном случае может идти только о князе Святославе Глебовиче из смоленской княжеской линии[523].
В данной ситуации становится вполне понятным, почему князь Федор Ростиславич «навел» ордынцев на Можайск — город, принадлежавший его противникам: Александру и Святославу Глебовичам. Брянских владений этих князей он не тронул, ибо при этом могли пострадать земли его союзника князя Романа Глебовича.
Через несколько лет, в 1297 г., Александру Глебовичу удалось «лестью» взять Смоленск. На следующий год Федор Ростиславич безуспешно попытался вернуть город, но вынужден был возвратиться обратно в Ярославль, «града не взяв»[524]. Разумеется, Александр Глебович не мог не понимать, что за первой неудачной попыткой возвращения Смоленска последует новая. В этих условиях он должен был искать союзников, в первую очередь тех, кто хорошо помнил ужасы «Дюденевой рати». Им был князь Даниил Александрович Московский. Поэтому, говоря о дате перехода Можайска под власть Москвы, следует в определенной степени согласиться с А. А. Горским, связавшим это событие с перипетиями внутренней борьбы русских князей между собой.
Весьма обоснованным представляется, что союз с Москвой Александр Глебович постарался скрепить брачными узами, выдав свою дочь Елену за сына Даниила — Ивана Калиту. Подобно тому, как мы видели на примере Коломны и Звенигорода, в качестве приданого Иван Калита вместе с рукой невесты должен был получить и определенные владения в Можайске. Они были крайне незначительными. Если судить по первой духовной грамоте Ивана Калиты, речь должна идти только о самом Можайске, точнее части доходов, собиравшихся с него. Остальные можайские владения по-прежнему оставались в руках смоленских князей.
Но использовать этот союз на практике Александру Глебовичу не пришлось. Последовавшая в 1299 г. смерть Федора Ростиславича окончательно закрепила Смоленск за его племянником[525]. Определяя дату брака Ивана Калиты временем около 1298 г., необходимо считаться с тем, что он мог быть заключен не ранее 1297 г., когда женился его старший брат Юрий[526]. Поскольку старший из сыновей Ивана Калиты — Семен Гордый родился через полтора десятилетия после заключения брачного союза, очевидно, первыми детьми в нем были дочери, а не сыновья.
В самом начале XIV в. ситуация в Северо-Восточной Руси резко меняется. Прежний московско-тверской союз сменился взаимным недоверием и враждой из-за непрекращавшегося спора по поводу судьбы Переславского княжества. Этой ситуацией попытался воспользоваться князь Святослав Глебович, о протверской ориентации которого говорилось выше, и ликвидировать владения москвичей в Можайске. Можно только гадать — действовал ли он на собственный страх и риск или же с молчаливого согласия Михаила Тверского, решившего подобным образом прощупать силы Москвы. Быстрота, с которой был восстановлен прежний статус-кво на западных рубежах Московского княжества, объяснялась не столько оперативной реакцией Юрия и его братьев, сколько тем, что в походе Даниловичей участвовал и другой совладелец Можайска — шурин Ивана Калиты князь Василий Александрович, которому соответствующая часть можайских владений досталась, вероятно, после того, как его отец Александр Глебович стал великим смоленским князем. Указание на это видим в рассказе Московского летописного свода конца XV в.: «Тое ж весны князь Юрьи Даниловичь з братиею своею ходи ко Можаиску, и можаиски князь, а князь Святославль изнима и приведе его на Москву»[527]. Составители более поздних Воскресенской и Симеоновской летописей не смогли выяснить, кто скрывался под определением можайского князя, и под их пером выражение «и можаиски князь» трансформировалось в более понятное, но не имеющее ничего общего с действительностью: «и Можаеск взял»[528]. Очевидно, именно это обстоятельство стало решающим для историков, в чьем представлении приобретение Можайска Москвой связалось с событиями 1303 г. Укажем, что Московский летописный свод конца XV в., опубликованный лишь в середине ХХ в., им был не известен.
Рис. 92. Женитьба Юрия Даниловича. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI в.
А. А. Горский, противореча сам себе (Можайск в 1303 г. уже являлся собственностью москвичей и брать его им не было нужды), попытался доказать, что чтение «и можаиски князь» является индивидуальной ошибкой Московского свода конца XV в., тогда как во всех летописях, содержащих известие о походе Юрия 1303 г., в том числе тех, которые имеют общие протографы с Московским сводом — кроме Воскресенской, это — Ермолинская и Типографская летописи, говорится: «и Можаеск взял»[529].
Не отрицая наличия общего протографа указанных летописей, следует обратить внимание на то, что летописи создавались в разных местах. Понятно, что их составители предпочитали более полно излагать события близких им регионов. Так, по предположению Б. М. Клосса, Ермолинская летопись была составлена при дворе великой княгини Марии Ярославны, переехавшей после 1462 г. жить в Ростов. Отсюда он отмечает внимание составителя летописи именно к Ростову и событиям на землях, входивших в Ростовскую епархию. Это происходило за счет того, что он сокращал известия о событиях в других районах Руси. В то же время общий протограф более полно отразился именно в Московском своде, который больше внимания уделяет именно московским событиям[530]. Типографская летопись также представляет ростовское летописание XV в.[531] Отсюда вполне понятно, почему именно в Московском своде конца XV в. видим уникальное чтение «и можаиски князь».
Проследим дальнейшую судьбу князя Василия Александровича. Выше уже говорилось, что владения шурина Ивана Калиты не ограничивались только землями в Можайске. Он имел владения и в Брянском княжестве. К сожалению, история Брянска XIV в. вследствие незначительного числа летописных известий изучена крайне недостаточно и требует отдельного специального исследования. Здесь же отметим лишь то, что, судя по тем отрывочным указаниям, что сохранили для нас летописи, Брянск в начале XIV в., подобно Москве и ряду других русских городов, делился на части и находился в совместном владении трех князей: Романа и Святослава Глебовичей и их племянника Василия Александровича.
Из имеющихся летописных рассказов о Брянске самым подробным является тот, в котором рисуется картина бурных событий в городе в 1309–1310 гг. Сообщается о жалобе брянчан князю Святославу Глебовичу на притеснения со стороны Василия и попытке его отца Александра Глебовича к примирению сторон. Но она оказалась неудачной, следствием чего стало изгнание князем Святославом племянника из Брянска. Василий отправился в Орду с жалобой на дядю, нашел там полное понимание и в следующем году подошел к городу с сильной ордынской ратью.
Предотвратить столкновение попытался митрополит Петр. В Брянске он был встречен князем Святославом Глебовичем с «многой честью», а на предложение иерарха: «поделися, сыну, с Васильем княжением, или отступися ему, а сам поиди прочь и не биися», тот отвечал решительным отказом. Уверенный в своем превосходстве, он задумал дать бой и вышел из города. Но в самый решающий момент сражения брянцы «стяги своя повергоша, а сами побегоша». Святославу отступать было некуда, вместе со своим «двором» он бился до последнего и пал в сече. Василий захватил Брянск, а митрополит, спасаясь от бесчинств ордынцев, затворился в церкви, где его не тронули[532].
Брянские события 1310 г. неоднократно пересказывались и анализировались историками, но без учета всей тогдашней политической обстановки и родственных связей московских князей. Крайне необычный приезд митрополита в Брянск, чтобы примирить двух далеко не самых главных русских князей, становится вполне объяснимым, если учитывать промосковскую ориентацию предстоятеля русской церкви и родство Василия с московским княжеским домом. Отсюда нетрудно понять и то, почему глава церкви занял позицию поддержки Василия и счел необходимым самому лично приехать в Брянск, чтобы поддержать последнего.
Под тем же 1310 г. Никоновская летопись сообщает, что «того же лета князь Василей Бряньский ходи с татары к Карачеву, и уби князя Святослава Мстиславичя Карачевскаго»[533]. К сожалению, внутриполитическая жизнь мелких русских княжеств в этот период остается для нас во многом неясной из-за скудости источников. Можно лишь предположить, что данное событие было каким-то образом связано с расширением московских владений в Звенигороде, о чем говорилось выше, и шурин Ивана Калиты играл в этом далеко не последнюю роль.
Рис. 93. Изгнание князем Святославом Глебовичем своего племянника Василия из Брянска. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Под 1313 г. Никоновская летопись сообщает о смерти князя Александра Глебовича и о том, что после него остались сыновья Василий и Иван[534]. А на следующий 1314 г. она же говорит очень глухо (без точной даты и указания обстоятельств) о кончине князя Василия Александровича[535]. Известие это очень редкое — московское летописание, которое должно было отметить факт смерти шурина Ивана Калиты, его не знает. Встречается оно лишь в Рогожском летописце и Тверском сборнике[536], откуда перешло в Никоновский свод, или, иными словами, восходит к первоначальному тверскому источнику. Основываясь на ряде доводов, которые будут приведены ниже, считаем его позднейшим домыслом, не имеющим ничего общего с действительностью.
Для этого следует обратиться к дальнейшим событиям. XIV в. стал временем широкой территориальной экспансии Литовского государства на западнорусские земли. Первыми с ней столкнулись волынские князья Андрей и Лев Юрьевичи, правнуки Даниила Галицкого. 9 августа 1316 г. они заключили с Тевтонским орденом договор о взаимной помощи против татар и других язычников, под которыми подразумевалась Литва, остававшаяся вплоть до последней четверти XIV в. последним языческим государством в Европе. Но договор не защитил братьев. В 1321 г. во время похода Гедимина на Волынь был убит князь Андрей, княживший во Владимире-Волынском, а в 1322 г. Гедимин разбил луцкого князя Льва, погибшего на поле битвы. О смерти обоих князей становится известным из письма 21 мая 1323 г. их дяди по материнской линии польского короля Владислава Локетка римскому папе. Польский король неслучайно информировал Рим, поскольку полагал, что «с гибелью двух последних русских князей из рода схизматиков» их земли, соседствующие с его владениями, теперь могут захватить татары.
Рис. 94. Гедимин на памятнике «1000-летие России» в Новгороде
Следующим шагом Гедимина стал захват Киева. Рассказ о нем имеется во многих западнорусских и литовских летописях, а его содержание можно свести к следующему. После захвата Галицко-Волынской земли новой целью Гедимин наметил Киев, где тогда княжил некий князь Станислав. Узнав о походе Гедимина, он соединил свои силы с войсками князей Олега Переяславского, Романа Брянского, Льва Луцкого. Их рати встретили Гедимина на реке Ирпени близ Киева. В бою Олег Переяславский и Лев Луцкий были убиты, а князь Станислав с Романом «в мале дружине… утекли» до Брянска. Гедимин осадил Киев, и после осады киевляне, не видя ни откуда помощи, вынуждены были сдаться победителю, который посадил здесь своего наместника. Киевского князя Станислава приютил у себя князь Иван Рязанский, выдавший за него дочь Ольгу, и после его кончины Станислав был великим рязанским князем[537]. В большинстве летописей этот рассказ дается без хронологической привязки, в других же приурочен к самому началу 20-х годов XIV в. В частности, «Хроника литовская и жмойтская» помещает рассказ о захвате Гедимином Киева под 1322 г.[538]
Те же события описал и польский историк XVI в. Матвей Стрыйковский. По сравнению с летописным изложением в его рассказ добавлены новые подробности: при сдаче Киева Гедимину во главе городской депутации находился митрополит; в числе киевских пригородов, подчинившихся литовскому князю, значился и Брянск[539].
Рис. 95. Гедимин вступает в Киев. Художник XIX в.
Детальное рассмотрение всей истории наступления Литвы на Южную Русь увело бы нас далеко в сторону. Здесь коснемся только вопросов, которые позволяют проследить дальнейшую судьбу князя Василия Александровича.
Историками киевские события оценивались по-разному. Причиной этого является то, что история Киева в первое столетие после Батыева нашествия крайне скупо освещена источниками. Исследователи середины XIX в. рассматривали рассказ о захвате Киева Гедимином как позднейший вымысел или как соединение воедино нескольких разновременных событий. В частности, указывались, на их взгляд, явные несообразности. По материалам русских летописей митрополиты покинули Киев и перешли в Северо-Восточную Русь еще на рубеже XIV в.[540] Брянск никогда не являлся киевским пригородом и, по свидетельству тех же русских источников, был присоединен к Литве только в конце 1350-х годов[541]. Отмечалось, что Гедимин не мог овладеть Киевом, ибо под 1331 г. русская летопись упоминает в Киеве не литовского наместника, а особого князя Федора[542], что переход бывшей столицы Древнерусского государства под власть Литвы следует определять временем сразу после разгрома татар в битве при Синих водах в 1362 г. Наконец, указывалось, что среди рязанских князей ни один не носил имени Станислав. К тому же его имя, крайне не характерное для русских князей (в Древней Руси известен только один Станислав — сын Владимира Святого), рассматривалось как показатель его вымышленности[543].
На протяжении последующих десятилетий исследователи накапливали все новые и новые знания об этих событиях, в результате чего современные историки склонны считать, хотя и с оговорками, что рассказы М. Стрыйковского и западнорусских летописей в целом верно отражают основной ход событий. Что касается даты взятия Киева Гедимином, то Н. П. Дашкевич (1852–1908) сомневался в ней, расценивая летописный рассказ как «сплав достоверных известий о четырех или трех разновременных движениях литовских князей с целью захвата южнорусской территории». По его мнению, завоевание Киевского княжества «не могло произойти в 1320–1321 гг., но легко могло свершиться после 1332 г.»[544]. Столетием позже Ф. М. Шабульдо (1941–2012) пересмотрел эту точку зрения, отнеся взятие Киева к 1324 г.[545]
Рис. 96. Дашкевич Н. П.
Рис. 97. Шабульдо Ф. М.
Очевидно, правы те исследователи, которые относят киевские события к первой половине 20-х годов XIV в. Слишком быстрое расширение пределов Великого княжества Литовского неизбежно должно было привести к его столкновению с Ордой. И оно не замедлило произойти. Под 1324 г. Никоновская летопись сообщает: «Того же лета царя Азбяк посылал князей Литвы воевати; и много зла сотвориша Литве, и со многим полоном приидоша во Орду»[546].
Но ни Гедимин, ни хан Узбек не были заинтересованы в продолжении боевых действий. Первого тревожила неурегулированность отношений с Тевтонским орденом, второго беспокоила разгоравшаяся война с государством ильханов в Иране. Уже осенью 1324 г. в Вильно послы Узбека ведут переговоры. О их содержании мы не знаем, но, вероятно, они завершились определенным компромиссом[547]. Он заключался в том, что на первых порах Гедимин оставил править в Киеве русских князей, посаженных «из его руки».
И западнорусские летописи, где рассказывается о киевских событиях, и хроника М. Стрыйковского являются продуктом XVI в. — эпохи, отстоящей почти на два столетия от описываемых событий. Несомненно, что их составители использовали в своей работе более ранние, не дошедшие до нас материалы. Перед историком встает задача попытаться отыскать их следы или части, чтобы уточнить и перепроверить детали интересующего нас рассказа. Именно в этом направлении пошел С. М. Соловьев. В своей фундаментальной «Истории» он описывает киевские события аналогично летописному рассказу, за единственным исключением: на помощь Станиславу Киевскому из Брянска пришел не Роман, а князья Святослав и Василий Брянские. К сожалению, источник, из которого почерпнул эти данные С. М. Соловьев, им прямо не назван. По косвенным указаниям историка можно думать, что они взяты из так называемой Киево-Печерской рукописи XVI в., в отыскании следов которой мы затрудняемся[548].
Рис. 98. Соловьев С. М.
Противоречит ли это свидетельство, приведенное С. М. Соловьевым, рассказу летописей и хроники М. Стрыйковского, что на помощь Киеву выступил Роман Брянский? Думается, нет. Кому принадлежал смоленский великокняжеский стол после смерти в 1313 г. князя Александра Глебовича Смоленского? По старому родовому обычаю, великим смоленским князем должен был стать единственный остававшийся в живых его брат — князь Роман Глебович Брянский. Именно он и направил на помощь киевскому князю своих племянников Василия Александровича и Федора Святославича. (Источник, использованный С. М. Соловьевым, называет последнего Святославом. Но здесь явная ошибка. Святослав Глебович, как мы видели ранее, погиб в 1310 г. от руки Василия Александровича, и речь в рассказе о киевских событиях должна идти о его сыне Федоре Святославиче, унаследовавшем владения своего отца.)
Чтобы разобраться в том, почему именно смоленские князья в лице Романа Брянского пришли на помощь киевскому князю, необходимо бросить хотя бы беглый взгляд на ситуацию, в которой оказался Киев после Батыева нашествия. Сразу после него бывшая столица Древней Руси находилась в сфере интересов черниговского князя Михаила Всеволодовича. Густынская летопись прямо называет под 1245 г. Михаила князем черниговским и киевским[549]. Не затрагивая здесь проблемы сочетания в Киеве интересов князей Чернигова и Северо-Восточной Руси, о которой позднее будет сказано особо, укажем, что и в дальнейшем Киевская земля входила в поле влияния князей черниговского дома. В частности, в синодиках черниговских князей упоминается среди прочих и «князь Иоанн-Владимир Иоаннович Киевский», живший в XIII в.[550]
Во второй половине указанного столетия Черниговская земля переживает эпоху упадка и дробится на множество уделов. Из-за постоянных набегов татар Чернигов приходит в запустение, и центр политической жизни Черниговского княжества перемещается в Брянск, куда была перенесена и епископская кафедра. Позднее Брянск достается смоленским князьям, и вместе с этим городом они, вероятно, получают в наследство от своих предшественников и определенные интересы в Киеве. Наша гипотеза в этом отношении подтверждается и рассказом об активных действиях брянского князя Романа в защиту Киева.
Чрезвычайно быстрые успехи Гедимина объяснялись особенностями литовской политики. Львиную долю Великого княжества Литовского занимали обширные земли Древней Руси. Это привело к серьезным демографическим изменениям. Если при возникновении Литовского государства этнические литовцы составляли около 70 % населения, то с приобретением новых русских территорий эта доля снизилась до 50 %, а затем и до 30 %. В этой ситуации власти Литвы предпочитали на вновь присоединенных территориях удерживать прежние права, обычаи, веру. При этом к делам управления допускались и русские князья, но вместо их прежних уделов им старались давать земли вдали от границ.
Историки сравнительно давно пытались выяснить происхождение киевского князя Федора, упоминаемого в летописном известии 1331 г. Одни исследователи принимали его за одного из черниговских Ольговичей[551]. Другие полагали, что им был принявший православие с именем Федора князь Ольгимунт Гольшанский, представитель побочной ветви великокняжеской литовской династии (но из Киево-Печерского помянника выясняется, что в крещении его звали Михаилом, а в иноках — Евфимием)[552]. Третьи предпочитали думать, что он являлся братом Гедимина. Эта точка зрения основана на опубликованных в 1916 г. записях, произведенных в канцелярии митрополита Феогноста во время пребывания его на Волыни в сентябре 1330 — первой половине 1331 г. и касающихся главным образом имущества незадолго перед тем умершего литовского митрополита Феофила. Они дошли в сборнике XVI в., где, между прочим, значится: «Дал Федор, брат Гедимина серебряных кавкиев два; от Александра князя — серебряный кавкий»[553]. Хотя здесь и упомянут Федор, он прямо не назван киевским князем, что делает проблематичным его отождествление с князем Федором Киевским. Между тем еще Н. П. Дашкевичем была высказана мысль, что киевским князем, упомянутым в 1331 г., был не кто иной, как князь Федор Святославич (сын Святослава Глебовича), значащийся в посольстве Гедимина в Новгород в 1326 г.[554] Это подтверждают и «Записки» Екатерины II, прямо указывающие, что в составе указанного посольства был «Федор Святославич Минский, потом Киевский»[555].
В том же посольстве видим и «меньского — местного» князя Василия. Выше говорилось, какое активное участие в киевских событиях принимали брянские князья, имевшие в этом районе свои интересы. Гедимин, закрепляя свое влияние в Киеве и идя на определенный компромисс с Ордой, постарался привлечь их на свою сторону, чтобы гарантировать дальнейшее их невмешательство в киевские дела. После захвата Киева Василий и Федор, вероятно, перешли на литовскую службу. Федор стал княжить в Киеве, а Василий — в Минске. При этом, учитывая их связи со смоленскими князьями, а также свойство с московским княжеским домом (в дальнейшем будет показано, что вдова Святослава Анна вышла замуж за брата Ивана Калиты Афанасия), Гедимин рассчитывал с их помощью разыграть смоленскую и, возможно, московскую «карты».
В этой связи встает вопрос: почему именно Василий стал в определенной мере заложником Литвы, а не его младший брат Иван? Очевидно, такова была сложившаяся практика литовцев. Что-то подобное можно наблюдать в их действиях в конце XIV в. В 1386 г. против Литвы выступил князь Святослав Иванович Смоленский вместе с сыновьями Глебом и Юрием. В сражении Святослав был убит, а его сыновья попали в плен. Старший, Глеб, был отведен в Литву, а с младшего, Юрия, взяли большой окуп и посадили князем в Смоленске «из своей руки»[556]. Несомненно, что подобная практика была довольно действенным оружием литовцев: младший по родовому счету князь, получивший благодаря им стол, должен был проявлять больше осмотрительности и лояльности, зная, что права на его княжение в любую минуту мог оспорить его старший брат. И действительно, время княжения в Смоленске младшего брата Василия — Ивана Александровича характеризуется началом упадка Смоленской земли, завершившегося к XV в. полным ее вхождением в состав Литовского государства.
Претендовавшие на общерусскую гегемонию московские и тверские князья также внимательно следили за развитием событий в этом регионе и предпринимали шаги для закрепления своего влияния в нем. Важную роль в этом играли династические браки московских и тверских князей с княжнами смоленско-брянского дома. Семен Гордый в 1345 г. женился на Евпраксии, дочери князя Федора Святославича; его брат Иван Красный взял в жены Федосью, дочь князя Дмитрия Романовича Брянского, князь Василий Михайлович Кашинский женился на Елене, дочери князя Ивана Александровича[557].
Именно последним браком, заключенным в 1329/30 г., объясняется, каким образом в Никоновскую летопись попало не отвечающее действительности глухое известие о смерти князя Василия Александровича в 1314 г. Выше уже говорилось, что это сообщение попало в нее из тверского источника. Судьба тверского летописания в XIV в. была сложной: после разгрома Твери в 1327 г. оно прервалось и возобновилось только во второй половине столетия. При этом перед тверским летописцем встала сложная задача восстановить пропущенные годы «задним числом», используя различные доступные ему материалы. Он знал, что у князя Александра Глебовича Смоленского имелось двое сыновей, и, чтобы объяснить, почему Василий Кашинский женился на дочери младшего из них, Ивана, должен был выяснить судьбу старшего, Василия. Она была не известна, а зная, что Иван Александрович был ко времени брака его дочери уже великим смоленским князем, решил, что его старший брат Василий к тому времени уже скончался. Пытаясь определить дату его смерти, летописец поместил глухое, без всяких подробностей, известие о ней под 1314 г. — следующим годом после смерти его отца князя Александра Глебовича. К слову сказать, подобный прием указания дат кончины не был чем-то оригинальным в практике русских книжников. В предыдущей главе мы видели, как составитель Никоновской летописи поспешил «похоронить» рязанского князя Константина в 1306 г., хотя тот скончался двумя десятилетиями позже — в 1327 г. В более массовых размерах это можно наблюдать при изучении составленного в конце XVII в. так называемого «Шереметевского списка» бояр и других думных людей. Для него были взяты сведения разрядных книг. За год смерти того или иного лица его составитель принимал год, следующий за последним упоминанием о его службе в разрядах. При этом совершенно игнорировался тот факт, что тот или иной человек мог прожить после этого еще несколько лет[558].
Посвятив столь много места разбору ошибки летописца при описании биографии князя Василия Александровича, необходимо обратиться к его дальнейшей судьбе и тесно связанной с ней истории можайских земель. К сожалению, наши сведения носят отрывочный характер. Тот факт, что земли Василия Александровича лежали между московскими и литовскими владениями, приводил к тому, что ему приходилось служить «на две стороны». В 1327 г., как уже отмечалось выше, он участвует в походе Ивана Калиты на Тверь, а следующее летописное известие о нем приходится лишь на 1356 г.
Некоторую косвенную информацию об этом промежутке можно извлечь из духовных грамот московских князей, анализируя упоминания в них о Можайске.
Выше уже отмечалось, что Иван Калита в своей первой духовной грамоте говорит просто о Можайске, а во второй называет «Можаеск со всими волостьми». Это показывает, что в начале XIV в. московским князьям принадлежал далеко не весь Можайский удел. Судя по всему, они распоряжались только частью городских доходов Можайска. Есть основания полагать, что «ответственным» за их сбор являлся младший брат Ивана Калиты — Афанасий Данилович. Во всяком случае, В. Н. Татищев в известии 1322 г. называет его можайским князем: «Того ж лета преставися князь Афонасей Данилович можайский в Великом Новеграде»[559]. Остальными можайскими землями владели князь Василий Александрович и его дядя князь Святослав Глебович.
Разницу формулировок относительно Можайска в завещаниях Ивана Калиты можно объяснить тем, что первая духовная грамота московского князя была составлена еще при жизни его первой жены Елены (сестры князя Василия Александровича), а вторая уже после ее кончины. Подробнее об это будет рассмотрено позднее, при описании событий, связанных со вторым браком московского князя, в главе о Владимирском великом княжении.
Для нас важно то, что в соответствии с тогдашними обычаями владения Елены в Можайске после ее кончины должны были окончательно перейти в московский княжеский дом (в браке с Иваном Калитой она имела детей).
За этой ситуацией внимательно следили литовские князья. При жизни Ивана Калиты ссориться с великим князем, за которым стояла могущественная Орда, не входило в их интересы. Но практически сразу после смерти Ивана Калиты, осенью 1341 г. сын Гедимина Ольгерд попытался восстановить прежний статус-кво. Никоновская летопись помещает пространное описание этих событий: «Тое же осени, на Покров Пречистыа Богородицы, прииде Олгерд, князь велики Литовский, со многою ратью ко граду Можайску, и волости и села плени, и посад пожже; и под градом стоя и града не взем возвратился во свояси»[560].
И хотя эта попытка окончилась для Ольгерда безуспешно, через несколько лет, в конце 40-х годов XIV в., он постарался ее повторить. Под 1348 г. летопись помещает известие, что Ольгерд послал в Орду своего брата Кориада просить помощи в предполагаемом походе против Семена Гордого. Узнав об этих происках, московский князь отправил к хану своих послов — Федора Глебовича, Аминя и Федора Шубачеева с жалобой на Ольгерда, что тот опустошил «улус его — вотчину князя великого». В итоге хан не только отказался дать помощь Ольгерду, но и выдал литовских послов москвичам и они были приведены в Москву ханским послом Тотуем[561]. Ольгерд был вынужден смириться и в следующем году прислал к Семену Гордому просить мира и отпустить обратно литовцев[562].
Правда, это было, скорее, лишь временное перемирие. Под 1352 г. Рогожский летописец сообщает, что Семен Гордый «собра воя многы и поиде ратию к Смоленьску в силе тяжце и велице, а с ним братиа его князь Иван да князь Андреи и вси князи с ними. И дошедше Вышегорода на Поротве, тоу оусретоша его послове от князя литовьскаго Олгорда с многыми дары о миру, князь же велики Семен Иванович, не оставя Олгордова слова, мир взял, а послы отпустил с миром»[563].
Для нас представляется любопытным изложение летописцем последующих действий московского князя. Из его рассказа выясняется, что они на этом не прекратились — Семен Гордый «сам подвижеся еще к Оугре, хотя ити к Смоленьску. И ту приехаша к нему послове смоленьскыи и князь великий Семен стоял на Оугре неделю и оттоле свои послы посылал в Смоленск и мир взяша, а сам оувернулъся на Угре и поиде к Москве и рати распустил и разъехашася вси»[564]. Историки, анализируя данный сюжет, выдвигали предположение, что Ольгерд хотел примирить Семена Гордого со смоленским князем, для чего прислал послов просить мира и это предложение было принято московским князем. «Но в таком случае зачем ему было продолжать наступление на Смоленск?» — задавал недоуменный вопрос А. В. Экземплярский[565].
По косвенным свидетельствам источников можно установить причину столь «непонятных» действий московского князя. В это время великим смоленским князем был Иван Александрович, занявший этот стол помимо своего старшего брата Василия. Семен Гордый, вероятно, постарался компенсировать Василию Александровичу эту потерю за счет младшего брата. Разумеется, последний оказывался всецело обязанным Семену Гордому, и, очевидно, именно этим обстоятельством и объясняется тот факт, что в завещании 1353 г. московский князь поручал «быти своему дяде Василью» у своей княгини.
Конечно же, Ольгерд не мог смириться с усилением влияния промосковской партии в Смоленске. Уже после смерти Семена Гордого летописи сообщают под 1356 г., что осенью Ольгерд воевал Брянск и Смоленск, а у князя Василия пленил сына. Василий поехал жаловаться в Орду, вышел оттуда «с пожалованием и сяде на княжении в Брянске». Но здесь он просидел очень короткое время («только семь недель», уточняет Рогожский летописец) и умер. После этого в Брянске возникла замятня, и позднее городом начал владеть Ольгерд[566].
Что касается можайских владений князя Василия Александровича, то они после его смерти, судя по всему, принадлежали его сыну Ивану. Князь Иван Васильевич традиционно поддерживал московскую сторону. В частности, видим его среди участников похода 1375 г. великого князя Дмитрия против Твери на стороне Москвы[567]. Под 1386 г. летопись сообщает, что Литва захватила смоленский город Мстиславль. Смоленский великий князь Святослав Иванович с сыновьями и двоюродным братом Иваном Васильевичем пошел на противника. В сражении смоленские князья потерпели поражение от литовцев. Святослав и Иван были убиты в бою. Старшего сына Святослава, Глеба, увели в качестве заложника в Литву, а младшего, Юрия Святославича, литовцы «посадиша из своей руки» на княжении в Смоленске[568].
Этими событиями было положено начало последнему этапу самостоятельности Смоленского княжества, которому оставалось существовать менее двух десятилетий. Но они же стали и важным этапом в истории Можайска: после гибели князя Ивана Васильевича его владения окончательно переходят в руки московского великого князя Дмитрия Донского, и в своей духовной грамоте 1389 г. тот полностью перечисляет все можайские земли и отдает их в удел своему сыну Андрею.
Нам остается проследить судьбу последней части можайских владений, принадлежавших князю Святославу Глебовичу. Анализируя летописи, Л. Л. Муравьева выяснила, что у Святослава Глебовича была дочь Анна, вышедшая замуж за тверского князя Александра Михайловича. От этого брака происходил князь Лев Александрович, обладавший соответствующей частью можайских земель[569] (из косвенных указаний источников выясняется, что можайский удел Льва Александровича составляли «отъездные» волости с центром в Верее). Анна Святославна родилась от брака Святослава с Анной Васильевной, которая после гибели мужа в 1310 г. вторично вышла замуж за брата Ивана Калиты — Афанасия Даниловича[570].
Под 1369 г. Симеоновская летопись сообщает о смерти князя Льва[571]. Вероятно, детей он не оставил, и на его выморочный удел могли претендовать как Москва, так и Тверь (впрочем, как и Смоленск). Летом следующего года московский великий князь Дмитрий Иванович послал в Тверь своих послов «сложить целование». Началась московско-тверская война. Князь Михаил Тверской, не надеясь на собственные силы, отправился в Литву к Ольгерду. В конце 1370 г. тот выступил на москвичей, имея в союзниках Михаила Александровича Тверского и Святослава Ивановича Смоленского. Объединенные силы антимосковской коалиции подошли к Волоку, но взять его не смогли. Тогда Ольгерд направился к Москве, где затворился великий князь Дмитрий, сжег посады, но город с недавно построенным белокаменным Кремлем оставался неприступен. Узнав о том, что в Перемышле Московском сосредоточил свои силы двоюродный брат Дмитрия князь Владимир Андреевич Серпуховской, на выручку к которому подошли пронские и рязанские полки, литовский князь поспешил отойти обратно и заключил перемирие[572]. Бывший удел князя Льва Александровича, таким образом, оказался потерянным для Твери, Смоленска и Литвы. Он также упоминается в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского.
Рис. 99. Второй поход Ольгерда на Москву. Миниатюры Лицевого летописного свода XVI в.
Тем самым была подведена окончательная черта под последним этапом вхождения Можайска в состав Московского княжества. По длительности этот процесс растянулся на столетие. Начинался новый этап истории этого города, но уже под властью удельных князей из московского княжеского дома.