Развитие методики локализации пунктов, упомянутых в завещании Ивана Калиты. Волости и села удела Семена Гордого. Волости и села удела Ивана Красного. Волости и села удела Андрея. Волости и села, выделенные княгине «с меншими детьми». Локализация пунктов второй духовной грамоты Ивана Калиты. Постановка вопросов для дальнейшего исследования.

До нас дошли две духовные грамоты Ивана Калиты. Они представляют собой, что очень важно, подлинники, написанные на пергамене и скрепленные печатями Ивана Калиты. На второй грамоте к печати московского князя привешена была еще одна — «татарская» печать, ныне утраченная. Грамоты содержат указания Ивана Калиты относительно своих владений и имущества, предназначавшегося сыновьям и княгине «с меншими детьми». По содержанию они практически повторяют друг друга, разнясь лишь в нескольких местах, самым существенным из которых является то, что во второй духовной грамоте имеются указания относительно отдельных сел, расположенных вне территории Московского княжества[48].

Завещания московского князя впервые были опубликованы еще в XVIII в. За это время они неоднократно анализировались в литературе, и, казалось бы, современному исследователю трудно что-то добавить к выводам предшественников. Тем не менее такой пробел обнаруживается. Речь идет об историко-географическом анализе духовных грамот Ивана Калиты, или, проще говоря, о выяснении, где находились упомянутые в них пункты, и определении их местоположения на современной карте. Это описание может показаться на первый взгляд довольно скучным для чтения, но оно необходимо, ибо только с картами в руках можно попытаться выяснить реальную историю Московского княжества конца XIII — первой трети XIV в.

Рис. 30. Печать Ивана Калиты. Рисунок из публикации 1813 г.

Указанная проблема интересовала историков давно, и уже Н. М. Карамзин, предпринявший попытку локализовать перечисленные московским князем волости и села, отмечал, что многие из них «известны и ныне под теми же именами»[49].

Основная трудность, с которой столкнулись исследователи, — это то, что духовные грамоты Ивана Калиты, как и другие завещания московских князей, практически не содержат никаких указаний о местонахождении названных в них волостей и сел. «Привязки» к каким-либо географическим объектам или административно-территориальным образованиям («село на Северьсце в Похрянъском оуезде») даются в ней только в виде исключения. Это обстоятельство сильно затруднило историков. Тем не менее в ходе последующей двухвековой работы была выработана методика, позволившая уверенно поместить на карте подавляющее большинство пунктов, упоминаемых завещаниями Ивана Калиты.

Поставив перед собой цель — определить местоположение пунктов завещаний московских князей, историки XIX в. прежде всего обратились к современным им картам. Данный подход был методически верен, ибо большинство географических названий весьма устойчиво во времени и имеет значительную давность. На картах был найден целый ряд пунктов, упоминавшихся в княжеских завещаниях, но подавляющее большинство из них так и не было обнаружено. Причиной этого было то, что самые распространенные карты губерний того времени (а это был самый оптимальный вариант для поиска селений) имели весьма мелкий масштаб и на них были показаны далеко не все существующие населенные пункты, а примерно только десятая их часть. Еще меньшей полнотой страдали различные географические словари, самым известным из которых на тот момент являлся словарь Афанасия Щекатова (1753–1814)[50]. Указанные материалы составили базу работы Н. П. Барсова (1839–1889). Правда, он касался вопросов локализации пунктов духовных грамот Ивана Калиты не специально, а на общем фоне всей историко-географической номенклатуры Руси IX–XIV вв.[51]

Следующим шагом в разработке методики локализации стало привлечение к работе составленных в середине XIX в. Центральным статистическим комитетом МВД «Списков населенных мест Российской империи». В 1861–1885 гг. были изданы 43 тома этого фундаментального издания, охватившего практически всю Европейскую часть России и содержавшего данные по всем селениям, существовавшим на тот период. По выражению известного путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского, «Списки» сразу же сделались «необходимейшей настольной книгой всякого серьезного статистика, географа, этнографа, экономиста и историка»[52]. Именно привлечение к работе «Списков» позволило С. М. Соловьеву (1820–1879) поместить на карте до половины упомянутых Иваном Калитой объектов, исправив многие ошибки предшественников. Он дал локализацию пунктов завещаний московского князя в примечаниях к своей «Истории России с древнейших времен»[53].

Но сплошное картографирование пунктов завещаний на этой стадии было невозможно: многие села XIV в. через пять столетий поменяли названия или исчезли с лица земли. Новым этапом стало введение в широкий научный оборот во второй половине XIX в. комплекса массовых источников — писцовых и переписных книг XVI–XVII вв., охватывающих территорию многих районов центральной России, в том числе и интересующий нас регион[54]. Из этой совокупности источников выяснилось, что многие волости, упомянутые Иваном Калитой, практически под теми же названиями фигурируют и в писцовых описаниях. Значительный шаг к этому времени сделало и развитие картографии. Появились новые, более подробные карты России («десятиверстка» Генштаба и др.). Писцовые книги не только содержали упоминания волостей, но и давали перечень входивших в них селений, многие из которых отыскиваются на современной карте — это в свою очередь позволило определить местонахождение многих перечисленных московским князем волостей. Кроме того, писцы тщательно фиксировали все известные им наименования населенных пунктов (в средневековой Руси села, как правило, имели не одно, а два или даже три названия), что дало возможность локализовать значительную часть сел из духовных грамот Ивана Калиты.

В. Н. Дебольский (1876–1917) первым из историков специально обратился к разработке вопросов локализации объектов, упомянутых в духовных и договорных грамотах московских князей, начав свою работу с анализа завещаний Ивана Калиты[55]. М. К. Любавский (1860–1936) разрабатывал эту тему на общем фоне истории России XIV–XVI вв., расширения границ Московского княжества и колонизационных процессов в этот период[56]. Очень важны для локализации волостей, упомянутых Иваном Калитой, историко-географические материалы и карта Ю. В. Готье, составленные им по описаниям первой половины XVII в. Они вошли в качестве приложения к его монографии «Замосковный край в XVII в.»[57].

Рис. 31. Любавский М. К.

С. Б. Веселовский (1876–1952) специально не занимался вопросами исторической географии духовных грамот Ивана Калиты, но ни один серьезный исследователь данной проблемы не может пройти мимо его крупномасштабных историко-географических карт, составленных вместе с В. Н. Перцовым по материалам писцовых описаний 20-х годов XVII в[58].

Рис. 32. Рабинович М. Г.

Некоторые из объектов, перечисленных Иваном Калитой, перестали существовать в начале XVII в., в период Смутного времени или даже раньше. Поэтому вполне понятно, что следующей ступенью в развитии методики локализации пунктов XIV в. на современной карте стало привлечение данных археологии, развившееся с 40-х годов ХХ в. Не перечисляя многочисленных работ по археологии Москвы и Подмосковья, укажем лишь на авторов: М. Г. Рабинович (1916–2000), П. А. Раппопорт (1913–1988), Р. Л. Розенфельд (1921–1989), М. В. Фехнер (1909–1996), С. З. Чернов, А. А. Юшко и др. Их деятельность способствовала значительному накоплению археологических данных, а в ряде случаев привела к сплошному археологическому обследованию отдельных районов Подмосковья.

Рис. 33. Раппопорт П. А.

Благодаря этому появились археологические обзоры отдельных регионов страны, издаваемые в рамках «Археологической карты России». В них дается всесторонняя характеристика археологических памятников определенного региона, показывается степень его изученности с археологической точки зрения[59].

Рис. 34. Фехнер М. В.

Не остались в стороне филологи. Г. П. Смолицкая (1926–2006) собрала данные обо всех гидронимах бассейна Оки, что позволяет более уверенно локализовать волости духовных грамот Ивана Калиты, многие из которых получили свои названия от рек[60].

Кроме того, совершенствовалась и сама методика локализации. М. В. Витовым (1923–1968) была предложена методика локализации селений, суть которой заключается в том, чтобы проследить историю конкретного населенного пункта с момента зарождения до времени составления первых точных карт той или иной местности[61]. При этом, если М. В. Витов в качестве основной источниковой базы предлагал использовать в основном писцовые и переписные книги, то широкая публикаторская работа второй половины ХХ и начала XXI в. привела к тому, что были опубликованы и вошли в широкий научный оборот практически все известные к настоящему времени актовые источники XIV–XVI вв.[62]

Рис. 35. Витов М. В.

Следует учитывать то, что многие подмосковные селения получили названия от имен и прозвищ своих первых владельцев и первопоселенцев. С. Б. Веселовским была разработана весьма ценная методика привлечения топонимических данных[63].

Необходимо также упомянуть работы В. С. Кусова (1935–2009), основанные на материалах Генерального межевания XVIII в., позволяющие дать точную «привязку» тех или иных объектов из духовных грамот Ивана Калиты[64].

Рис. 36. Кусов В. С.

Из исследований последнего времени, посвященных исторической географии духовных грамот Ивана Калиты, укажем на работы В. А. Кучкина, А. А. Юшко, С. З. Чернова, А. Б. Мазурова, А. Ю. Никандрова, А. В. Дедука, В. Н. Темушева (1975–2011)[65].

Таким образом, привлечение актовых источников, писцовых и переписных книг, данных археологии, топонимики, использование различных картографических материалов (включая данные Генерального межевания XVIII в.) в ходе длительной работы нескольких поколений историков позволило уверенно поместить на карте практически все, за отдельными исключениями, волости и села, упоминаемые в завещаниях Ивана Калиты. Ниже дается обзор результатов этой работы.

Рис. 37. Темушев В. Н.

Обратившись к завещаниям Ивана Калиты, видим, что все свои владения он разделил на четыре части — между сыновьями Семеном, Иваном и Андреем и не названной по имени княгиней с «меншими детьми».

Старший из сыновей Семен Гордый получил от отца два города — Можайск и Коломну, местоположение которых хорошо известно. Первый лежит в верховьях Москвы-реки, а второй — близ ее впадения в Оку. При этом следует отметить, что первая духовная грамота Ивана Калиты называет только Можайск, в то время как вторая грамота московского князя именует его «со всими волостьми», хотя и не дает их перечня[66].

Рис. 38. Первая духовная грамота Ивана Калиты. 1331

После упоминания Коломны следует перечисление коломенских волостей: Городенка, Мезыня, Песочна, Похряне, Оусть-Мерьска, Брошевая, Гвоздна, Ивани, Деревни, Маковець, Левичин, Скулнев, Канев, Гжеля, Горетова, Горки. Разница между первой и второй грамотами заключается в том, что во второй грамоте между волостями Песочна и Похряне добавляется волость Середокоротна.

Первая из коломенских волостей — Городенка — получила свое наименование по правому притоку Северки — речке Городенке. Название древней волости сохранилось и в имени села Городня к северо-западу от Коломны, которое, видимо, было ее центром[67].

Волость Мезыня, именовавшаяся по Мезенке, левому притоку Москвы-реки, локализуется по данным писцовой книги Коломенского уезда XVI в., где имеются сведения о Мезынской волости[68].

Волость Песочна лежала в бассейне реки Отры и ее правого притока Песоченки. Н. П. Барсов ошибочно отыскивал ее по одноименному селению на реке Гжати в Гжатском уезде Смоленской губернии, но уточнить ее реальное местоположение позволяет коломенская писцовая книга, в которой имеется описание Песоченского стана. По мнению А. Б. Мазурова, ее центром было село Никитское на речке Песоченке[69].

К югу от предыдущей находилась волость Похряне, названная по речке Похрянке, левому притоку Северки. Коломенская писцовая книга содержит данные о Похрянском стане, а «Списки» дают упоминание Похрянского погоста (близ современного села Карпова под Воскресенском)[70].

Карта 2. Московское княжество по первой духовной грамоте Ивана Калиты 1331 г.

Волость Оусть-Мерьска, как свидетельствует ее название, располагалась близ устья левого притока Москвы-реки Нерской (в старину именовавшейся Мерьской). В писцовой книге Коломенского уезда имеются сведения об Усть-Мерском стане, а «Списки» фиксируют Устьмерский погост (близ современного села Барановское под Воскресенском[71]). Уточнить местоположение волости помогают и актовые источники. В частности, в митрополичьем архиве сохранилась разъезжая грамота А. Ф. Наумова, датируемая концом XV — началом XVI в., между московскими, владимирскими и коломенскими волостями, среди которых видим и волость Усть-Мерску[72]. К последней четверти XV в. относятся две купчие грамоты Ф. И. Сабурова на два села по Москве-реке — Степановское и Сабурово (последнее названо в грамоте безлично: «село коломенское»)[73]. Из указной грамоты 1554 г. царя Ивана IV волостелю Усть-Мерской волости П. И. Таптыкову узнаем, что здесь существовал мыт, располагавшийся, вероятно, при слиянии Нерской с Москвой-рекой[74].

Рядом лежала волость Брошевая, локализовать которую помогают сведения писцовой книги Коломенского уезда о Брошевском стане и упоминание «Списками» селения Боршева и погоста Никола-Боршевка на Москве-реке[75]. Название волости, по всей видимости, происходит от речки Барашевки, притока Мезыни[76]. А. А. Юшко сомневалась в отождествлении волости Боршева с Брошевским станом, но, как показывают исторические карты С. Б. Веселовского и В. Н. Перцова, стан, как, вероятно, и волость XIV в., лежал в двух отдельных участках, расположенных по соседству[77]. В митрополичьем архиве сохранились акты на принадлежавшее кафедре село Бисерово «в Брашеве» — жалованная грамота Ивана III 1504 г., где упоминаются «волостели брашевские», и сотница с книг 1535/36 г. В. П. Бороздина[78].

Севернее существовала волость Гвоздна, данные о которой дают писцовые книги Московского уезда 20-х годов XVII в.[79] В. А. Кучкин, локализуя волость, дал ошибочное указание на речку Гвоздню, протекающую в юго-восточной части Коломенского уезда, которая упоминается писцовой книгой[80]. Но название «Гвоздна» вплоть до начала ХХ в. сохранялось за местностью по речке Дорне, впадающей в Гжелку. По мнению А. А. Юшко и С. З. Чернова, центром волости являлся погост Космы и Дамиана на озере Гвоздинском, где обнаружено селище дьяковского типа[81].

Н. П. Барсов затруднялся с локализацией следующей по порядку следования волости Ивани и давал ее неправильное отождествление с тремя селами Ивановскими соответственно в Дмитровском, Кашинском и Звенигородском уездах[82]. Но, как свидетельствуют упоминание в клировых ведомостях начала XIX в. погоста Иван и археологические данные, волость Ивани находилась на правом берегу Москвы-реки, напротив Гвоздны[83].

По поводу волости Деревни следует сказать особо. Как известно, в Древней Руси на письме не употребляли знаков препинания и прописных букв. Современные издатели источников того времени ставят их для облегчения смыслового понимания. В духовной грамоте Ивана Калиты после упоминания волости Гвоздны идет текст: «Ивани деревни Маковець». Где следует ставить запятую? Издатели 1813 г. поставили ее после слова «деревни», отнеся это определение к Ивани[84]. Издатели 1950 г. отнесли это определение к Маковцу[85]. Термин «деревни» может говорить об административной единице, большей, чем отдельное село, но меньшей волости. Если мы не ошибаемся, то это первое по времени употребление слова «деревня» в источниках. Во всяком случае, так полагает «Словарь древнерусского языка XI–XIV вв.»[86]. Но известна ли подобная административно-территориальная единица? Судя по всему, слово «деревни» в данном контексте является именем собственным и географическим названием. Писцовая книга XVI в. Коломенского уезда знает здесь Деревенский стан, а в одном из актов 1504 г. упоминается сотник «Деревеньские волости»[87].

Относительно волости Маковець Н. П. Барсов дал неверное отождествление с селом Маково Перемышльского уезда Калужской губернии[88]. Ее точное местоположение на правобережье Москвы-реки, к югу от среднего течения Северки, определяется описанием Маковского стана в коломенской писцовой книге. А. Б. Мазуров объясняет этимологию названия волости как «сухое, возвышенное место, взгорок»[89].

Рядом, по нижнему течению Малой Северки и в верховьях Отры, располагалась волость Левичин, название которой сохранилось в наименовании деревни Левычино, фиксируемой «Списками», а писцовая книга Коломенского уезда знает Левичинский стан[90].

По верхней Северке и ее правым притокам лежала волость Скулнев, название которой сохранилось в наименовании села Ильинского-Скульнева, упоминаемого «Списками». Коломенская писцовая книга дает описание Скульневского стана[91].

Южнее, по среднему течению Каширки, располагалась волость Канев. С. М. Соловьев ошибочно предлагал локализовать ее по деревне Конев Бор к северу от Коломны[92]. Определить местоположение древней волости помогает писцовая книга Коломенского уезда, знающая Каневский стан[93]. В этом районе в Каширку впадает речка Каниковка-Березниковка, одно из названий которой следует сближать с названием волости Канев[94]. Центром волости, судя по всему, являлось село Каневское, попавшее затем в собственность московского Чудова монастыря, в актах которого упоминается позднее[95]. Уточнить местоположение волости помогают и акты. Около середины XV в. Чудов монастырь от В. Селифонтова приобрел село Торусинское «в Каневском». Имеется жалованная грамота Ивана III от 1471 г. на село Митрополиче «в Каневе»[96]. В архиве Троице-Сергиева монастыря сохранились акты местных вотчинников Ворыпаевых на село Некиматово в «Каневской волости» и село Остафьево, приобретенное В. И. Волынским[97].

Волость Гжель все исследователи правильно связывали с сохранившимся и доныне одноименным селом на левом притоке Москвы-реки Гжелке, позднее ставшим центром известного промысла. По писцовым книгам 20-х годов XVII в. в Московском уезде известна волость Гжель[98].

Относительно локализации волости Горетова следует сказать отдельно. Н. П. Барсов неправильно отождествлял ее с селом Горетово к северо-западу от Можайска[99]. Практически все последующие исследователи помещали ее около Москвы, там, где по актам XV–XVI вв. известен Горетов стан Московского уезда, получивший свое название от притока Сходни речки Горетовки[100].

Тождество названий волости Горетовы и Горетова стана несомненно, но, основываясь только на нем, нельзя делать вывод об идентичности этих двух административно-территориальных единиц. В завещаниях Ивана Калиты Горетова упоминается среди коломенских волостей. В том же соседстве она названа и в духовной грамоте Ивана Красного, на основании чего С. М. Соловьев считал ее коломенской волостью, хотя и не дал ее точной локализации[101].

Попытаемся определить ее местоположение на карте. В своем завещании Иван Красный оговорил, что Горетова и другие коломенские волости, владелицей которых являлась вдова Семена Гордого Марья, после ее смерти переходят к его сыну Дмитрию (будущему Донскому)[102]. Хотя Марья умерла лишь в 1399 г., ее владения перешли к Дмитрию задолго до ее кончины. А. Е. Пресняков полагал, что в конце жизни она удалилась в монастырь. Во всяком случае, волости Марьи упоминаются в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского как его полная собственность[103]. Но Горетова в их числе не названа.

Это можно объяснить тем, что договором 1381 г. между Дмитрием Донским и Олегом Рязанским граница их владений была установлена по рекам Оке и Цне[104]. Горетова, очевидно, находилась на правом берегу Оки и, как следствие этого, отошла к Рязани. Данное предположение подтверждают «Списки». Неподалеку от Луховиц они фиксируют существующее и ныне село Горетово[105]. Встречается оно в источниках и более раннего времени. В платежной книге Зарайска и ряда соседних станов 1594–1597 гг. в Перевитском стану упоминается «монастырь Горетовский да слободка»[106]. К сожалению, наши сведения о мелких монастырьках России весьма скудны — во многих случаях не известны даже приблизительные даты их основания. Это относится и к Горетову монастырю[107]. Предложенную локализацию подтверждают и археологические данные. Вблизи Горетова известны группа из 11 курганов и два городища, имеющие слой славянского времени[108].

В тексте договора 1381 г. среди обмениваемых земель Горетова не названа. На рубеже 70–80-х годов XIV в. этот район стал ареной многочисленных военных столкновений. Здесь происходил московско-рязанский конфликт 1372 г.[109] Недалеко отсюда состоялось известное сражение на реке Воже (1378 г.), после чего Мамай опустошил Рязанскую землю[110]. Волость, вероятно, была разорена и прекратила свое существование как территориально-административная единица, а ее центр, возможно, был перенесен в более безопасное место, во вновь основанный городок Перевитск, впервые упоминаемый с 1389 г.[111]

Что касается последней коломенской волости Горки, Н. П. Барсов ошибочно соотносил ее с одноименной деревней Михайловского уезда Рязанской губернии[112], но все последующие исследователи помещают ее на левом берегу Оки, вверх от устья Москвы-реки, там, где до сих пор известно село Горы и находилась дворцовая Горская волость[113]. С этим не согласился А. Б. Мазуров, по мнению которого Горская волость является поздним новообразованием XVII — начала XVIII в. (коломенская писцовая книга XVI в. ее не знает). По мнению исследователя, ее следует искать не на левом, а на правом берегу Оки, где известно село Горки в непосредственной близости от Перевитского городища[114].

Кроме волостей Иван Калита выделил Семену и отдельные села: Астафьевьское, «село на Северьсце в Похрянъском оуезде», Костянтиновское, Орининьское, Островьское, Копотеньское, селце Микульское, Малаховьское, Напрудское «оу города».

Астафьевское точно локализовать на карте не представляется возможным. По «Спискам» в Подмосковье известно четыре села с подобными названиями. С. М. Соловьев первым обратил внимание на то, что село располагалось на Клязьме — указание на это видим в духовной грамоте Семена Гордого[115], но ни одно из селений «Списков» не находилось на этой реке. В. Н. Дебольский подметил, что на Клязьме существует село Осташково, но связать его с древним Астафьевским не решился[116]. А. П. Прусаковым была предпринята попытка отождествить село XIV в. с Остафьевом, известной усадьбой Вяземских рядом с Подольском[117].

Говоря об Астафьевском, необходимо сказать, что за несколько столетий оригиналы духовных грамот Ивана Калиты получили различные механические повреждения, появились лакуны, в ряде мест чернила угасли. Поэтому при публикации текст одной грамоты восстанавливается по тексту другой. 10-я строка первой грамоты московского князя, где упоминается Астафьевское, имеет лакуну, а в аналогичном месте второй грамоты начальные буквы названия села ныне читаются с трудом, что дало основание В. А. Кучкину усомниться в правоте Н. Н. Бантыш-Каменского (1737–1814), читавшего здесь слово «Астафьевское», и предположить, что название села — Лысцевское. Последнее располагалось под Коломной[118]. Но им не был объяснен простой факт. Судя по завещаниям московских князей, Лысцевское в XIV–XV вв. постоянно отдавалось во владение княгиням[119]. Состав земель, отдаваемых в «опричное» владение женщинам московского княжеского дома, был достаточно устойчивым. Непонятно почему Иван Калита отдавал Лысцевское (если предположить чтение В. А. Кучкина) Семену, а не своей жене.

Рис. 39. Бантыш-Каменский Н. Н.

«Село на Северьсце в Похрянъском оуезде» большинство исследователей отождествляет с современным селом Северским на устье Северки, к северу от Коломны[120]. Судя по всему, это село следует отождествить со Свирелеском, центром одноименной волости, упоминаемой летописью под 1176 г.[121] Если быть абсолютно точным, то городище, которое можно связать с древним Свирилеском, находится чуть севернее нынешнего села Северского — недалеко от соседнего Мячкова и устья реки Северки[122].

Впрочем, была высказана иная точка зрения о местоположении названного села. Она идет от Н. М. Карамзина, указавшего на якобы одноименное село «в 60 верстах от Москвы к Серпухову». Но уже в XIX в. исследователи выяснили, что в районе реки Нары близ Серпухова такого села нет: имеются лишь деревни Свирино и Свиринка, которые нельзя отождествлять со Свирилеском[123]. Свою лепту внесла и А. А. Юшко, отметившая, что Свирилеск и Северское лингвистически не согласуются между собой. Это дало основание В. Н. Темушеву предположить, что древний Свирилеск есть не что иное, как волость Северьска в верховьях одноименной реки. Впрочем, относительно «села на Северсце» он согласился, что речь должна идти о современном Северском[124].

Все историки согласны с тем, что «село на Северьсце» находилось в упоминавшейся выше волости Похряне, но не обращали внимания на то, что в данном случае Иван Калита почему-то именует ее «Похрянъским оуездом».

По данным «Списков» легко локализуются расположенные к юго-востоку от Москвы села Копотеньское (современный микрорайон Капотня на юго-востоке города), Орининьское (нынешнее Молоково, переименованное в честь советского полярного летчика), Островьское (ныне Остров)[125]. В одной из разъезжих грамот 90-х годов XV в. упоминается «земля великого князя Островская», что подтверждает данную локализацию[126].

Неподалеку, в низовьях Пахры, находилось Костянтиновское. Н. П. Барсов неверно отождествлял его с селом Константиновским Кашинского уезда Тверской губернии, а М. К. Любавский ошибочно соотносил его с одноименным селом на реке Рожае[127]. Причиной этого стало то, что по «Спискам» в Московской губернии известно семь топонимов «Константиново». Но поскольку во всех духовных грамотах московских князей оно постоянно упоминается вместе с Орининьским, Островьским и Копотеньским, его следует связать с ближайшим одноименным селом в низовьях Пахры, где его правильно локализовал С. М. Соловьев[128]. Подтверждение данной локализации дают две разъезжие грамоты 90-х годов XV в., из которых выясняется, что к этому времени село стало собственностью Николо-Угрешского монастыря[129].

При впадении в Москву-реку Гжелки на месте фиксируемого «Списками» села Малахова лежало Малаховьское. Вероятно, именно к нему относится жалованная кормленная грамота великой княгини Марии Ярославны, выданная в третьей четверти XV в. И. Г. Осоке[130].

Сельцо Микульское располагалось к северо-востоку от Москвы на речке Пруженке. С. М. Соловьев полагал, что оно находилось под Коломной, где его упоминает духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского. Но данный источник уточняет, что здешнее Микульское являлось «примыслом» самого Дмитрия и таким образом не имеет отношения к селу из завещаний Ивана Калиты[131]. М. К. Любавский локализовал его на месте Микульского, ныне Архангельского, на истоке одного из притоков Пехорки[132]. Очевидно, что название Микульское со временем должно было трансформироваться в Никольское. В Подмосковье очень много сел с подобными именами. Уточнить его местоположение позволяет указание договора 1341 г. Семена Гордого с братьями, что село находилось на речке Пруженке. Действительно, в актах находим сведения о церкви Николы на погосте в Пружках[133]. Неподалеку, уже ближе к реке Воре, по документам Троице-Сергиева монастыря прослеживается село Никольское, поступившее в обитель в 1446/47 г. от Г. Ф. Муромцева[134]. По «Спискам» оно отмечено как деревня Степоньково-Никольское[135].

Напрудское находилось в непосредственной близости от тогдашнего города, примыкая к нему, и получило свое название от притока Неглинки речки Напрудной[136].

Средний сын Ивана Калиты Иван Красный по завещаниям отца получил волости: Звенигород, Кремичну, Рузу, Фоминьское, Суходол, Великую слободу, Замошьскую слободу, Оугожь, Ростовци, Окатьеву слободку, Скирминовьское, Тростну и Негучу.

Местоположение Звенигорода хорошо известно. Он находится на Москве-реке, примерно на равном расстоянии от столицы и Можайска. Внимание обращает тот факт, что Иван Калита не называет Звенигород городом или селом, а упоминает его в перечне волостей. Видимо, в завещаниях московского князя речь идет не о городе, а о волости Звенигород, занимавшей территорию Городского стана Звенигородского уезда, известного по писцовым книгам XVI–XVII вв[137].

Волость Кремичну Н. П. Барсов неверно отождествлял с селом Кременским на реке Луже в Медынском уезде Калужской губернии[138]. Отыскать ее на карте помогают рузские писцовые книги, в которых дается описание волости. Она лежала к югу от озера Глубокого, доходя до Москвы-реки, и получила свое название по одноименной речке, в бассейне которой и находилась[139]. «Списки» упоминают погост Кремична на Москве-реке. Правда, по мнению С. З. Чернова и А. А. Юшко, погост был перенесен на это место уже в XVII в. и основную территорию волости следует локализовать не близ него, а по течению речки Кремичны, где очень высока плотность археологических памятников[140]. Среди актового материала, связанного с этой волостью, укажем на грамоты местных вотчинников Бортеневых и Кулибакиных. В жалованной грамоте 1466 г. князя Бориса Васильевича Н. Кулибакину упоминаются «волостели мои кремиченские»[141].

Говоря о волости Кремична, укажем на следующее обстоятельство. Духовная грамота Ивана Красного 1358 г. дважды называет волость Кремичну. Можно думать, что здесь перед нами описка, но возможно и другое объяснение. По материалам гидронимии известна и другая река Кремична, левый приток Нары[142]. Более предпочтительна иная локализация. Как показала Е. П. Маматова, по материалам рузских писцовых книг волость Кремична состояла из двух частей, меньшая из которых находилась около города Рузы. За это говорит и порядок перечисления волостей в завещании Ивана Красного[143].

К западу от Кремичны располагалась волость Руза, тянувшаяся по левому берегу одноименной реки до ее впадения в Москву-реку. Позднее, с образованием Рузского уезда в XV в. территория волости Руза, очевидно, превратилась в Городской стан Рузского уезда, известный по писцовым описаниям. Акты Иосифо-Волоколамского монастыря XV–XVI вв. знают находившиеся здесь села Яковлевское, Комлево, Семеновское и ряд деревень[144].

Волость Фоминьское Н. П. Барсов неверно предлагал локализовать по селу Фоминское на реке Дубровке Малоярославецкого уезда Калужской губернии, а С. М. Соловьев ошибочно отождествлял ее с деревней Фомкиной[145]. В действительности она располагалась по двум берегам Москвы-реки, выше впадения в нее Рузы, и граничила с можайскими землями. Ее местоположение определяется упоминанием волости в разъезжей грамоте 1504 г.[146] Сохранилась жалованная грамота князя Бориса Васильевича рубежа 60–70-х годов XV в. фоминским волостелям, освобождавшая провоз плотов Троице-Сергиева монастыря от сбора пошлин[147].

Волость Суходол лежала в междуречье рек Нары и Протвы и частью на левом берегу Нары, в районе впадения в нее Иневки. Свое название она получила, вероятно, от своего расположения на водоразделе указанных рек. Локализуется по боровским писцовым книгам, знающим Суходольский стан, и упоминанию разъезжей грамотой 1504 г.[148] С. М. Соловьев определял ее местоположение по деревне Суходол Боровского уезда[149].

Великая или Юрьева слобода (как она называется духовной грамотой Ивана Красного[150]) располагалась по среднему течению реки Рузы, доходя в направлении волоколамского рубежа почти до верховьев Ламы, а на востоке почти до озера Тростенского[151]. Ее местоположение определяется по упоминанию целого ряда ее селений в актах Иосифо-Волоколамского и Савво-Сторожевского монастырей, описанию волости в рузских писцовых книгах, а также картографическими данными Генерального межевания[152]. А. А. Юшко обратила внимание на топоним Юрьево в северной части волости, где, по ее мнению, мог находиться волостной центр[153]. Первое упоминание этого населенного пункта, судя по всему, относится к 1545 г.[154] В акте 1579/80 г. упоминается «Юрьевского села земской дияк» А. В. Окулов[155], что можно рассматривать как подтверждение ее версии.

Свое название слобода получила от старшего брата Ивана Калиты князя Юрия Даниловича, основавшего ее в начале XIV в. Великой она именовалась по своим размерам, некоторое представление о которых дает завещание 1389 г. Дмитрия Донского. В счет ордынского «выхода» со всех звенигородских волостей собиралось 272 рубля, куда входили и 50 рублей, взимавшихся с населения Юрьевой слободы[156].

К юго-востоку от Великой слободы по реке Озерне и ее притоку Вейне лежала Замошьская слобода. Н. П. Барсов дал ошибочные указания на село Замошье в Мосальском уезде Калужской губернии и посад Замош в Ельнинском уезде Смоленской губернии[157]. Последующие историки исправили его ошибку, опираясь на упоминание волости Замошье в писцовых книгах Рузского уезда[158]. Некоторые селения волости упоминаются и в актах XVI в.[159]

Волость Оугожь, благодаря описанию Угожского стана в звенигородских писцовых книгах и упоминаниям в разъезжей грамоте 1504 г., локализуется по верховьям реки Нары и ее притока Тарусы[160]. Из жалованной грамоты рубежа 60–70-х годов XV в. князя Андрея Васильевича становится известным о существовании здесь мыта[161].

Волость Ростовци лежала по течению правого притока Рузы речки Педни, на границе с Можайском[162]. С. М. Соловьев неверно помещал волость около деревни Ростовцево, упоминаемой «Списками». Ошибочна и локализация В. А. Кучкина по левому притоку Нары речке Растовке[163]. Правильное ее местоположение определяется по упоминаниям в разъезжей грамоте 1504 г., описанию Ростовецкого стана в писцовых книгах Рузского уезда, данным Генерального межевания XVIII в. и актовому материалу[164].

Название Окатьевой слободки, по мнению С. Б. Веселовского, происходит от ее вероятного устроителя Окатия, родоначальника боярского рода Валуевых[165]. Оно сохранилось в наименовании деревни Акатово к северо-западу от Рузы, фиксируемой «Списками», что подтверждается и археологическими данными: здесь имеется селище с материалами XIV в.[166] В одном из актов Иосифо-Волоколамского монастыря 1514/15 г. упоминается «Окатовская земля»[167].

Местоположение волости Скирминовьское определяется по описанию Скирмановского стана в рузских писцовых книгах, упоминанию в разъезжей грамоте 1504 г. и фиксации «Списками» названия деревни Скирманово. Волость локализуется по течению реки Озерны и ее притоков Гряды и Розвадни[168]. Сохранилось довольно много актов, помогающих определить ее место на карте. Укажем на три акта второй половины XV — начала XVI в. местных вотчинников Ельчаниновых, где упоминаются «волостели скирмановские»[169]. Известны две купчие второй половины XV в. слуги князя Д. Д. Холмского и Н. Ф. Москотиньева на земли, приобретенные в этой волости, две жалованные грамоты 1513 и 1526 гг. князя Юрия Ивановича Троице-Сергиеву монастырю на село Андреевское «в Скирманове»[170]. Гораздо больше материала для локализации волости дают грамоты Иосифо-Волоколамского монастыря. Ее центром, очевидно, было село Пречистое-Скирманово, поступившее в обитель в начале XVI в. от князя А. А. Голенина. Судя по духовной грамоте 1477 г. князя Бориса Васильевича, оно было дано его отцу[171]. Кроме этого, в волости упоминаются села Бели, Мамошино и ряд деревень[172].

Относительно волости Тростна С. М. Соловьев ошибочно указывал на ее местоположение в позднейшей Калужской губернии[173]. Правильно локализовать ее помогает описание Тростенского стана в звенигородских писцовых книгах. Свое название она получила от одноименной реки и располагалась вокруг Тростенского озера[174].

Рядом находилась и последняя из звенигородских волостей Негуча, получившая имя по притоку Озерны Негуче и лежавшая по ее течению[175]. Сохранилось упоминание «негучских волостелей» в жалованной грамоте 1470 г. князя Андрея Васильевича Савво-Сторожевскому монастырю[176].

Кроме названных волостей Иван Красный, согласно воле отца, получил ряд сел: Рюховьское, Каменичьское, Рузьское, Белжиньское, Максимовское, Андреевское, Вяземьское, Домонтовьское, село в Замошьской слободе и Семьцинское. Практически все они отыскиваются на современной карте.

Село Рюховьское все исследователи правильно отождествляли с современным селом Рюховским в 10 км к югу от Волоколамска. А. А. Юшко подтвердила эту локализацию археологическими данными[177].

Каменичьское лежало там, где ныне находится современное село Каменское на реке Наре[178]. Н. П. Барсов колебался в выборе между ошибочным указанием на село Каменка в Рузском уезде и правильным. С. М. Соловьев поддержал первую локализацию, а В. Н. Дебольский сомневался в выборе между ними[179]. Правильный выбор позволяет сделать привлечение актовых источников — около середины XVI в. село, находившееся в волости Суходол, поступило от Ивана IV московскому Архангельскому собору, в собственности которого упоминается боровской дозорной книгой 1613 г.[180]

Относительно села Рузьского С. М. Соловьев ошибочно указывал на деревню Рузино в Звенигородском уезде. В. Н. Дебольский обращал внимание на два селения с подобными названиями[181]. Анализ завещаний московских князей показывает, что село Рузьское упоминается только в духовных грамотах Ивана Калиты. В завещании 1389 г. Дмитрия Донского назван «Руза городок». На основании этого можно было бы соотнести село Рузьское с городом Руза, ставшим позднее центром удела. Но в духовной грамоте Ивана Красного, хронологически находящейся в промежутке между этими двумя упоминаниями, не встречается ни села Рузьского, ни городка Рузы. В этой связи особого внимания требует предложенная А. А. Юшко локализация села Рузьского на месте села Старая Руза на Москве-реке, что подтверждается археологическими данными — здесь имеется городище со слоем славянского времени еще с XI в.

Историю этих мест в целом можно представить следующим образом. Село Рузьское духовных грамот Ивана Калиты первоначально находилось на Москве-реке на месте нынешней Старой Рузы. Под 1341 г. летопись сообщает: «того же лета приходи рать литовъская ко Можаиску, и пожгоша посад, а города не взяша»[182]. Несомненно, что во время этого похода литовцы опустошили и окрестности, включая, видимо, и село Рузьское, которое прекратило свое существование, и, как следствие этого, не упоминается в завещании Ивана Красного. В конце 60-х годов XIV в. вновь обостряются московско-литовские отношения и правительство Дмитрия Донского, обеспокоенное угрозой внешнего нашествия, срочно воздвигает целую сеть укреплений по западной границе Московского княжества. В это время обновляются или строятся заново оборонительные системы многих городов. А. А. Юшко, анализируя географическое расположение этих пунктов, показала, что единственной целью, которую преследовала градостроительная деятельность московских князей, являлись исключительно интересы обороны. Среди новых городов была и Руза, возникшая на месте поселения несколько более раннего времени, где в XIV в. были воздвигнуты мощные земляные валы. Летописцем новый городок упоминается только с XV в., а впервые его имя встречается в «Списке городов русских» 1374 г. и духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского[183].

Село Белжиньское М. К. Любавский ошибочно локализовал к северу от Тростенского озера[184]. А. А. Юшко и С. З. Чернову удалось, используя средневековые чертежи, определить его местоположение на окраине современной Саввинской слободы близ Звенигорода[185]. В начале XV в. село досталось Савво-Сторожевскому монастырю[186]. Исчезло оно в период Смутного времени начала XVII в.

Максимовское располагалось в волости Скирминовьское. С. М. Соловьев отождествлял его с деревней Максимовкой в 26 км от Звенигорода, М. К. Любавский указывал его местоположение на одном из притоков Истры, а В. Н. Темушев — на реке Негуче[187]. Уточнить его локализацию помогают акты. В XV в. село стало собственностью князя А. Ф. Голенина, в духовной грамоте которого оно упоминается, а затем попало в Иосифо-Волоколамский монастырь[188].

Село Андреевское лежало к северо-западу от Звенигорода, на месте нынешнего одноименного села. Н. П. Барсов дал неверные указания на одноименные села в Покровском и Суздальском уездах Владимирской губернии, а также в Калужском уезде Калужской губернии. С. М. Соловьев колебался в выборе между одноименными двумя селами и тремя деревнями в Звенигородском уезде. М. К. Любавский определял место села на реке Истре[189]. Первым правильно отождествил его при помощи упоминания в разъезжей грамоте 1504 г. В. Н. Дебольский[190]. В середине XVI в. село попало в Троице-Сергиев монастырь, в документах которого упоминается позднее.

Село Вяземьское располагалось там, где находится теперь Успенское, вплоть до середины XIX в. носившее двойное название: Успенское, Вяземское тож[191]. На точное его местоположение указывает разъезжая грамота 1504 г. Тогда это была вотчина рода Овцыных[192].

Южнее Вяземьского лежало Домонтовьское. В. Н. Дебольский приблизительно локализовал его по упоминанию Домантовской волости в разъезжей грамоте 1504 г.[193] Более точную локализацию дал Г. И. Фивейский, использовавший писцовые книги 1620-х годов, в которых упоминалась «пустошь, что была деревня Домантова». Она находилась приблизительно в районе современной деревни Горышкино, что подтверждают археологические материалы[194].

Село в Замошьской слободе находилось в указанной волости. М. К. Любавский неверно отмечал его местоположение по реке Рузе[195]. Судя по всему, это село Замошье («у Василия Святого»), которое князь Юрий Дмитриевич в начале XV в. отдал Савво-Сторожевскому монастырю, в актах которого оно упоминается впоследствии[196].

Последнее из сел, принадлежавших Ивану Красному, — Семьцинское — примыкало к тогдашней Москве, располагаясь в районе современных московских улиц Остоженки и Пречистенки[197]. В литературе было высказано мнение, что оно находилось на месте нынешнего Петровско-Разумовского, которое в XVI в. называлось Семчиным. Но Семчино впервые упоминается только в писцовой книге 1584–1586 гг. как владение князя А. И. Шуйского. При этом писцовая книга содержит отсылку («что было преже сего») на недошедшее до нас описание конца 1550-х годов, согласно которому Семчино было владением его брата. Между тем Семьцинское в духовной грамоте Ивана IV 70-х годов XVI в. упоминается как дворцовое[198]. Таким образом, Семьцинское и Семчино (будущее Петровско-Разумовское) не имеют между собой ничего общего.

Младший из сыновей Ивана Калиты Андрей получил от отца волости: Лопастну, Северьску, Нарунижьское, Серпохов, Нивну, Темну, Голичичи, Щитов, Перемышль, Растовец и Тухачев.

Относительно точной локализации волости Лопастны среди историков более ста лет идут споры, хотя все исследователи так или иначе связывают волость с рекой Лопасней, впадающей в Оку. Эту проблему целесообразно рассмотреть ниже, при определении местоположения села Лопастеньского в обзоре владений вдовы Ивана Калиты.

Волость Северьску С. М. Соловьев ошибочно предлагал локализовать по упоминаемой «Списками» деревне Северова в 4 км от Подольска[199], но в действительности она лежала по течению верховьев реки Северки[200].

Название волости Нарунижьское, несомненно, происходит от реки Нары. Судя по всему, она находилась в ее низовьях. Локализации помогает упоминание «Списками» села Успенского (Нижнего) на Наре, в 4 км от известного по войне 1812 г. села Тарутина[201].

Волость Серпохов получила свое название от реки Серпейки (левого притока Нары), на которой стоит современный город Серпухов, и в дальнейшем занимала территорию Окологородного стана Серпуховского уезда[202]. Сохранилась купчая середины XV в. на расположенное в этой волости село Халдеевское на реке Каменке, правом притоке Речмы, впадающей в Оку[203].

Местонахождение волости Нивны определяется по речке Нивенке, притоку Волбушевки, впадающей в Нару с левой стороны. Видимо, здесь и лежала эта волость[204].

Волость Темна получила свое наименование по речке Теменке, впадающей в Нару, и лежала по левому берегу последней. Она локализуется по фиксируемому «Списками» селу Спас-Темна в 20 км к северо-западу от Серпухова и описанию Теменского стана в серпуховских писцовых книгах. Проведенные А. А. Юшко археологические исследования выявили на территории села большое поселение XIV в. площадью около 3,3 га[205].

Волость Голичичи С. М. Соловьев связывал с сельцом Голичино в 26 км от Подольска[206]. Волость располагалась по обоим берегам Нары[207]. А. А. Юшко, ссылаясь на «Запись о душегубстве» середины XV в., считала, что Голичичи лежали по ее левому берегу. Действительно, «Запись», определяя пределы московского судебного округа, говорит: «Голичицы по Нару». Но из данного контекста все же следует, что часть волости находилась и на другом берегу реки. Это подтверждают и боровские писцовые книги, в частности дозор 1613 г.[208]

Волость Щитов лежала по верховьям реки Мочи, доходя до Нары, а ее местоположение определяется описанием Щитовского стана в боровских писцовых книгах[209]. В. Н. Дебольский, локализуя волость, обратил внимание на упоминаемое «Списками» сельцо Щитово у истоков Мочи, в 35 км от Подольска[210]. Оно, вероятно, было центром волости. А. А. Юшко указала, что в начале XV в. волость была поделена между сыновьями князя Владимира Андреевича по реке Кремичне, левому притоку Нары, впадающей в нее южнее современного Наро-Фоминска[211]. В архиве Троице-Сергиева монастыря сохранилось несколько актов на село Романовское «в Щитове», среди которых укажем на жалованную грамоту 1512 г. Василия III, где упоминаются «волостели щитовские»[212].

Волость Перемышль Н. П. Барсов соотносил с городком Перемышль Калужской губернии. Этой же точки зрения первоначально придерживался и В. Н. Дебольский, изменивший ее позднее на правильную. Писцовые книги 20-х годов XVII в. свидетельствуют, что волость располагалась по течению реки Мочи[213].

Определяя местонахождение волости Растовец, С. М. Соловьев дал ошибочное указание на деревню Ростовку[214]. В. Н. Дебольский первоначально предлагал локализовать ее на месте Растовицкой волости в районе рек Осетр и Мордвес, но вскоре сумел правильно поместить волость на карте, благодаря московским писцовым книгам 20-х годов XVII в., где она упоминается. Волость лежала по верховьям реки Рожаи[215].

Рядом обнаруживается и последняя из волостей, выделенных Андрею, — Тухачев. Она располагалась по реке Гнилой Северке[216]. В актах первой четверти XVI в. Троице-Сергиева монастыря упоминается сельцо Румянцево волости Тухачев Боровского уезда[217]. Позднее волость вошла в состав Московского уезда[218].

Кроме волостей младший из сыновей Ивана Калиты получил села: Талежьское, Серпоховьское, Колбасиньское, Нарьское, Перемышльское, Битяговьское, Труфоновьское, Ясиновьское, Коломниньское и Ногатиньское.

Село Талежьское всеми историками локализуется по современному селу Талеж, фиксируемому «Списками» по течению реки Лопасни и ее притоку Талеженке[219]. Эту локализацию подтверждает и одна межевая грамота 1518/19 г. из архива Троице-Сергиева монастыря[220].

Село Серпоховьское позднее превратилось в город Серпухов[221].

Все без исключения исследователи затруднялись определить местоположение села Колбасиньского. Краевед А. Н. Фролов предложил отождествить его с урочищем Колбасино на речке Колбасинке в 6 км к северо-западу от Зарайска, на месте одноименной деревни, снесенной в 1984 г. Эту локализацию, хотя и с оговорками, в целом поддержали А. Б. Мазуров и А. Ю. Никандров[222].

Село Нарьское, вероятнее всего, располагалось на месте села Нара, ставшего позднее частью города Наро-Фоминска[223]. Однако А. Б. Мазуров и А. Ю. Никандров предложили поместить его в волости Нарунижьское в низовьях реки Нары[224].

Село Перемышльское уже в XIV в. превратилось в небольшой городок Перемышль на реке Моче, ставший в XV в. центром особого удела[225].

Битяговьское находилось на месте современного одноименного села, лежащего по реке Рожае[226].

Село Труфоновьское В. Н. Дебольский ошибочно предлагал отождествить с селом Труфоновским в юго-западной части Мосальского уезда Калужской губернии. Было также высказано мнение, что село находилось близ тогдашней Москвы, где известна церковь Трифона в Напрудной слободе[227]. Но, судя по всему, оно располагалось в совершенно ином районе: в одной из жалованных грамот царя Бориса Годунова начала XVII в. московскому Архангельскому собору упоминается пустошь, «что была деревня Труфаново». Тут же названо и село Каменское (Каменичьское завещаний Калиты, отданное им среднему сыну Ивану Красному). Можно предположить, что Труфоновьское находилось неподалеку от Каменичьского, но уже на территории удела Андрея. За это говорит и то, что та же пустошь упоминается и боровской дозорной книгой 1613 г.[228]

Село Ясиновьское отождествляется по «Спискам» с Ясеневым, ныне микрорайоном на юго-западе современной Москвы[229].

Села Коломниньское и Ногатиньское — нынешние микрорайоны Коломенское и Нагатино, также вошедшие в черту Москвы[230].

Волости на северо-востоке и частично на северо-западе Подмосковья стали владением княгини совместно с «меншими детьми». Она получила Сурожик, Мушкову гору, Радонежьское, Бели, Ворю, Черноголовль, слободку Софроновскую «на Вори», Вохну, Деиково раменье, Данилищову слободку, Машев, Селну, Гуслицу и Раменье, «что было за княгинею».

Волость Сурожик лежала по среднему течению Истры, ее притоку Малой Истре и притокам последней Маглуше и Молодильне[231]. Ее местоположение устанавливается по описанию границ волости в разъезжей грамоте 1504 г., характеристике Сурожского стана в писцовых книгах Московского уезда, многочисленным упоминаниям в актах[232].

Севернее лежала Мушкова гора, располагавшаяся по верхнему течению Истры, центром которой был Мушков погост[233]. В конце XIV в. волость была поделена[234], хотя, вероятно, существовавший здесь мыт находился в общем владении князей, а между ними делились только получаемые с него доходы. Думать так заставляет тот факт, что в 1504 г. князь Юрий Иванович дал жалованную грамоту Симонову монастырю на беспошлинный проезд, в которой упоминаются «мытники мои дву третей Мушковских». Тогда же подобную грамоту дал и его отец Иван III, за которым была треть волости[235].

Волости Радонежьское, Бели и Воря локализуются благодаря писцовым описаниям, разъезжей грамоте 1504 г. и многочисленным упоминаниям в актах Троице-Сергиева монастыря[236].

Радонежьское лежало по верхней Воре и ее притоку Торгоше. Бели (Н. П. Барсов неверно отождествлял ее с одноименным селом Тверского уезда) располагалась между притоком Учи речкой Вязью и притоком Вори речкой Талицей. Название волости Воря происходит от одноименной реки, в среднем течении которой она располагалась[237].

Волость Черноголовль не упоминается в актовых источниках, но, исходя из ее названия, можно полагать, что она получила наименование от речки Черноголовль, левого притока Клязьмы, и в дальнейшем прослеживается по писцовым книгам в бассейне этой реки[238].

Местонахождение слободки Софроновской, к сожалению, точно установлено быть не может, хотя известно, что она находилась на реке Воре. С некоторой долей уверенности можно предположить, что она позднее превратилась в Отъезжую волость (а позже — стан) Московского уезда, известную по писцовым описаниям и актам[239].

Волость Вохна лежала по течению Клязьмы, в районе впадения в нее небольшой речки Вохонки (притока Ходцы, впадавшей в Клязьму), от которой произошло ее название, и легко локализуется по писцовым книгам Московского уезда. Современный город Павловский посад вплоть до середины XIX в. именовался Вохной[240].

Данилищову слободку Н. П. Барсов неверно отождествлял с Даниловой слободой близ московского Данилова монастыря. Она отыскивается на месте позднейшей волости Кунья, где «Списками» фиксируется Христорождественский погост на Данилищове озере (впервые волость Кунья упоминается под 1433 г.)[241].

Разыскивая волость Машев, Н. П. Барсов указывал на озеро Машево в Бронницком уезде, но, по мнению М. К. Любавского, она находилась по соседству, вероятнее всего, на месте волости Загарье, упоминаемой в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского[242].

Волость Селну В. Н. Дебольский неверно помещал на границе Московского и Дмитровского уездов (на месте митрополичьей Селецкой волости). В реальности она располагалась по правым притокам Нерской и локализуется благодаря тому, что фигурирует в писцовых описаниях 20-х годов XVII в. Московского уезда[243].

Волость Гуслицу все исследователи помещали в бассейне одноименной реки, левого притока Нерской, от которой она получила свое название. Как административная единица она дожила вплоть до середины XIX в.[244] В актах московского Богоявленского монастыря встречается село Захаринское «в Гуслице». В 1561 г. князь Владимир Андреевич дал на него жалованную грамоту, где упоминаются «волостели Гуслицкие волости»[245]. Волость граничила с владимирскими землями, о чем свидетельствует разъезжая грамота А. Ф. Наумова рубежа XV–XVI вв.[246]

Завещания Ивана Калиты упоминают еще две волости, отданные княгине, — Раменье и Деиково раменье. Отыскивая первую из них, Н. П. Барсов дал неправильные указания на село Рамейки Гжатского уезда Смоленской губернии и село Раменки Зарайского уезда Рязанской губернии. Волость Раменье отыскивается благодаря писцовым книгам 20-х годов XVII в. и локализуется к западу от Гжели[247]. Сохранилась жалованная грамота 1447 г. Василия Темного Симонову монастырю на расположенные здесь села Окуловское, Семеновское, Кононовское, Литвиново, в которой упоминаются «волостели раменские»[248].

Волость Раменье с трех сторон обнимала территорию Деикова раменья, которое позднее стало именоваться Замосковным Раменейцем, для отличия от одноименных дмитровской и коломенской волостей. В. Н. Темушев предположил, что ее центром являлось село Рождествено, позднее вошедшее в состав современного города Жуковский[249].

Кроме волостей княгине были выделены и села: Михаиловское, Луциньское, «село у озера», Радонежьское, Деигуниньское, Тыловское, Рогожь, Протасьевское, Аристовьское, Лопастеньское, Михаиловское «на Яоузе» и не названные по именам два «селе коломенскии».

Михаиловское, первое из этих сел, Н. П. Барсов предлагал отождествить с одноименным селом Московского уезда. М. К. Любавский помещал его на реке Пехорке[250]. Но, судя по «Спискам», его, вероятно, следует локализовать на месте усадьбы Михайловское при реке Наре и ее притоке Язвенке, находящейся в 18 км к западу от Подольска (ныне в «Новой Москве»)[251].

Луциньское С. М. Соловьев ошибочно связывал с селом Лучинским в 15 км от Подольска[252]. В. Н. Дебольский правильно определил его местонахождение на месте современного села Лучинского близ города Истры. Позднее оно выросло в волость, уточнить локализацию которой помогают разъезжая грамота 1504 г. и акты с упоминанием входивших в нее селений[253].

«Село у озера» предлагали отождествить с селом Озерецким к северу от Москвы[254]. Но впервые в собственности московских князей оно упоминается лишь в завещании 1461 г. Василия Темного[255]. Судя по актам XIV–XV вв., новые селения, как правило, сначала получали безличные названия («села коломенские», о которых речь будет чуть ниже), а лишь затем приобретали имена собственные. На восточной окраине современной Москвы «Спискам» известно старинное село Косино (ныне микрорайон столицы). Под названием Косино оно впервые упоминается в духовной грамоте князя Владимира Андреевича начала XV в. Однако, судя по всему, в XIV в. оно именовалось «селом у озера» (Косино, действительно, стоит при озере Белом, а по соседству известны озера Святое и Черное). Позже оно получает самостоятельное название и только, как своего рода рудимент, по грамотам XV в. в этом районе прослеживается «Озерецкая дорога», которая вела, видимо, в Косино и сохраняла прежнее безличное название «села у озера»[256].

Село Радонежьское отождествляется с позднейшим городком Радонеж, в начале XV в. ставшим центром особого удела[257].

Деигуниньское фиксируется благодаря «Спискам» на месте позднейшего Дегунина, ныне микрорайона на севере столицы, и располагалось на притоке Яузы речке Лихоборке[258].

Локализовать Тыловское не представляется возможным.

Село Рогожь расположилось на Клязьме, позднее стало центром одноименной волости, а уже в XVIII в. превратилось в город Богородск (ныне Ногинск). По актам XVI в. из митрополичьего архива выясняется, что здесь находился мыт[259].

Протасьевское лежало к северу от Москвы, на дмитровском рубеже, там, где находится современное Протасово. Оно упоминается в завещании 1525 г. А. И. Шадрина-Вельяминова[260].

Аристовьское В. Н. Дебольский, а за ним М. К. Любавский предлагали локализовать на месте фиксируемого «Списками» погоста Аристов-Пречистое в Кошелеве стану (ныне на южной окраине подмосковного города Лосино-Петровский)[261]. Но, судя по всему, его следует отождествить с селом Аристово в Горетове стану к северо-западу от Москвы, ставшим позднее владением московского Успенского собора, в актах которого оно упоминается[262].

Относительно локализации села Лопастеньского и волости Лопастны среди исследователей существуют серьезные расхождения. Судя по названию, село Лопастеньское должно было находиться в пределах одноименной волости (ранее было показано, что села Радонежьское, Серпоховьское, Перемышльское находились в соответствующих одноименных волостях). Совершенно невозможной в этом смысле представляется локализация А. А. Юшко, поместившей Лопастеньское на месте селища на реке Б. Лопасть, соединяющей озера Долгое и Круглое к северу от Москвы. Ее позднее поддержал В. Н. Темушев[263].

Так или иначе, все исследователи связывали волость Лопастну с левым притоком Оки рекой Лопасней. Обратившись к топонимике этого района, историки сразу же нашли подтверждение своих догадок. В районе современного города Чехова, называвшегося до 1954 г. Лопасней, «Списки» фиксируют три села: Зачатейское-Лопасня, Бадеево-Лопасня, Садки-Лопасня. На этом основании Н. П. Барсов помещал здесь волость Лопастну и село Лопастеньское[264].

Однако уже С. М. Соловьев обратил внимание на одно противоречие. В 1381 г. Дмитрий Донской и Олег Рязанский заключили уже упоминавшийся нами договор, согласно которому граница их владений устанавливалась по Оке и Цне и предусматривалось: «А что на рязанскои стороне за Окою, что доселе потягло к Москве, почен Лопастна, уезд Мьстиславль, Жадене городище, Жадемль, Дубок, Броднич с месты, как ся отступили князи торуские Федору Святославичю, та места к Рязани». Судя по этому источнику, Лопастна находилась на правом берегу Оки, что вызвало недоуменный вопрос историка[265].

Рис. 40. Погодин М. П.

Определить место волости попытались М. П. Погодин (1800–1875), а за ним Н. И. Троицкий (1851–1920), обратившие внимание на село Городище, лежавшее против устья Лопасни, на правом берегу Оки[266]. Эту точку зрения поддержала А. А. Юшко, полагавшая, что археологическое городище у современной деревни Макаровки и есть центр волости Лопастна завещания Ивана Калиты. При этом она все же считала, что основная территория волости находилась на московском берегу Оки, по течению реки Лопасни. Ее позицию разделили А. Б. Мазуров и А. Ю. Никандров[267].

Рис. 41. Церковь Параскевы Пятницы в селе Городище на месте древнего города Лопастна. Фотография 1898–1899

С локализацией Лопастны на правом берегу Оки не согласился В. А. Кучкин. По его мнению, выражение договора 1381 г. «почен Лопастна» не указывает на точное местоположение волости и его следует понимать как «начиная с Лопастна (Лопастни)», то есть от реки Лопасни. При этом он считал, что волость лежала исключительно на левом берегу Оки, по течению одноименной реки, вероятнее всего, ниже сел Лопасня XIX в.[268] В. Н. Темушев обратил внимание на то, что в московско-серпуховских договорах 1389 и 1390 гг. Владимиру Серпуховскому дается Новый городок «в Лопасны место» или «что ты ся достало против Лопастны». Это свидетельствует, что Лопастна лежала на рязанском берегу Оки[269].

Для решения вопроса о локализации Лопастны необходимо обратить внимание на следующее обстоятельство. По картографическим материалам С. Б. Веселовского и В. Н. Перцова в этом районе по течению реки Лопасни лежала обширная Хотунская волость, центром которой являлось село Хатунь. Здесь имеется достаточно крупное (190×130 м) городище. Судя по данным П. А. Раппопорта, жизнь протекала здесь в основном в XIV–XV вв., хотя возникновение поселения относится, видимо, еще к домонгольскому времени[270]. Если предположить, что здешние земли входили в состав владений Ивана Калиты, то трудно понять, почему московский князь не упомянул в своей духовной грамоте Хатунь.

Что касается выражения «почен», употребляемого в договоре 1381 г. по отношению к Лопасне и Новому городку, его трактовка В. А. Кучкиным не совсем корректна. Из актовых материалов XIV–XV вв. хорошо известно слово «починок», обозначающее новое поселение сельского типа, как правило, только что возникшее. Слово «почен», несомненно, стоит в том же этимологическом ряду и может быть применимо к вновь возникшему населенному пункту, но создающемуся сразу же вместе с укреплениями. Именно это мы видим на примере Нового городка и Лопастны на разных берегах Оки. Несомненно, что рязанский князь Олег, захватив Лопастну (речь идет о взятии 22 июня 1353 г. центра волости — села Лопастеньского), приступает к ее укреплению. Аналогичные меры предприняли и москвичи, укрепляя Новый городок.

Говоря о Лопастне, следует обратить внимание на другое обстоятельство. В перечне волостей, предназначавшихся Иваном Калитой младшему сыну Андрею, Лопастна стоит первой. Между тем село Лопастеньское, являвшееся центром удела последнего (именно здесь был захвачен московский наместник), было отдано не Андрею, а княгине «с меншими детьми».

Следующее из упомянутых Иваном Калитой сел — Михаиловское «на Яоузе», судя по географической «привязке», находилось на этом притоке Москвы-реки и примыкало к тогдашнему городу.

Последними Иван Калита называет безымянные два «села коломенские». С. З. Чернов предлагал локализовать их на речке Коломенке (позднейшей Грайвороновке), впадающей в Москву-реку на юго-востоке современной столицы[271]. Но в действительности речь идет о селах Малино и Холмы. Малино, судя по коломенской писцовой книге, позднее стало центром отдельной волости на левобережье реки Каширки. Та же писцовая книга дает сведения о Холмской волости, лежавшей по верховьям рек Гуслицы, Семиславки и Медведки, приблизительно на месте современного города Егорьевска[272].

Духовная грамота Ивана Калиты упоминает также «оброк медовый городьской Васильцева веданья» — позднейшее «Васильцово сто», упоминаемое в последующих завещаниях московских князей. Ряд исследователей полагал, что речь идет о Васильцове стане Московского уезда, на восточной окраине современной столицы[273]. Но великокняжеская борть «Васильцово сто» находилась совершенно в другом районе — на западе волости Селна, о чем прямо говорится в завещании Ивана III: «А что в Селне деревни деловые бортные Василцова ста: Бекренево, Беляницино, Новое Беляницино, Харитоновское, Деденево, Нероново, Враниково, Якимовское, Новое Якимовское, да пустоши Лопаково, Исачково, Грибачево, и яз те деревни и пустоши со всем даю сыну же своему Андрею…». На это впервые обратил внимание С. В. Бахрушин, что подтверждают и «Списки». В Богородском уезде находим по ним следующие населенные пункты: Якимово, Лопаково (единственные в губернии), Исаково (искаженное Исачково?), упоминается и речка Бекреневка[274].

Этими пунктами исчерпывается вся географическая номенклатура первой духовной грамоты Ивана Калиты.

Вторая духовная грамота московского князя, распределяя владения между его наследниками, содержит тот же перечень волостей, что и первая, за единственным исключением. Среди коломенских волостей Семена Гордого фигурирует новая волость Середокоротна. Ее место определяется на правобережье Москвы-реки, где «Списки» знают погост Сорокодня[275].

Главным же отличием второй духовной грамоты Ивана Калиты является то, что она называет села, лежавшие за пределами собственно московской территории. Они также делились между его наследниками.

Старший сын Семен получал «село Аваковское в Новегороде на Улале, другое в Володимери Борисовское».

Карта 3. Владения Ивана Калиты за пределами Московского княжества по его второй духовной грамоте 1339 г.

Относительно локализации села Аваковского Н. П. Барсов затруднялся, помещая его неопределенно «в Московской области». Оно отыскивается благодаря «Спискам», фиксирующим казенное село Улово (Улол) при речке Уловке в Суздальском уезде Владимирской губернии, по левую сторону дороги из Суздаля (в 11 км от него) во Владимир[276].

Рядом находилось село Борисовское, которое исследователи правильно соотносили с одноименным селом (в нынешнем Суздальском районе) на небольшой (около 10 км) речке Поколяйке, притоке Нерли Клязьминской, в 17 км к северу от Владимира, по дороге на Суздаль. При Михаиле Романове село было пожаловано московскому Вознесенскому монастырю в Кремле и находилось за ним до момента секуляризации[277].

Второй сын Иван получал «село Петровское, и Олексиньское, Вседобричь, и Павловьское на Масе».

Село Петровское на реке Пекше (притоке Клязьмы) ныне известно как Большепетровское Юрьев-Польского района Владимирской области и находится в 23 км к западу от Юрьева-Польского. В XIX в. оно лежало на проселочном тракте из Юрьева в Александров. Свое название оно получило, видимо, по местному храму свв. Петра и Павла. Позднее оно упоминается в завещаниях Дмитрия Донского и Василия I, в годы Смутного времени было разорено, превратилось в пустошь, но позднее возродилось вновь[278].

Село Олексиньское на той же реке Пекше ныне известно как Алексино Кольчугинского района Владимирской области, в 13 км к северу от Кольчугина. Оно также упоминается в завещаниях Дмитрия Донского, Василия I, Софьи Витовтовны, от которой перешло к ее внуку Юрию Васильевичу, отдавшему село Стромынскому монастырю[279].

По «Спискам» обнаруживается село Вседобрич. В XIX в. оно именовалось селом Добрячево и располагалось в 16 км к востоку от Юрьева-Польского, по правую сторону почтового тракта из Юрьева в Суздаль[280]. Ныне — это одноименное урочище.

Село Павловское на Масе согласно «Спискам» находилось в 30 км к юго-западу от Юрьева-Польского на Стромынском тракте из Юрьева в Киржач и значилось как деревня Павловское (Павловский выселок)[281]. Судя по карте Менде, оно известно как деревня Павловка, а ныне — как одноименное урочище в Кольчугинском районе Владимирской области.

Третьему сыну Андрею достались «Варварьское и Поеловьское у Юрьева, что есмь сменил на Матфеищовьское село».

Село Варварьское сейчас известно как Варварино Юрьев-Польского района Владимирской области, в 8 км к юго-востоку от Юрьева-Польского на левом берегу Колокши. Затем оно значится в духовных грамотах князя Владимира Андреевича Серпуховского, Софьи Витовтовны, Василия II. Дворцовым оно оставалось до начала XVII в., когда перешло в род Феофилатьевых[282].

Село Поеловьское ныне Поелово Юрьев-Польского района Владимирской области, в 3 км к западу от Юрьева-Польского. Упоминается также в духовной грамоте князя Владимира Андреевича Серпуховского, а в XVII в. значится собственностью патриархов[283].

Село Матфеищовьское ныне значится как Матвейщево Юрьев-Польского района Владимирской области на речке Бакаве, в 25 км к северо-западу от Юрьева-Польского. Долгое время оно находилось в собственности московских князей и царей, упоминаясь в духовной грамоте Василия Темного, завещавшего его своей жене Марии Ярославне[284].

Вдова Ивана Калиты получила «село Павловское, бабы нашее купля, и Новое селце, что есмь купил, и Олександр святыи, что есмь купил на Костроме».

Село Павловское в нынешнем Суздальском районе Владимирской области расположилось в 10 км к югу от Суздаля и в 17 км к северу от Владимира. Судя по археологическим данным, здесь на левом берегу речки Уловки имеются два селища XI–XIII и XII–XV вв. Указание завещания Ивана Калиты, что это «бабы нашее купля» позволяет говорить о том, что в XIII в. село принадлежало жене Александра Невского Александре.

Следует отметить, что во второй духовной грамоте Ивана Калиты значатся два села Павловских: одно, с указанием на местоположение («на Масе»), предназначалось его среднему сыну Ивану, а вдове московского князя Ульяне досталось Павловское без указания на местоположение. В своем завещании Иван Красный отдал село Павловское на «помин» своей души: «далъ есмь святому Александру въ прокъ, себе въ память». Его волю позднее, в 1375 г., подтвердил его сын Дмитрий Донской: «а что отецъ мой великий князь далъ село Павловское ко святому Александру, того не подвигнуть». В. Г. Добронравов полагал, что эти указания завещаний московских князей относятся к селу Павловскому под Суздалем. Но на момент написания духовной грамоты Ивана Красного была еще жива Ульяна, и поэтому ясно, что указание о передаче села монастырю св. Александра относится к Павловскому на Масе[285].

Локализовать Новое селце на карте не представляется возможным, ввиду того, что это название показывает недавность возникновения населенного пункта и впоследствии могло быть заменено другим.

Относительно локализации «святого Александра» будет сказано ниже.

Отдельно оговаривалась судьба ростовского села Богородицкого: «А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за нимь, не иметь ли служити детем моим, село отоимут».

С. М. Соловьев помещал село к югу от Ростова. В. Н. Дебольский затруднялся с его локализацией, указывая, что «Списки» знают три села Богородских в Ростовском уезде. В. А. Кучкин, указав, что в писцовых книгах Ростовского уезда XVII в. значится Богородский стан, связал с ним село Богородское в 25 км к юго-западу от Ростова[286].

Три села московский князь отдавал на «помин» своей души: «А что есмь прикупил селце на Кержачи у Прокофья у игумна, другое Леонтиевское, третье Шараповское, а то даю святому Олександру собе в поминанье».

Относительно «сельца на Кержачи» из завещания Ивана Калиты ряд исследователей полагает, что оно находилось на месте нынешнего города Киржач Владимирской области[287]. Однако этому противоречит тот факт, что во второй половине XIV в. Сергий Радонежский основывает здесь в пустынном месте монастырь, вокруг которого впоследствии и развился город[288]. Помочь в локализации сельца помогает зафиксированный лингвистами факт, что более половины населенных пунктов Северо-Восточной Руси носят имена своих первых владельцев или первопоселенцев. Указание духовной грамоты московского князя, что он «прикупил селце… у Прокофья у игумна» ведет к его локализации на месте нынешней деревни Прокофьево в 20 км к востоку от города Александрова Владимирской области. Она лежит на речке Бачевке, впадающей в Большой Киржач[289].

Село Леонтиевское по «Спискам» можно отождествить с современной деревней Леонтьево в 20 км к юго-западу от Переславля-Залесского[290].

Село Шараповское В. Г. Добронравов предлагал локализовать на месте нынешней деревни Шарапово Сергиево-Посадского района Московской области, в 9 км к юго-востоку от Сергиева Посада. Однако обращение к актам показывает, что в первой половине XV в. его владельцем был некто Андрей Шарапов, давший село Троице-Сергиеву монастырю при игумене Зиновии (1432–1443)[291]. Поэтому его следует локализовать условно.

Особую трудность во второй духовной грамоте Ивана Калиты представляет локализация «святого Александра», упоминаемого в ней дважды, а если считать и тот, о котором говорится в духовных грамотах Ивана Красного и Дмитрия Донского, то — трижды.

Проще всего решается вопрос с местонахождением «святого Александра», о котором Иван Калита прямо указал: «Олександр святыи, что есмь купил на Костроме». Выражение «на Костроме» обозначало местоположение как в самом городе Костроме, так и в его окрестностях. «Олександр святыи» — так можно было назвать и храм, и монастырь. О том, что «Олександр святыи» — именно монастырь, а не храм, свидетельствует сам Иван Калита, поскольку храм никоим образом не мог быть продан. При этом данный монастырь также был не обычным, а вотчинным или ктиторским.

Рис. 42. Веселовский С. Б.

«Устроение душ», то есть организация поминаний, заздравных и заупокойных молитв, занимало очень важное место в тогдашней жизни. Это прекрасно описал академик С. Б. Веселовский: «Подобно тому как князья основывали и строили монастыри, давали им средства и наделяли их землями, чтобы иметь свое богомолье и богомольцев, своего духовника и родовую усыпальницу с неукоснительным поминанием погребенных в ней лиц, так и частные вотчинники, иногда даже некрупные, строили в своих владениях храмы, с теми же целями устраивали монастыри. Такие мелкие вотчинные монастырьки не следует мерить масштабом крупных позднейших монастырей. Если поставленный вотчинный храм не имел прихода и в нем служил черный священник (иеромонах), то такой храм назывался монастырем. Понятно, почему строительство вотчинных храмов часто получало форму подобных монастырей: монашествующие, а тем более иеромонахи пользовались бо́льшим уважением, чем белые священники, к тому же, как известно, не всякий священник имел в то время право быть духовником. Между тем вотчинник хотел иметь всегда под рукой духовного отца, каковыми чаще всего бывали монашествующие священники. Вотчинник приглашал священника или иеромонаха, рядился с ним о службе и содержании, давал ему и причту хлебную ругу и часто в добавление к хлебному и денежному жалованью отводил участок земли, на котором причт мог вести свое хозяйство»[292].

Рис. 43. А. М. Васнецов. Монастырь в Московской Руси

Практика создания подобных родовых богомолий была весьма широко распространена в XIV в. Об одном из таких монастырьков упоминается в Рогожском летописце под 1323 г.: «того же лета преставися Андреи, епископ тферскы, въ своемъ ему монастыри на Шеше, оу святыя Богородица»[293]. О двух других домовых монастырьках сохранила сведения Троицкая летопись. Под 1390 г. в ней помещено известие, что «тое же весны въ великое говение преставися рабъ божий Иванъ Родионовичь, нареченный въ мнишескомъ чину Игнатий и положенъ бысть у святого Спаса въ монастыри, иже на Въсходне». Спустя три года летопись сообщает, что «сентября въ 21 день преставися Иванъ Михаиловичь, нарицаемыи Тропарь, въ бельцехъ и положенъ въ своемъ монастыри на селе своемъ»[294].

Из данной грамоты известного боярина Петра Константиновича Добрынского митрополиту Ионе от 15 февраля 1454 г. узнаем о существовании вотчинного монастырька Добрынских во имя св. Саввы (в районе позднейшего Девичьего поля в Москве)[295]. Родовым богомольем Пушкиных являлся Мушков погост к западу от Москвы[296], а Хотьков монастырь был родовым для семейства Сергия Радонежского.

Как указывал С. Б. Веселовский, «дальнейшие судьбы подобных вотчинных монастырьков могли быть разными. При разделах вотчины между сонаследниками совладельцы вотчины заключали между собой особый договор (или вносили соглашение в акт о разделе), кому приглашать причт, как содержать совместно монастырь или храм, обеспечивали нераздельность и неприкосновенность церковного имущества и вообще уславливались о совместном пользовании вотчинным „богомольем“. На этой почве между совладельцами вотчины возникали нередко недоразумения и раздоры, тем более острые, чем более размножались совладельцы и дробилась вотчина. Еще хуже было дело, когда части вотчины — путем надела дочерей приданым или путем продаж — попадали в руки инородцев, то есть представителей других родов. Тогда раздоры становились неизбежными и хроническими и организация вотчинного богомолия распадалась. Если представлялась возможность образовать из окрестных селений приход и обеспечить таким путем существование причта, то монастырь, по распоряжению церковных властей, превращался в приходский храм»[297].

Именно такая судьба была уготована и монастырьку «святого Александра», который костромской краевед Н. А. Зонтиков отождествил с нынешней церковью свв. мучеников Александра и Антонины в Селище в Костроме (на правом берегу Волги, напротив Ипатьевского монастыря)[298]. Согласно церковному преданию, некий знатный человек проезжал Волгой со своей беременной женой, которая на этом месте разродилась двойней: сыном Александром и дочерью Антониной, которые были крещены 10 июня, в день, когда празднуется память мучеников IV в. Александра и Антонины Римских. По этому поводу их отец устроил здесь храм. По предположению Н. А. Зонтикова, родившимся под Костромой ребенком являлся будущий боярин Ивана Калиты Александр Захарьевич Зерно. Под 1304 г. летописец сообщает, что он был убит в Костроме на вече во время «замятни» в связи с борьбой за великокняжеский титул Михаила Тверского и Юрия Московского[299]. Тем самым можно говорить о возникновении монастыря во второй половине XIII в. Позднее у него была судьба, аналогичная подобным обителям, и он превратился в церковь.

Рис. 44. Церковь свв. Александра и Антонины Римских в Селище в Костроме

По поводу «святого Олександра», которому Иван Калита отдал сельцо на Кержаче, Леонтиевское и Шараповское, известный церковный историк В. В. Зверинский (1835–1893) предположил, что речь должна идти об Александровском женском монастыре в Суздале: «В духовном завещании 1328–1341 г. великого князя Ивана Калиты говорится: „а что есмь прикупил сельце на Кержачи у Прокофья у игумена, другое Леонтиевское, третье Шараповское, а то даю святому Александру собе на поминанье“, а затем в духовной вел. кн. Ивана Ивановича: „а село Павловское дал есмь святому Олександру в прок собе в память“. Известие это должно отнести к бывшему женскому монастырю в гор. Суздале Александровскому, который в старину назывался Большой Лаврой и от которого осталась церковь Вознесения с приделом св. Александра Перского, где покоятся тела великих княгинь суздальских: Марии, в иночестве Марины († 1262 г.) и Агрипины († 1293 г.). Монастырь основан в 1240 г. св. Александром Невским в честь своего ангела Александра Перского, и в числе его вотчин в XVII ст. упоминаются и отказанные ему селения»[300].

Рис. 45. Александровский монастырь в Суздале

Однако позднее выяснилось, что существовал и другой монастырь «святого Александра». Вот как писал о нем тот же исследователь: «Александровский-Борисоглебский, мужской, ныне Александрова гора, Владимирской губернии, Переяславского уезда, близ села Городищ, где ныне собирается ярмарка, в 4 верстах к северу от Переяславля, на восточном берегу Плещеева озера. Основан св. князем Александром Невским, в XIII ст., после одержания победы над шведами, когда прибыл в Переяславль к отцу своему Ярославу Всеволодовичу с матерью, супругой и всем двором. В начале XVII ст. монастырь был разорен поляками и более не возобновлялся. При раскопке горы найдена надгробная плита с надписью 1512 г. и именем инока Мисаила. При существовании монастыря ему принадлежало село Павловское, а в XVII ст. и на бывших его пустошах поселились крестьяне из разных мест, которые платили за 78 дворов по 150 рублей в год оброка в Патриарший Дворцовый Приказ»[301].

Рис. 46. Зверинский В. В.

Поэтому последующие исследователи колебались: какой именно из этих монастырей Иван Калита имел в виду, когда делал вклад. При решении этого вопроса нужно учесть следующее обстоятельство: монастыри были заинтересованы в наличии вотчин, расположенных неподалеку от обители. Поскольку сельце на Кержачи, Леонтиевское, Шараповское — все находились в пределах Переславского уезда, становится понятным, что речь должна идти именно о Переславском Александровском монастыре. К тому же, как увидим ниже, Иван Калита был самым тесным образом связан с Переславлем-Залесским.

Что касается села Павловского на Масе, оно располагалось в относительной близости к Суздальскому Александровскому монастырю и, очевидно, было отдано Иваном Красным именно этой обители.

Нанесение на карту всех объектов, упомянутых Иваном Калитой в его духовных грамотах, ставит перед историком целый ряд новых вопросов, которых не замечали предшествующие исследователи.

Почему все волости, перечисленные московским князем, располагались исключительно на окраинах Московского княжества, тогда как в центре, на территории радиусом около 40 км вокруг Москвы, духовные грамоты Ивана Калиты не называют ни одной из них?

Почему в одном случае коломенская волость Похряне находится в перечне волостей, а несколькими строками ниже именуется «Похрянъским оуездом»?

Почему Иван Калита упоминает среди прочих волостей Звенигород, но ничего не говорит об одноименном городе или селе, как это видим в других аналогичных случаях (волость Серпохов и село Серпоховьское; волость Перемышль и село Перемышльское; волость Радонежьское и одноименное село)?

Почему в своей первой духовной грамоте Иван Калита называет просто «Можаеск», а во второй духовной грамоте упоминает его уже «с волостьми», хотя и не перечисляет их, как это сделано в случае с коломенскими волостями?

Почему село Лопастеньское, являвшееся центром удела младшего сына Ивана Калиты Андрея, отдавалось не ему, а второй жене московского князя?

Почему села Ивана Калиты, расположенные за пределами собственно Московского княжества, упоминаются им только во второй духовной грамоте, но отсутствуют в первой?

Детальное рассмотрение этих вопросов позволяет по-новому взглянуть на историю первых московских «примыслов».