Территория совместного владения московских князей. Проблема московских «третей» в отечественной историографии. Раздел города между князьями-совладельцами. Раздел между ними ближайшей городской округи. Совместное владение — характерная черта средневековых русских княжеств. О времени зарождения совместного владения в Москве. Судьба московских третей в XIV–XV вв.

Поместив перечисленные Иваном Калитой в его духовных грамотах волости на карту, видим любопытную картину: все они, без исключения, располагались по окраинам княжества. В центре радиусом около 40 км от Московского Кремля они не называют ни одной волости. Подобная картина характерна и при картографировании всех последующих завещаний московских князей — ни одна из их духовных грамот XIV–XVI вв. не фиксирует здесь наличия волостей.

Исследователи пытались объяснить данный парадокс. Так, А. А. Юшко полагала, что Ивану Калите «невозможно было выделить здесь (целиком. — Авт.) волости, принадлежавшие великокняжескому дому, а лишь отдельные села». Поэтому волости в центре Московского княжества не упоминаются его завещанием[302]. Но князья уже в то далекое время прекрасно делили земли. В конце XIV в. Василий I и Владимир Андреевич Серпуховской разделили на трети волость Мушкову гору. Между ними же была поделена Добрятинская борть к югу от Москвы. В это же время известны и примеры размежевания отдельных сел[303].

Между тем, несомненно, что окрестности Москвы явно должны были делиться на мелкие административно-территориальные единицы, аналогично тому, как остальные районы Московского княжества делились на волости. Для выяснения данного вопроса необходимо привлечь писцовые книги 20-х годов XVII в., первое наиболее полное из сохранившихся описаний Московского уезда (более ранние писцовые книги XVI ст. в дошедшей до нас части охватывают менее четверти территории уезда)[304]. Используя их материалы, замечаем, что всю ближайшую подмосковную округу занимали не волости, а станы.

Более того, если очертить на карте территорию московских станов XVII в., за исключением тех, что в более раннее время упоминаются как волости (к примеру, в писцовых книгах XVI в. Шерна, Воря, Корзенева значатся как станы, но в более раннем завещании Ивана IV, равно как и в предшествующих духовных грамотах московских князей, они перечислены как волости[305]), выясняется, что территория московских станов точно совпадает с территорией, на которой завещания Ивана Калиты не знают волостей. Добавим, что и актовые источники XIV–XVI вв. никогда не фиксируют здесь волостей. Именно эта территория городских станов представляла собой первоначальную территорию Московского княжества.

Судя по духовным и договорным грамотам московских князей XIV в., эта территория находилась в их совместном владении. Это подтверждает московско-серпуховский договор 1389 г., предусматривавший здесь совместный сбор ордынской дани: «А коли иму слати свои данщики в город и в станы, а тобе слати свои данщики с моими вместе»[306].

Карта 4. Первоначальная территория Московского княжества и московские станы XVI–XVII вв.

Об этом же говорит и то, что при подробнейшем перечислении сумм ордынского «выхода», приходящегося на удел каждого князя, никогда не определялись его размеры, собиравшиеся с московских станов.

И в судебном отношении данная территория также управлялась совместно потомками Ивана Калиты. В договоре 1390 г. Василия I и Владимира Андреевича Серпуховского читаем: «А городских судов и становых, что к городу тянеть, того ми без твоего наместника не судити, ни тобе без наших наместников не судити»[307].

Поскольку московские станы находились в совместной собственности князей московского княжеского дома, становится понятным, почему они не упоминаются в их завещаниях: они не принадлежали лично одному из князей.

Действительно, в своем завещании Иван Калита писал: «Приказываю сыномъ своимъ очину свою Москву»[308]. Таким образом, стольный город его владений не становился собственностью одного из наследников московского князя, а являлся их общим владением. Подобное положение сохранялось на протяжении достаточно длительного времени. Наряду с великим князем в Москве жили его удельные братья и другие сородичи. Летописи донесли об этом довольно много упоминаний. К примеру, двоюродного брата Дмитрия Донского Владимира Андреевича Серпуховского летопись прямо называет «московским»[309]. О его постоянном жительстве в Москве говорит хотя бы тот факт, что во время размолвки с великим князем Василием I он выехал из Москвы, а не своего стольного Серпухова[310]. Известно, что московская резиденция размещалась «на Трех горах» вблизи принадлежавшего ему села Кудрино[311]. В Москве он скончался и был похоронен, как и практически все князья — потомки Ивана Калиты. В Москве жили и другие удельные князья того времени. Так, второй сын Дмитрия Донского, звенигородский князь Юрий устроил свою свадьбу не в уделе, а «на Москве»[312]. Список подобных примеров можно легко продолжить.

Рис. 47. А. М. Васнецов. Двор удельного князя. 1908

Итак, согласно духовным грамотам Ивана Калиты, на долю каждого из его сыновей приходилась треть столицы. В дальнейшем в княжеских духовных и договорных грамотах неоднократно встречается этот термин («треть Москвы», «московская треть»). Что следует понимать под этим словом?

Вопрос о московских третях относится к числу наиболее неясных и спорных и со времен Н. М. Карамзина вызывал дискуссии среди исследователей. Историограф, обратив внимание на использование в завещаниях Ивана Калиты термина «волость» в широком его понимании («А из городьских волости даю княгине своеи осмничее. А тамгою и иными волостми городьскими поделятся сынове мои…»), склонялся к тому, что под третью следует подразумевать соответствующую часть доходов с Москвы[313].

Рис. 48. Чичерин Б. Н.

С. М. Соловьев поддержал эту точку зрения и, ссылаясь на завещание Ивана III, добавил, что для удобства сбора доходов «князья пользовались доходами, или своими жеребьями, сменяясь по годам», то есть поочередно[314]. Впрочем, скоро эта гипотеза была оспорена Б. Н. Чичериным (1828–1904). Анализируя весь ряд сохранившихся духовных грамот московских князей, он пришел к выводу, что первоначально Москва, действительно, находилась в общем владении князей, а между ними делились только доходы. Но со времени Дмитрия Донского происходит территориальный раздел города — об этом говорят встречающиеся в источниках упоминания нескольких московских наместников[315]. Очевидно, что в сферу юрисдикции каждого из них должна была входить определенная, неподвластная другому наместнику, территория. С этим не согласился В. И. Сергеевич (1832–1910). По его мнению, каждый из князей-совладельцев Москвы назначал своего наместника, но последние решали подведомственные им дела не единолично, в пределах своей части города, а «с единого», проводя общую политику в отношении Москвы, состоявшей в нераздельном заведовании нескольких князей[316].

Рис. 49. Сергеевич В. И.

Однако подобная «коллегиальность» принятия решений вряд ли когда-либо соответствовала тогдашней повседневной практике управления, и поэтому М. Ф. Владимирский-Буданов (1838–1916) склонялся к тому, что трети являлись территориально-административными единицами[317].

Рис. 50. Владимирский-Буданов М. Ф.

Взгляды предшествующих историков, несомненно, учитывал А. Е. Пресняков (1870–1929), считавший, что Москва находилась в нераздельном владении князей-совладельцев, а отношения между ними регулировались специальными договорными грамотами. Отдав Москву в общее владение сыновей, Иван Калита поставил, по мнению историка, заслон тенденции дальнейшего дробления княжества на все более мелкие уделы, что впоследствии привело к упрочению позиций Москвы среди других русских княжеств и тому, что она стала ядром образующегося централизованного государства[318].

Рис. 51. Пресняков А. Е.

Эту мысль развил Л. В. Черепнин (1905–1977). Тот факт, что Москва поступила в общее владение всех наследников Ивана Калиты и только отдельные доходные статьи были поделены между ними, как нельзя лучше соответствовал политике Москвы по отношению к Орде в это время. Гарантами своевременного и полного поступления «выхода» в Орду являлись все сыновья — наследники Ивана Калиты, а не только старший из них. Продемонстрировав перед ханом единство и цельность Московского княжества, Иван Калита в итоге добился закрепления великокняжеского достоинства за своим потомством[319]. Но рассуждать таким образом — означает впадать в широко распространенную ошибку, когда историк, зная дальнейший ход событий, приписывает тому или иному историческому лицу идеи и мысли, которых у него в реальности никогда не было.

Рис. 52. Черепнин Л. В.

М. Н. Тихомиров (1893–1965) подробно проанализировал все известные сведения о третном владении в Москве. Однако четкого ответа на вопрос, чем являлись трети, он так и не дал, предложив компромиссную формулу: с одной стороны, они представляли собой определенную территорию в городе, с другой — право князя-совладельца на доходы, получаемые от тамги, а также, вероятно, и от других пошлин. При этом он указал, что подобная система совладения была характерна не только для Москвы, но и для других русских городов, в частности Рязани[320].

Рис. 53. Тихомиров М. Н.

Г. В. Семенченко (1955–1988) в специальной статье, посвященной этому вопросу, под «третью» понимал «определенную территорию, на которой князь держал своего наместника и взимал налоги с населения», уточнив некоторые положения о их дальнейшей судьбе[321].

В целом, суммируя высказанные в ходе этой полемики точки зрения, все разногласия среди историков по существу проблемы можно свести к одному основному вопросу: являлась ли «треть» соответствующей частью сборов и пошлин с городского населения Москвы или же частью территории города? Этот вопрос может быть окончательно решен только в одном случае: если удастся наметить границы третей и их принадлежность одному из князей-совладельцев Москвы.

Предыдущие исследователи для разрешения этой проблемы привлекали, как правило, только духовные и договорные грамоты московских князей. Но этот источник не дает прямого ответа на поставленный вопрос, а содержащиеся в нем указания можно трактовать в пользу как одной, так и другой точек зрения. Объясняется это тем, что до сих пор не выяснен целый ряд взаимосвязанных вопросов, без решения которых невозможно решение основной проблемы.

Необходимо искать другие источники. Используя ретроспективный метод, следует обратиться к одному очень позднему и достаточно неожиданному памятнику. Речь идет об именной подушной книге 1727 г. генерал-майора Г. П. Чернышова, представляющей собой ревизскую перепись всего московского белого духовенства, в которой подробно перечислены все храмы Москвы[322].

Согласно данной книге, вся Москва, за исключением Кремля, делилась на шесть территориальных единиц — «сороки»: Китайский, Ивановский, Сретенский, Никитский, Пречистенский и Замоскворецкий. Что же обозначал термин «сорок»? Обнаружив, что в каждом из московских сороков насчитывалось от 40 до 60 церквей, И. Е. Забелин, опубликовавший указанный памятник, под этим словом стал понимать группу примерно из 40 храмов, объединенных в церковное благочиние. Возможно, что на это объяснение историка натолкнуло широко известное выражение «сорок сороков», обычно используемое, когда говорят об огромном числе московских храмов.

Рис. 54. Забелин И. Е.

Действительно, по материалам XVIII–XIX вв. сороки известны как церковно-административные единицы, но объяснение происхождения этого термина, предложенное И. Е. Забелиным, было явно неудовлетворительным. Нетрудно подсчитать, что формула «сорок сороков» в общей сложности должна обозначать 1600 храмов. Но такого количества церквей в Москве никогда не существовало. По подсчетам историков и краеведов, в пределах исторического города к 1917 г. насчитывалось чуть более 800 храмов, включая и исчезнувшие, что составляло лишь половину от требуемой цифры. Тогда был найден довольно остроумный выход, когда стали считать по отдельности все престолы храмов, включая и приделы, часовни и т. п. В итоге получилось число даже большее, чем 1600[323].

Однако подобные подсчеты следует признать заведомо некорректными. В Москве никогда не было 40 «сороков» — благочиний. По материалам XVIII в. в городе насчитывалось всего шесть сороков, в XIX в. их было семь, и трудно предположить, что когда-то их было значительно больше. Это несоответствие пытались объяснить тем, что число 40 в христианстве имеет особый смысл: на сороковой день Воскресения Христова произошло его Вознесение, в православной церкви два больших поста по 40 дней — подобно посту Христа в пустыне и т. п. Наконец, хотя в Кремле было много храмов, он не входил ни в один из известных нам сороков и не образовывал самостоятельного сорока. Все это заставляет искать иное объяснение термина «сорок».

Разгадку дают материалы XVII в. Вологодского края. Сохранилась дозорная книга 1617/18 г. города Белоозера, составленная Г. И. Квашниным и подъячим П. Дементьевым. В ней подробно описываются городские укрепления и посад, поделенный на восемь сороков: Егорьевский, Захарьин, Воскресенский, Жуков и Логинов, Белобородов, Андреевский, Петровский, Ивановский и Новиночный. Разумеется, на Белоозере не могло быть такого же количества храмов как в Москве, и поэтому в большинстве здешних сороков располагались одна, редко две церкви, а в некоторых они вообще отсутствовали. Каждый из сороков подразделялся на улицы. С течением времени некоторые из сороков, очевидно, объединялись друг с другом (как Жуков и Логинов), а некоторые исчезали полностью, сливаясь с другими. Существовавший в XVI в. Заболотский сорок, упоминающийся в виде анахронизма в дозорной книге, позднее превратился в Заболотскую улицу в составе Андреевского сорока[324].

Подобную картину дает и переписная книга Вологодского посада 1686/87 г., согласно которой город делился на 14 сороков: Никольский, Васильевский, Богословский, Спасов, Стефановский, Федоровский, Кирилловский, Козленский (Покровский), Власьевский, Зосимовский, Мироносицкий, Дмитреевский, Леонтьевский, Ивановский[325].

Знакомство с этими до последнего времени неопубликованными, а потому остававшимися вне широкого научного оборота источниками заставляет полностью отказаться от объяснения термина «сорок», предложенного И. Е. Забелиным. Любопытно отметить, что во всех трех городах — Москве, Белоозере и Вологде, в описаниях которых встречается данный термин, существовало совместное владение. На Белоозере это были местные князья-совладельцы, а Вологда находилась в совместной юрисдикции Новгорода и Москвы. Можно предположить, что под «сороком» следует понимать исторически сложившуюся внутригородскую территориально-административную единицу типа широко известных концов в Новгороде или сотен в Великом Устюге.

Выдвинув эту гипотезу, обратимся снова к московскому материалу. Сохранился любопытный источник первой половины XV в. — уставная губная Московская запись об уголовном суде и подсудности в городе Москве с округой, регулировавшая вопросы юрисдикции в столице между князьями-совладельцами. Среди историков она более известна как «Запись о душегубстве» (по ее начальным словам). Согласно ей, тогдашний московский посад в судебном отношении делился на пять частей: «А на Москве на посаде (1) лоучится душегубьство за рекою за Москвою, ино к тому и Даниловьское, (2) а будет душегубьство за Яузою, ино к тому Анъдрониев манастырь и городищо, (3) а лучится душегубьство на Великой оулицы оу Николы оу Мокрово, ино к тому от Острого конца и до Варьской оулицы, (4) а лучится душегубьство за Варьскою оулицею, ино к тому и оу Стретеньской оулицы и по Неглимну, (5) а за Неглимною лучится душегубьство, ино к тому и Дорогомилово, все Занеглименье и Семьчинское»[326]. Если вспомнить, что дела по «душегубству» находились исключительно в компетенции князей, то перед нами предстают части московского посада, управлявшиеся самими князьями или их наместниками.

Топография древней Москвы изучена относительно неплохо, и поэтому имеется возможность обозначить на карте указанные районы московского посада XV в. Одновременно нанеся на карту города по материалам XVIII в. сороки, видим, что территориально они совпадают с судебно-административными округами XV в. Исключение составляет лишь Занеглименье, на территории которого позднее находились два сорока: Никитский и Пречистенский. Это можно объяснить тем, что в XV–XVII вв. рост Москвы шел премущественно в западном и северо-западном направлениях.

Карта 5. Московские «сороки»

Тем самым можно сделать вывод, что сороки первоначально представляли собой внутригородские территориально-административные единицы, на которые делились Москва и некоторые другие русские средневековые города. При Петре I, а затем при Екатерине II городское управление и деление городов приобретает совершенно иной характер и значение слова «сорок» забывается, сохраняясь лишь в названии мелкой церковной единицы (церковное деление само по себе всегда архаичнее гражданского) и выражении «сорок сороков» — оно применительно к московским храмам стало означать определение их огромного количества, которое было трудно сосчитать. Первоначальное же значение слова «сорок», учитывая, что на Руси был издавна известен счет сороками шкурок соболей, белок и других мелких пушных зверей, следует соотносить со сбором княжеской дани (выбор этой единицы счета объясняется тем, что именно такое количество шкурок обычно идет на пошив одной длиннополой шубы).

Для нас же важен вывод, что московские сороки, очевидно, представляли собой остатки первоначального деления Москвы между князьями-совладельцами. Когда же возникает подобное деление города? Духовная грамота Ивана Калиты, фиксирующая раздел города между князьями-совладельцами, является наиболее ранним из дошедших до нас княжеских завещаний. Предыдущие подобные документы не сохранились. C большой долей уверенности можно предположить, что раздел Москвы на пять «сороков» восходит ко временам князя Даниила Александровича, разделившего свой стольный город между пятью сыновьями. Этим долям наследников Даниила, очевидно, и соответствовали пять судебно-административных районов города в середине XV в. Позднее эти части после смерти других сыновей Даниила сосредоточились в руках Ивана Калиты, который в 30-х годах XIV в. также делит город, но уже на три части, по числу своих наследников-сыновей. При этом можно полагать, что прежнее административное устройство не было в корне перекроено, и трети Москвы не являлись территориально равными частями — старший из братьев-совладельцев мог держать в своих руках два-три участка, тогда как его младшим братьям приходилось, видимо, довольствоваться одним.

Как видим, в эпоху Ивана Калиты Москва делилась на «трети» — определенные участки города. Но в общей собственности князей, как было показано выше, находилась и ближайшая округа Москвы радиусом около 40 км от столицы. Она также должна была быть поделена на три части, подобно тому, как пяти концам Новгорода соответствовало аналогичное число новгородских пятин.

Изучая писцовые книги XVI–XVII вв., Ю. В. Готье обратил внимание на то, что ряд уездов Северо-Восточной Руси (в частности, Владимирский, Костромской) при проведении хозяйственных описаний обычно разбивался на несколько частей, каждую из которых описывала своя группа писцов. Не был исключением из этого правила и Московский уезд. В XVI–XVII вв. его обычно описывали три группы писцов. Особенно наглядно это видно по материалам 20-х годов XVII в.

Москва-река делила уезд на две половины: Замосковную, лежавшую по ее левому берегу, и Зарецкую, располагавшуюся на правом берегу. Замосковная половина в свою очередь разбивалась на две части: северо-западную и юго-восточную. Северо-западную часть Замосковной половины в 1622–1624 гг. описывали Л. А. Кологривов и Д. Скирин. Юго-восточную часть той же половины в те же годы описывали С. В. Колтовский и А. Ильин. Зарецкую половину в 1623–1625 гг. описывали В. Вешняков и А. Строев. Подобный раздел Московского уезда при поведении описаний Ю. В. Готье объяснял его обширностью и важностью[327].

Но каждая группа писцов, действовавших в 20-е годы XVII в., описывала не произвольно взятый район, а те же земли, что и их предшественники за 50 и 80 лет. Более того, если собрать воедино все сведения о когда-либо проводившихся валовых описаниях Московского уезда, то на протяжении всего XVI в., за который у нас имеются данные, увидим, что уезд всегда делился на те же самые три части. Так, в 1584–1587 гг. описание уезда составляли Т. А. Хлопов, И. Фефилатьев, Е. Сабуров с И. Яковлевым. В 1550–1552 гг. его описывали три группы писцов: Ф. Старкова, А. Лодыгина, У. Данилова совместно с И. Беклемишевым.

Все это говорит об очень устойчивом делении уезда. Москва с пригородными селениями примерно в черте позднейшего Камер-Коллежского вала описывалась отдельно и составляла особый писцовый округ. Его границы намечены на исторической карте Московского уезда, составленной С. Б. Веселовским и В. Н. Перцовым по материалам писцовых описаний 1620-х годов[328].

В данном случае перед нами предстают следы третного владения столичного уезда между князьями-совладельцами. На эту мысль наводит одна из статей договора Ивана III с его братом — удельным князем Андреем Васильевичем Угличским (около 1472 г.): «А коли, господине, князь велики, пошлешь своих писцов… Москвы писати и московскых станов, а мне, господине, послати своих писцов с твоими вместе, как было при нашем прадеде, и деде, и отцы нашом, великих князеи»[329]. Как видим, ссылки «на старину» в этом докончании идут до очень раннего времени — XIV в.

Зафиксировав это наблюдение, обратимся вновь к источникам XIV в. Историко-географический анализ духовных грамот Ивана Калиты показал, что московский князь помимо волостей выделил каждому из наследников и села, находившиеся в их личной собственности. Все они помещались как на территории их уделов, так и на территории совместного владения. Посмотрим на раздел сел, находившихся в совместном обладании наследников Ивана Калиты.

Старший сын Семен Гордый получил восемь подмосковных сел. В основном они лежали к востоку и юго-востоку от города (Копотеньское, Орининьское, Островьское, Костянтиновское, Малаховьское). Астафьевское находилось на Клязьме, а сельцо Микульское располагалось к северо-востоку от столицы. Только Напрудское лежало в непосредственной близости от тогдашнего города, фактически примыкая к нему с севера.

Второй сын Иван Красный получил всего три села под Москвой. Семьциньское примыкало к городу, а два других — Вяземьское и Домонтовьское также находились к западу от столицы.

Их младшему брату Андрею выделялись также три подмосковных села — Ясиновьское, Коломниньское и Ногатиньское. Они располагались к югу от города.

Нанеся на карту княжеские села XIV в., наблюдаем любопытную картину. Каждая группа сел, принадлежавших одному из князей-совладельцев Москвы, в целом практически совпадала с территорией одного из писцовых округов Московского уезда XVI–XVII вв. Села Семена Гордого располагались в основном на территории юго-восточной части Замосковной половины. Северо-западная часть Замосковной половины практически соответствовала местоположению сел, принадлежавших Ивану Красному. Села, владельцем которых значился Андрей, точно вписывались в территорию Зарецкой половины.

Посмотрим теперь, как располагались села, выделенные Ульяне. На территории ее собственного удела лежали три села: Луциньское, Радонежьское и Рогожь. Еще одно село — Михаиловское на Яузе — примыкало к тогдашней Москве. Где же находились остальные девять сел?

Поместив их на карту, видим, что Иван Калита выделил своей второй супруге по три села из владений каждого из сыновей. Из доли Семена Гордого Ульяна получила два «села коломенских» (Малино и Холмы), находившиеся непосредственно на территории его Коломенского удела, и «село у озера» (Косино), лежавшее к востоку от города. Из подмосковных владений Ивана Красного ей достались три села: Деигуниньское, Протасьевское и Аристовское, лежавшие к северо-западу от столицы. От Андрея Ульяна получила также три села. Лопастеньское находилось на территории Серпуховского удела Андрея. Михаиловское лежало к юго-западу от Москвы. Село Тыловское хотя и не локализуется, но из последующих духовных грамот известно, что оно находилось на территории совместного владения, принадлежавшей Андрею.

Таким образом, видим, что трем частям Москвы, на которые разделил город Иван Калита, соответствовали и три части Московского уезда. При этом в каждой из них находились села только одного из князей, что позволяет говорить о их принадлежности конкретному владельцу. Остатки этой системы сохранялись вплоть до XVII в. в виде обычая при проведении писцовых описаний делить уезд на три части.

Но если Москва и ее ближайшая округа уже в XIV в. были поделены между князьями-совладельцами, то встает вопрос: почему Иван Калита в своих духовных грамотах не отразил данный факт?

Выяснение данного вопроса имеет значение не только для истории Москвы, но и для всей Руси. Система совместного владения являлась характерной чертой средневековых русских княжеств. Однако исследователи проходят мимо нее, зачастую не замечая этого явления из-за особенностей источниковой базы. Если сравнительно хорошо сохранившийся московский материал позволяет достаточно полно охарактеризовать ситуацию совместного владения, то по другим городам это сделать гораздо труднее. Это объясняется тем, что московские князья, тщательно сохраняя владельческие документы на свои владения, совершенно не заботились о сохранности архивов княжеств, присоединяемых к Москве.

Известно, что кроме Москвы третное деление существовало и в Рязанском княжестве. Об этом узнаем из докончания 1496 г. между великим рязанским князем Иваном Васильевичем и его удельным братом Федором Васильевичем[330]. Оно дошло до нас случайно — только потому, что последний завещал свой удел Москве.

Следы третного владения прослеживаются и в Твери. В частности, Рогожский летописец, рассказывая о примирении в 1360 г. после многолетней борьбы тверских князей — Василия Михайловича и его племянника Всеволода Александровича, сообщает, что Всеволод «взялъ миръ со братьею, а князь Василеи трети ихъ очины отъстоупился и разделишася волостьми»[331].

Позднее, с введением в научный оборот новых источников оказалось, что подобное деление встречается и в других русских городах — Ростове, Смоленске, Суздале. Так, Ростовское княжество было поделено на две «половины» — Сретенскую и Борисоглебскую. Они получили свои названия от церковных объектов. Анализ актового материала, родословных росписей и других источников позволяет наметить границы ростовских «половин».

В Смоленске внутригородские части именовались, как и в Новгороде, концами. Их в городе было три: Пятницкий, Крылошевский и Ильинский.

Карта 6. Ростовские «половины» XIV–XV вв.

Карта 7. Смоленские «концы»

В Суздале эти части, упоминающиеся переписными книгами середины XVII в., назывались десятнями: Старогородская, Варварская, Введенская, Берестовская.

Карта 8. Суздальские «десятни» по описаниям XVII в.

Несмотря на то, что применительно к Москве и ее ближайшей округе Иван Калита сохранил прежний обычай общего владения, он не мог не считаться с процессом дальнейшей индивидуализации земельной собственности — об этом говорит уже сам факт выделения из совместной собственности сел, принадлежавших лично одному из князей. Хотя Москва формально оставалась общим достоянием всех сыновей Ивана Калиты, фактически, как было показано выше, она территориально была разделена между ними. Окончательному разделу города между князьями препятствовало то обстоятельство, что в их общей нераздельной собственности продолжал оставаться целый ряд учреждений и категорий населения, позволявших выполнять отдельные функции государственного управления (оборона, торговля, сбор дани и т. д.) для всех князей более эффективно, с меньшими затратами, нежели, если бы они находились в индивидуальной собственности одного из них.

Пожалуй, самой главной обязанностью всех совладельцев Москвы являлась совместная оборона города при нередких тогда вражеских нашествиях. Понятно, что все без исключения совладельцы должны были заботиться о состоянии городских укреплений. При первой же угрозе появления врага горожане покидали свои дворы и садились «в осаду». Поэтому Московский Кремль, представлявший собой городскую крепость, не принадлежал лично одному из князей-совладельцев, а оставался в их общей собственности.

Рис. 55. А. М. Васнецов. Московский Кремль при Иване Калите. 1921

В Москве близ Кремля издавна существовал торг, обеспечивавший князьям значительную часть их доходов за счет сбора различных торговых пошлин. Разумеется, при желании московские князья-совладельцы могли бы завести в Москве три отдельных торга, но с экономической точки зрения это было бессмысленно и абсурдно, и поэтому в городе существовал один торг, доходы от которого делились между наследниками Ивана Калиты. Из них на долю вдовы московского князя приходилось осмничее («а из городьских волости даю княгини своеи осмничее») и другие торговые пошлины («а тамгою и иными волостми городьскими поделятся сынове мои»). Как известно, и тамга, и осмничее были именно торговыми пошлинами. Содержание же «иных» городских доходов раскрывает духовная грамота начала XV в. князя Владимира Андреевича Серпуховского, когда он завещал своей жене «треть тамги московские, и восмьчее, и гостиное, и весчее, пудовое, и пересуд, и серебряное литье и все пошлины московские»[332]. Все эти пошлины были так или иначе связаны с торговой деятельностью.

Что касается таможенных пошлин с прибывавших в город купцов, то они брались каждым из князей самостоятельно («тако же и мыты, которыи в котором оуезде, то тому»)[333]. Тем не менее сборы проезжих пошлин на мытах также требовали своей координации.

К числу категорий тяглого населения, находившихся в общем владении князей, относились числяки и ордынцы. Среди историков нет четкого мнения по поводу их занятий. Н. М. Карамзин считал, что ордынцы были татарами, «коим наши князья дозволяли селиться в российских городах», а люди «вольные, окладные, платившие дань государственную», назывались численными или числяками. Б. Н. Чичерин полагал, что числяки составляли «особый разряд людей в Московском уезде, кажется, переписанных поголовно для платежа дани татарам». В. И. Сергеевич, отметив скудость источников, писал, что «есть основание думать, что эти разряды людей составляют след наших отношений с Ордой, исчезли же они с прекращением зависимости Московского государства от татар». По его мнению, числяки и ордынцы являлись двумя различными названиями одной и той же категории тяглого населения. При этом он считал, что на них лежало особое тягло, которое они тянули к Москве, чем и отличались от остальных категорий тяглого населения. В чем заключалось это тягло? В. И. Сергеевич обратил внимание, что в одной из договорных грамот рязанских князей упоминались особые «кладежные люди, кои послов кормят в Переславли». Их он полагал аналогичными числякам и ордынцам Московского княжества, считая, что главной обязанностью последних было обслуживание потребностей многочисленных ордынских послов, приезжавших на Русь[334].

Рис. 56. Карамзин Н. М.

В. Е. Сыроечковскому в крымских посольских книгах начала XVI в. удалось найти указания, не оставляющие сомнений в главном занятии ордынцев: «Да говорил царю Митя: из старины, господине, брата твоего великого князя ординцы к тебе казну возят…». Это позволило ему сделать вывод, что основной обязанностью ордынцев являлась доставка дани в Орду, а затем в Крым. «Если представить себе то громадное количество поминков, целые обозы телег, которые посылались с каждым крупным посольством, то станет ясным, что для перевозки поминков нужен был особый штат людей»[335].

Л. В. Черепнин поддержал выводы В. Е. Сыроечковского относительно ордынцев, но касательно числяков полагал, что они представляли «собой специальную группу черного населения (московского городского и подгородного), платившего дань в Орду и поэтому оберегаемого князьями». Кроме уплаты дани числяки «должны были, очевидно, предоставлять татарским послам ночлег, содержание, подводы и т. д., то есть нести то тягло, от которого освобождалось население феодальных вотчин, пользовавшихся иммунитетом». Вслед за В. И. Сергеевичем, правда, с осторожной оговоркой, он считал, что «все говорит как будто за то, что рязанские „кладежные люди“ полностью соответствуют московским числякам»[336].

Таковы основные точки зрения. Но если выводы В. Е. Сыроечковского об ордынцах как слугах великого князя, обслуживавших перевозку дани и поминков в Орду, подкрепленные прямыми указаниями источников, представляются достаточно убедительными, то относительно основного занятия числяков историки не пришли к единству взглядов. Вряд ли правомерно по одной лишь аналогии с рязанскими «кладежными людьми» утверждать, что основным их занятием являлось обслуживание ордынских послов. Об этом нет ни одного сообщения известных нам источников. Думается, вполне обоснованным будет предположение, что они были заняты обслуживанием сбора ордынской дани. За это говорит целый ряд наблюдений.

Под 1257 г. летописи сообщают о проведении ордынцами переписи податного населения на Руси: «Тое же зимы бысть число и изочтоша всю землю Русьскую, только не чтоша, кто служит оу церкви»[337]. Поскольку из контекста летописного известия вытекает, что дань платило всё, за малым исключением, население, а числяки, судя по княжеским грамотам, составляли лишь незначительную часть податного населения, то версию об уплате дани только числяками следует отвергнуть. Между тем сама этимология слова «числяки» говорит за то, что они определенным образом были связаны со сбором ордынской дани. Л. В. Черепнин верно подметил, что по духовным и договорным грамотам московских князей числяки и ордынцы были очень близки по своему правовому положению[338]. Это могло произойти только на основе близких по роду деятельности занятий этих двух категорий тяглого населения.

Те же грамоты содержат свидетельства, что сбором дани занимались княжеские данщики. Но эти указания не входят в противоречие с нашим предположением. Данщики являлись специально уполномоченными лицами — администраторами княжеской власти, а всю черновую и трудоемкую работу по приемке и перевозке дани в Москву исполняли зависимые податные люди, именовавшиеся числяками. Это подтверждает и повторяющееся во многих договорных грамотах требование о единой политике всех князей-совладельцев по отношению к этой категории тяглого населения: «а численных людей блюсти с одиного»[339].

Говоря об управлении князьями-совладельцами своими владениями, важно подчеркнуть, что один из князей-совладельцев всегда обязательно признавался «великим» по отношению к своим совладельцам. Это диктовалось необходимостью единоначалия в делах управления, обороны княжества, решении других вопросов.

Подводя итоги, необходимо констатировать следующее: согласно завещаниям Ивана Калиты Москва с ближайшей округой делилась на «трети», представлявшие собой определенную территорию, подведомственную одному из князей-совладельцев Москвы. В их общей совместной собственности оставалась городская крепость, а также некоторые категории тяглого населения, выполнявшие некоторые общекняжеские функции, в том числе задействованные в сборе и отправке в Орду дани. Подобная ситуация совместного владения была характерна и для других русских городов и княжеств этого времени.

* * *

Особый интерес для нас представляет вопрос: когда в Москве зародилась система совместного владения? Известно, что русское земельное законодательство вплоть до эпохи Петра I четко разделяло родовые и благоприобретенные земли. Если относительно последних владелец был волен — кому завещать, продать или подарить, то на отчуждение родовой собственности существовала масса ограничений: в частности, сородичи могли потребовать выкупа родовых владений. Поэтому вполне оправданным будет предположение, что Иван Калита в своих духовных грамотах оставлял в общей собственности наследников то ядро земель, которое составляло первоначальную территорию Московского княжества, а отдавал им в личное владение сравнительно недавно приобретенные земли (непосредственно им, старшим братом и отцом). С учетом этого перед исследователем открывается уникальная возможность выяснить первые этапы складывания территории Московского княжества.

Вполне вероятно, что совместное владение в Москве появилось уже на раннем этапе ее истории и было связано с событиями начала XIII в. в Северо-Восточной Руси, когда после смерти Всеволода Большое Гнездо разгорелась усобица его сыновей.

Лаврентьевская летопись, в основе известий которой за вторую половину XII–XIII в. лежит владимирское великокняжеское летописание, говорит о ее причинах под 1217 г. крайне уклончиво: «оканьныи дьяволъ въздвиже некую котору злу межи князи сыны Всеволожи Костянтином и Юргемъ и Ярославом»[340].

Никоновская летопись, созданная в XVI в., когда события трехсотлетней давности уже потеряли свою злободневность, раскрывает реальные причины смуты. Под 1212 г. она сообщает, что Всеволод, почувствовав приближение смерти, послал в Ростов за своим старшим сыном Константином с тем, чтобы посадить его на великом княжении во Владимире, а принадлежавший тому Ростов отдать следующему сыну Юрию. Однако тот не захотел терять Ростов и потребовал от отца, чтобы тот оставил ему в дополнение к Владимиру и Ростов. Но это нарушало издавна заведенный порядок старшинства княжеских столов, и Всеволод отказал своему старшему сыну. В итоге Всеволод отдал Владимир Юрию, а рассерженный Константин стал готовиться к столкновению с братьями[341].

Подобно тому, как в предыдущем поколении Андрей Боголюбский отказался покинуть Северо-Восточную Русь, причиной отказа Константина оставить Ростов и переехать во Владимир стало нежелание расстаться со своими владениями, в которые было вложено так много собственных средств и усилий.

Предвидя столкновение своих сыновей, Всеволод Большое Гнездо предпринял определенные меры. Историки, описывавшие последовавшую усобицу, обращали особое внимание на активное сотрудничество Юрия и Ярослава Всеволодовичей, но так и не дали ему четкого объяснения. Между тем его поясняет одна деталь, ускользающая от внимания исследователей.

Рис. 57. Великий князь Константин Всеволодович. Фреска в Архангельском соборе Московского Кремля

Выше, говоря о делении Московского уезда при проведении писцовых описаний XVI–XVII вв. на отдельные части, как анахронизме ранее существовавшей в Москве системы совместного владения, мы отмечали наблюдение Ю. В. Готье, что подобная ситуация была характерна и для других уездов Северо-Восточной Руси (в частности, Владимирского и Костромского). Так, Владимирский уезд в 1554/55 г. описывался князем Андреем Бабичевым и одновременно Андреем Васильевичем Лодыгиным, Василием Михайловичем Гиреевым, подьячими Василием Григорьевым сыном Станиславля и Нечаем Рязановым. В 1568/69 г. видим также две бригады владимирских писцов: князя Григория Васильевича Звенигородского и Ивана Огарева, а также Андрея Ивановича Мятлева и Тимофея Михайловича Судакова. В 1559/60–1561/62 гг. одну половину Костромского уезда описывали князь Андрей Дмитриевич Дашков, Андрей Васильев сын Тимофеевича Безносова, подьячие Нечай Андреев сын Шестакова, Щевель Григорьев сын, а другую половину того же уезда в те же годы Василий Иванович Наумов, Инай Иванович Ордынцев, подьячие Андрей Леонтьев сын Шулепникова и Ташлык Федоров сын Теремицкого. В 1567/68–1568/69 гг. в Костромском уезде также действовали две бригады писцов: Курбата Андреевича Измайлова с подьячим Рудаком Толмачевым и Федора Ласкирева[342].

Мы видели, что подобное деление территории уезда при проведении писцовых описаний является показателем совместного владения. Отсюда делаем вывод, что Владимир с Костромой являлись совместным владением братьев Юрия и Ярослава Всеволодовичей.

Рис. 58. Ярослав Всеволодович. Миниатюра «Царского титулярника». 1672

В случае с Костромой имеется возможность определить границы частей, принадлежавших каждому из князей-совладельцев. В XVI–XVII вв. при проведении писцовых описаний Костромской уезд делился Волгой на две части: Заволжскую по левому берегу реки с центром в Костроме и на правобережную с центром в Нерехте. Из известия Переславского летописца при описании событий 1214 г. выясняется, что Заволжская часть принадлежала Юрию Всеволодовичу, а Нерехта — его брату Ярославу[343].

Что касается Москвы, то выяснить время возникновения в ней системы совместного владения позволяет разбор одного эпизода эпохи усобицы сыновей Всеволода Большое Гнездо. В XIX в. полагали, что по завещанию великого князя Москва досталась его младшему сыну Владимиру. В частности, М. Д. Хмыров (1830–1872) обратил внимание, что в Лаврентьевской летописи, под одним и тем же годом, читаются два известия: «Въ лето 6721 (1213)… Володимеръ сынъ Всеволожъ, великаго князя, еха въ Москву» и «идоста отъ Ростова къ Москве Гюрги (Юрий) съ Ярославомъ, и изведъ Гюрги изъ Москвы Володимера и посла и въ Рускыи (Южный. — Авт.) Переяславль на столъ на отчину свою»[344]. На основании этого им был сделан вывод, что по завещанию отца Москва досталась Владимиру. Но поскольку тот был сторонником старшего брата Константина, воевавшего против Юрия, он был удален последним в далекий Переяславль Южный на современной Украине[345]. И таким образом именно Владимир Всеволодович, хотя и на небольшой срок, был первым московским князем.

Рис. 59. Хмыров М. Д.

Позднее историкам стал известен Летописец Переславля Суздальского, в котором об этих событиях рассказывалось более подробно. Оказалось, что, согласно последней воле Всеволода Большое Гнездо, Владимиру достался Юрьев Польский. Однако княжить в этом городе он не захотел и самовольно занял Москву: «На ту же зиму Володимиръ Всеволодичь не хотя княжити въ Гюргеве, и бежа на Волокъ, а с Волока на Москву, и седе ту въ брата своего городе въ Гюргове». Очевидно, уже тогда Москва была богаче древнего Юрьева. В следующем 1214 г. Владимир во время княжеской междоусобицы выступил на стороне Константина и вместе «съ москвичи и съ дружиною своею» решил захватить соседний Дмитров. Переславский летописец сообщает подробности: «Слышавше же дмитровци, оже идетъ на них Владимиръ, и пожгоша сами все предградие, и затворишася. Владимиръ же приехавъ, не доспе имъ ничтоже, зане дмитровци крепко бияхутся з города. Тогда же хотешя и Владимира застрелити, и бежа от града съ полкомъ своимъ, убоявся брата своего Ярослава. Дмитровци же вышедше из города, избишя задъ дружины его. Владимиръ же гнавъ, седе на Москве… Гюргии поиде къ Москве на Володимира… и пришедъ, оседе Москву, свои ему городъ, и посла къ Володимиру в городъ, река: „Еди ко мне, не боися, азъ убо тебе не снемъ, ти мне еси братъ свои“. Володимиръ же послушавъ его, выеха къ нему. Гюргии же уладися с нимъ, яко поити ему на столъ въ Русьскыи Переяславль, на отчину свою. И поиде Гюргии къ Володимирю, а Володимиръ въ Русьскыи Переяславль и седе в немъ»[346].

Как видим, и Юрий, и Ярослав действовали сообща против своего младшего брата, захватившего Москву. Это может говорить о том, что Москва по завещанию их отца была отдана им в совместное владение. Очевидно, именно к этому времени относится фиксируемое позднейшими писцовыми описаниями разделение Московского уезда на Замосковную и Зарецкую половины. Каждая из них принадлежала одному из князей-совладельцев.

Рис. 60. Великий князь Юрий Всеволодович. Покров на раку

Правда, в литературе существует мнение, что Москва в этот период по-прежнему входила в состав Владимирского великого княжения[347]. Действительно, Летописец Переславля Суздальского, говоря о борьбе Юрия и Ярослава со своим младшим братом Владимиром, дважды упоминает, что Москва в этот период являлась «своим городом» князю Юрию Всеволодовичу[348].

Но как быть тогда с летописцами, называвшими Дмитрия Донского «Московским» и прекрасно знавшими, что третью Москвы обладал Владимир Андреевич Серпуховской? Очевидно, речь должна идти о том, что Юрий Всеволодович являлся в Москве «великим князем» по отношению к Ярославу. Судя по всему, Юрию принадлежала Замосковная часть, а Ярославу — Зарецкая.

Гораздо больший интерес вызывает другой вопрос: являлась ли система совместного владения в Москве, известная нам по источникам XIV–XV вв., продолжением ситуации, возникшей в начале XIII в.?

Известно, что в середине XIII в. Москвой распоряжался великий князь Александр Ярославич Невский. Он скончался 14 ноября 1263 г.[349], и Москва досталась его младшему сыну Даниилу Александровичу. В момент смерти отца Даниилу не было еще двух лет (он родился в 1261 г.), и он был слишком мал для самостоятельного княжения. Судя по позднейшему сообщению Тверской летописи, на протяжении семи лет Москвой управлял его дядя Ярослав Ярославич Тверской, ставший после смерти своего старшего брата Александра Невского великим князем владимирским. Летописец упоминает грамоту, посланную в 1408 г. тверским князем Иваном Михайловичем великому князю Василию Дмитриевичу по поводу совместных действий против Литвы. В грамоте содержалось припоминание на то, что Даниила Александровича, предка Василия Московского, воспитал пращур Ивана Михайловича Ярослав Ярославич, тиуны (наместники) которого семь лет сидели в Москве: «По роду есми тебе дядя мой пращуръ великий князь Ярославъ Ярославичь, княжилъ на великомъ княжении на Володимерскомъ и на Новогородцкомъ; а князя Данила воскормилъ мой пращуръ Александровича, се(де)ли на Москве 7 летъ тивона моего пращура Ярослава. И по томъ князь великий Михайло Ярославичь, и по нем Дмитрей и Александр, вси сии дръжаша Новогородское и Володимерское великое княжение»[350].

Рис. 61. Великий князь Ярослав Ярославич. Фреска Архангельского собора Московского Кремля

Вплоть до его смерти в 1271 г.[351] Даниил являлся московским князем чисто номинально. Но даже и тогда десятилетний княжич был слишком юн для самостоятельного княжения. Поэтому известный знаток княжеских родословий А. В. Экземплярский (1846–1900) предположил, что опекуном Даниила стал младший брат Александра Невского Василий Ярославич, которому после смерти брата досталось Владимирское великое княжение[352].

Правда, Василий Ярославич прокняжил всего четыре года и скончался в январе 1276 г. Великокняжеский стол перешел в новое поколение Рюриковичей и достался по старшинству сыну Александра Невского Дмитрию. К этому времени Даниил достиг 15-летнего возраста, с которого юноши считались совершеннолетними и полностью годными к военной службе. Видимо, именно с этого времени он стал княжить самостоятельно.

Однако московский князь Даниил впервые появляется в летописях под 1282 г., когда он оказался втянутым в междоусобную борьбу коалиции Новгорода, Твери и Москвы с великим князем Дмитрием Александровичем Переславским[353]. При этом М. Н. Тихомиров обратил внимание на известие Супрасальской летописи о смерти Даниила Московского, которая добавляет, что он «княжив лет 11» — это явно слова, пропущенные в других летописях[354]. Поскольку известно, что Даниил умер в 1303 г., начало его московского княжения, исходя из данного сообщения, следует отнести к 1292 г.

Рис. 62. Супрасальская летопись

Не зная, как разрешить данное противоречие, М. Н. Тихомиров писал: «Из противоречивых показаний летописей как будто можно сделать одно заключение — признать ошибкой или данные Супрасальской летописи, или противоречащее ей свидетельство Никоновской летописи, называющей Даниила московским князем уже в 1282 г. Но возможно и другое предположение — признание ошибки в дате, поставленной в Супрасальской летописи, особенно ценной для истории ранней Москвы. Вместо цифры 11 в ней могло стоять 21, так как буквы „“ для обозначения 10 и „“ для обозначения 20 очень близки по написанию. Тогда окажется, что Даниил сделался московским князем в 1282 г.»[355].

Правда, согласиться с тем, что перед нами описка, довольно трудно. Цифра 11 записывалась как «», а 21 — как «». В данном случае видим не только описку, но и перестановку букв, что маловероятно. Поэтому приходится искать иное объяснение разногласиям летописей, отмеченное М. Н. Тихомировым.

Все становится на свои места, если предположить, что традиция совместного владения Москвой, отмеченная нами в начале XIII в., продолжала существовать и при Данииле. Выдвинув эту догадку, понимаем, что составитель Супрасальской летописи не ошибался, когда говорил об 11 годах именно самостоятельного княжения Даниила в Москве, начиная с 1292 г. Это обстоятельство дает возможность выяснить и московского совладельца Даниила. Под этим годом летописцы сообщают о смерти старшего сына великого князя Дмитрия Александровича — Александра: «Преставися у великаго князя у Дмитриа сынъ Александръ в татарехъ»[356].

Как видим, традиция совместного владения Москвой зародилась задолго до Ивана Калиты, еще в начале XIII в., а территория, находившаяся в общей собственности московских князей-совладельцев, представляла собой не что иное, как первоначальную территорию Московского княжества.

Нам остается рассказать о дальнейшей судьбе московских третей, выделенных Иваном Калитой своим сыновьям.

Почти одновременная смерть в 1353 г. Семена Гордого и его младшего брата Андрея поставила Московское княжество в довольно сложное положение. Владельцем двух третей Москвы после кончины Семена Гордого, не оставившего мужского потомства, стал единственный из оставшихся в живых сыновей Калиты — удельный звенигородский князь Иван Иванович Красный. Фактически он распоряжался всей Москвой, поскольку сын Андрея Владимир родился уже после смерти отца и до совершеннолетия последнего его уделом управляли бояре великого князя.

Иван Иванович Красный скончался осенью 1359 г. После него остались два малолетних сына, Дмитрий (будущий Донской) и Иван. Другим представителем московского княжеского дома в это время являлся также малолетний Владимир, сын серпуховского князя Андрея Ивановича. По завещанию Ивана Красного Москва делилась следующим образом: по трети города приходилось на долю Дмитрия и Ивана, а оставшаяся треть столицы закреплялась за Владимиром[357]. Но брат Дмитрия, Иван, вскоре (в 1364 г.) умер, его часть города перешла к Дмитрию, в руках которого оказалось две трети Москвы. Еще одна треть города по-прежнему оставалась в руках Владимира.

Дмитрий Донской скончался в мае 1389 г. Согласно его последней воле, принадлежавшие ему две трети Москвы с округой отходили его сыновьям. При этом уже довольно ясно прослеживается отступление от прежнего обычая равного раздела имущества между наследниками: на долю старшего из них, Василия, приходилась половина владений в Москве, то есть треть столицы, тогда как другая такая же часть пришлась на всех остальных сыновей: Юрия, Андрея и Петра[358].

Судьба другой трети Москвы, пришедшейся на долю младших сыновей Дмитрия Донского, была более сложной. Следует особо отметить, что эта треть столицы не была поделена между ними: они должны были управлять ею поочередно, сменяясь по годам. Об этом говорят фигурирующие в источниках выражения «год Юрия Дмитриевича», «год Петра Дмитриевича» и т. д. В завещании не был упомянут самый младший сын Дмитрия Константин, родившийся уже после его составления, за несколько дней до кончины великого князя. Тем не менее позднее ему все же был выделен год в управлении Москвой. Если предположить, что данная треть Москвы переходила по очереди от старшего брата к младшему, то порядок владения ею младшими сыновьями Дмитрия Донского был таков: год Юрия Дмитриевича, год Андрея Дмитриевича, год Петра Дмитриевича, год Константина Дмитриевича.

Подобно тому, как разделил между наследниками свою часть Москвы Дмитрий Донской, таким же образом поступил и князь Владимир Андреевич Серпуховской, скончавшийся в 1410 г. Свою треть Москвы он завещал своим пяти сыновьям: Ивану, Семену, Ярославу, Андрею и Василию. Дети Владимира должны были управлять третью Москвы поочередно («ведают по годам»)[359].

Таким образом, хотя Москвой по-прежнему одновременно управляли лишь три князя, в общей сложности у столицы в начале XV столетия оказалось до десятка князей-совладельцев.

Треть Москвы, пришедшаяся на долю Василия I, в дальнейшем на протяжении XV–XVI вв. последовательно переходила от одного великого князя к другому — от Василия Дмитриевича к его сыну Василию Темному, от него — к Ивану III, далее — к Василию III.

События феодальной войны привели к постепенному сокращению количества князей-совладельцев Москвы. Преждевременная смерть всех сыновей князя Владимира Андреевича Серпуховского, не оставивших, за исключением Ярослава, мужского потомства, привела к тому, что после 1427 г. единственным наследником трети Москвы и всего прежнего удела Владимира Андреевича Серпуховского оказался его внук Василий Ярославич.

Почти одновременно с вымиранием потомства князя Владимира Андреевича Серпуховского происходило и сокращение числа представителей старшей ветви московского княжеского дома. Петр и Константин Дмитриевичи умерли бездетными в первой трети XV в., и их доли перешли к сыну Василия I — великому князю Василию Темному. И хотя в документах второй половины XV — начала XVI в. по-прежнему встречаются выражения «год Петра Дмитриевича» и «год Константина Дмитриевича», в это время данные словосочетания обозначали только определенную очередность в управлении третью Москвы по годам совсем другими князьями.

Что касается «года Юрия Дмитриевича» в управлении Москвой, то звенигородский князь завещал свои московские владения трем сыновьям — Василию Косому, Дмитрию Шемяке и Дмитрию Красному[360].

Другой сын Дмитрия Донского — скончавшийся в 1432 г. князь Андрей Можайский — разделил свои владения между двумя сыновьями — Иваном и Михаилом. Сохранившиеся в источниках сочетания слов «год Ивана Андреевича» и «год Михаила Андреевича» показывают, что сыновья Андрея Дмитриевича управляли третью столицы по году. Очевидно, каждый из них владел третью Москвы в год Андрея Дмитриевича, но через раз.

К концу жизни Василия Темного в его руках оказалась почти вся Москва. Помимо собственно великокняжеской трети и трети серпуховских князей, полученной им после ареста князя Василия Ярославича, к нему перешла почти вся треть, завещанная когда-то Дмитрием Донским своим младшим сыновьям. Единственным совладельцем этой трети к началу 60-х годов XV в. оставался двоюродный брат Василия Темного — князь Михаил Андреевич Верейский.

Юрий Дмитриевич и его сыновья были главными организаторами феодальной войны второй четверти XV в., и неудивительно, что Василий Темный постарался уничтожить всякую память о причинивших ему столько вреда князьях. «Год Юрия Дмитриевича» в управлении московской третью был упразднен. Последний раз это выражение встречается в московско-серпуховских договорах начала 50-х годов XV в., когда великий князь юридически закрепил за собой владения мятежных князей.

Поскольку год Юрия Дмитриевича в управлении третью был упразднен, очередность управления этой частью Москвы к концу княжения Василия Темного была следующей: год Ивана Андреевича, год Петра Дмитриевича, год Константина Дмитриевича, год Михаила Андреевича. Иными словами, единственный из удельных совладельцев великого князя Василия Темного в столице княжества — князь Михаил Верейский — юридически мог назначать своих наместников на трети Москвы лишь раз в шесть лет. Остальное время и этой частью Москвы управляли великокняжеские наместники. Но есть определенные указания, что в реальности в Москве наместников Михаила Андреевича так и не было. В частности, думать так позволяют некоторые места из договоров Василия Темного с Михаилом Андреевичем. В первом из них, относящемся к 1445 г., великий князь пожаловал — «отдал выхода за год», то есть отказывался от сбора в течение года («от Петрова дни до Петрова дни») денег, идущих в счет ордынского выхода с Верейского удела[361]. В аналогичном соглашении 1450 г. читаем, что великий князь отдал удельному сородичу половину выхода с Верейского удела на три года[362]. Возможно предположить, что эти льготы были платой Василия Темного за то, что Михаил Андреевич не назначал своих наместников на московскую треть в положенный ему срок.

Несмотря на то, что в руках Василия Темного юридически сосредоточилась почти вся Москва, в своем завещании он восстановил прежнее дробное деление столицы между князьями-совладельцами. Своему старшему сыну Ивану, ставшему великим князем, он завещал «треть в Москве и с путми». Треть серпуховских князей, именовавшуюся по имени когда-то владевшего ею князя Владимира Андреевича «Володимеровской», он отдал своим сыновьям Юрию и Андрею. Держать ее они должны были переменяясь, «по годом». Что касается последней трети столицы, она была поделена между Юрием и его младшими братьями: Борисом и Андреем Меньшим. При этом Юрий получил «год в Москве княжь Костянтиновской Дмитреевича», Борис был наделен «в Москве годом княжим Ивановым можайского», Андрею Меньшому достался год Петра Дмитриевича[363].

И хотя Василий Темный в угоду старине раздробил власть в Москве, это положение продержалось относительно недолго. В 1472 г. умер князь Юрий Дмитровский, за ним в 1481 г. последовал Андрей Меньшой. Поскольку оба князя были бездетны, их части отошли к Ивану III. В 1486 г. скончался Михаил Андреевич Верейский, который под давлением великого князя нарушил права своего сына Василия и отдал свои владения Ивану III. К нему же перешел и удел Андрея Васильевича Большого, посаженного в темницу и в ней умершего.

Таким образом, к концу XV в. в руках у великого князя сосредоточилась вся Москва, за исключением доли сыновей князя Бориса Васильевича Волоцкого — Федора и Ивана. Насколько эти владения были мизерными, видно из того, что дети Бориса Васильевича держали «год княж Ивановской Андреевича и тот год приходил брата моего Борисовым детем обема дръжати на Москве своего наместника на шостой год».

При этом сыновья волоцкого князя вряд ли реально держали своего наместника в Москве. Судя по всему, они довольствовались вместо этого деньгами, которые получали за это право от великого князя. При этом следует полагать, что подобная практика возникла гораздо раньше конца XV в. Уже примерно с середины XV в. в Москве упоминается не три, а лишь два княжеских наместника. Во всяком случае, летопись донесла до нас сведения, что в 1446 г., когда в ней сидел Дмитрий Шемяка, городом управляли его наместник и одновременно с ним наместник князя Ивана Можайского. В дальнейшем в документах постоянно упоминаются лишь наместник великого князя и наместник бывшей трети Владимира Андреевича Серпуховского. Что же касается трети, формально принадлежавшей младшим князьям, то, очевидно, она управлялась все тем же великокняжеским наместником.

Иван III еще больше ограничил права удельных князей. Своему старшему сыну Василию он завещал «город Москву с волостьми, и с путми… и со всеми пошлинами», или, иначе говоря, всю столицу. Однако сила традиции была настолько велика, что, сосредоточив в своих руках практически всю Москву, великий князь не смог объединить все управление ею. Завещание Ивана III по-прежнему предусматривало наличие двух великокняжеских наместников: «А сын мой Василей дръжит на Москве болшего своего наместника по старине и как было при мне, а другово своего наместника дръжит на Москве на княж Володимеровской трети Андреевича».

Права младших сыновей Ивана III ограничивались лишь тем, что Василий III совместно с меньшими братьями Юрием, Дмитрием, Семеном и Андреем должен был держать наместников на годах Константина Дмитриевича, Петра Дмитриевича и Михаила Андреевича, «переменяя пять лет по годом». Что касается шестого года, когда-то принадлежавшего Ивану Можайскому, полгода на нем должен был держать наместника Василий III, а полгода Федор Борисович Волоцкий.

Несмотря на то, что удельные князья еще формально сохраняли право держать своих наместников на части Москвы, в действительности оно фактически заменялось денежной компенсацией, о которой прямо говорится в завещании Ивана III: «А из тамги из московские и из всех пошлин сын мой Василей дает детем моим, а своей братье молодчей, Юрью з братьею, на всякой год по сту рублев: Юрью сто рублев, Дмитрею сто рублев, Семену сто рублев, Андрею сто рублев»[364].