Выше уже отмечалось, что все независимые государства неизменно отстаивают свою самостоятельность, но далеко не во всех государствах имеется политическая культура, противостоящая подчинению внешним силам: некоторые государства более податливы, чем другие. Обычно за подчинением стоит страх, но в случае с Южной Кореей и Китаем страх занимает лишь второе место и находит косвенное выражение (Китай, дескать, может натравить на Южную Корею ее северного соседа). Зато намного действеннее оказывается сочетание глубокого уважения к китайской культуре и китайцам, которое особенно отчетливо проявляется на фоне негативного отношения корейской элиты (но не народа[134]) к Соединенным Штатам Америки и американцам, а прежде всего – в остром осознании все возрастающего значения китайского рынка для Южной Кореи.

Опять-таки, несмотря на общее стремление к экономической выгоде, не все прикладывают для этого равноценные усилия: по сравнению с корейцами даже японцы выглядят разгильдяями, а китайцы и вовсе предстают изнеженным и самовлюбленным народом.

Уважение к Китаю и китайцам способствует сохранению позитивного восприятия корейцами китайского бизнеса, который для них в любом случае не столь неприятен, как бизнес японцев, европейцев или американцев. Это отношение можно проследить, по крайней мере, со времен династии Мин; оно зародилось задолго до того, как КПК пришла к власти в Пекине, и отчетливо проступает при изучении фольклора[135]. Все эти свидетельства отражают уважение корейского народа к Китаю и китайцам, а вот корейская элита – точнее, бюрократическая меритократия, или класс янбанов, – являлась воплощением уникального культа имитации: после проникновения в страну в тринадцатом столетии неоконфуцианства корейцы стали почтительно именовать себя «малыми китайцами», хотя правящая династия Чосон (Ли) стала данником китайской династии Цин лишь в 1636 году. Поистине разительное отличие от восприятия китайцев во Вьетнаме!

Позднее Корее выпало впитывать скорее японское, чем китайское влияние, и до сих пор к этому влиянию относятся неодобрительно, тогда как приток китайского культурного влияния возобновился, что кажется парадоксальным, в Северной Корее, несмотря на разрешение корейского алфавита хангыль при запрете китайской письменности ханча[136].

По поводу антиамериканизма образованных молодых южных корейцев можно отметить, что местная молодежь прямо-таки готова взорваться при малейшем инциденте и охотно обвиняет своих политических лидеров в раболепстве перед США (вряд ли тут требуется особое разъяснение, ведь это проявление свойственных любому человеку чувств – безответная щедрость легко превращается в унижение). Когда Нубару-паше[137] сказали, что один младший чиновник распространяет о нем дурные слухи, он ответил: «Что-то не припомню, чтобы я оказывал ему благодеяние» («Et pourtant je пе те rappelle pas lui avoir confere aucun bienfait»)[138]. В корейской Академии наук мнение о том, что война в Корее стала результатом американского (или даже китайско-американского) заговора пользуется удивительной популярностью, а в стране в целом на протяжении десятилетий зреет глухое недовольство расистского толка против связей корейских женщин с американскими солдатами. Таков подтекст всех этих возмущений и преувеличений[139].

Вне сомнения, еще важнее будет осознание того, что южные корейцы больше, чем европейцы или японцы, склонны верить в превращение Китая в главного торгового партнера их страны: мол, он обойдет США, чье влияние, как предполагается, будет снижаться. Согласно упомянутому выше опросу общественного мнения 2011 года, ожидание роста значимости Китая в ближайшие десять лет в Южной Корее выросло в среднем с 7,62 до 8,02 пункта (в сравнении с данными 2005 года); те же показатели для Австралии (экспортера сырья в Китай) – рост с 7,51 до 7,93 пункта, для Филиппин – рост с 7,15 до 7,45 пункта. Соответственно, экономическая значимость США, по данным того же опроса, сократится в среднем с 8,00 до 7,82 пункта. (Стоит подчеркнуть, что для южных корейцев признание экономической значимости Китая не сводится к признанию корпоративной или национальной значимости; это личное ощущение: многие южные корейцы, в отличие от прочих народов, находят работу в крупнейших китайских городах в качестве экспертов во всех областях деятельности.)

Вдобавок южные корейцы в целом гораздо более позитивно относятся к воздействию китайской экономики. В промежуток с 2005 по 2010 год число тех, кто положительно оценивал экономический рост Китая, оставалось стабильным – 49 % (и это примечательно, если учесть, что Китай – прямой конкурент Южной Кореи на мировых рынках). В Австралии, напротив, благоприятное отношение к Китаю за тот же период сократилось с 54 до 52 %, хотя Китай не конкурирует с Австралией и стал для нее крупным рынком сбыта. В Японии количество тех, кто позитивно оценивает китайскую экономику, сократилось с 35 до 23 %.

Таков психологический и политический фон нынешних стратегических отношений между Республикой Корея и Китаем. Эти отношения, конечно, являются производными от более актуальных стратегических отношений между Республикой Корея и Северной Кореей, совсем иных, разумеется, но важно помнить следующее, когда мы говорим о китайско-южнокорейском контексте: имеет место удивительная сдержанность (на грани нежелания) южных корейцев отвечать на вооруженные провокации Северной Кореи так, как принято среди стран, находящихся в конфликте друг с другом, то есть наносить быстрый, пропорциональный и разящий ответный удар.

Все согласны с тем, что на широкомасштабную агрессию стратегического размаха со стороны Северной Кореи должны отвечать США с их глобальными военными возможностями; но сами южные корейцы, располагая достаточно многочисленными и хорошо оснащенными вооруженными силами, должны реагировать на локальные единовременные атаки (вооруженные провокации), лишенные оперативной длительности. К пониманию этого факта пришли и закрепили его в южнокорейско-американском соглашении 2007 года о передаче (к апрелю 2012 года) оперативного командования войсками Южной Кореи от нынешнего корпуса ООН (то есть США) местным офицерам, даже в случае войны.

На практике, впрочем, Южная Корея не отвечает на северокорейские провокации и в случае нападений, наносящих реальный урон, как было 26 марта 2010 года, когда затонул 1200-тонный южнокорейский корвет «Чхонан» (погибли 46 из 104 членов экипажа). За два месяца удалось доказать, что корабль раскололся надвое от попадания торпеды, но южные корейцы все равно отказались от возмездия, хотя ВМС Северной Кореи неоднократно подставлялись под удар.

Затем, 23 ноября 2010 года, случился неожиданный северокорейский артналет на остров Енпхендо, расположенный приблизительно в 75 милях от Сеула. Погибли четыре человека, многие были ранены, а значительная часть сооружений оказалась в руинах. Но и тогда не последовало быстрой, убедительной и пропорциональной акции возмездия; разве что с запозданием выпустили несколько снарядов, специально поразив пустые площадки.

Точные причины нежелания южных корейцев предпринимать типичные для других стран ответные меры не имеют значения (в качестве версии назывались даже колебания на рынке акций). Но это явно не страх перед еще более разрушительным северокорейским нападением (эту отговорку тоже порой приводят), поскольку иначе подразумевалось бы, что вооруженные силы Южной Кореи не способны сдержать вообще никого, раз уж за предотвращение полномасштабной атаки или полноценной агрессии отвечают США.

Нельзя объяснять такую пассивность и составом южнокорейского правительства в 2010 году, тем более что президент страны избирался именно как сторонник жесткого курса по отношению к Северной Корее[140]. Значимым фактором здесь выступает влияние происходящего на китайско-южнокорейские отношения.

Лицемерный китайский ответ на любой инцидент на Корейском полуострове (все они спровоцированы Северной Кореей) заключался и заключается в призывах к «сдержанности» обеих сторон и к возобновлению переговоров в рамках «шестерки»[141] во главе с Китаем. Между тем Китай поддерживает сердечные отношения с Северной Кореей на уровне правительств, братские межпартийные связи и тесные военные контакты, основанные на избранных общих и славных воспоминаниях о Корейской войне. Также Китай продолжает оказывать КНДР экономическую помощь, полагаю, существенно важную для выживания северокорейского режима, который способен обойтись без выделения основных продуктов голодающему населению, но сам нуждается в достойной еде и обычных потребительских товарах для сохранения поддержки элиты (местные клиенты преобладают в плавучем ресторане Пхеньяна на площади Ким Ир Сена, и продуктов там всегда в достатке). У Китая большое активное сальдо в торговле с Северной Кореей (1,25 миллиарда долларов в 2008 году), и эта цифра лишь минимум китайского финансирования.

Кажется, что деньги тратятся очень удачно, поскольку они обеспечивают надежный поводок для Северной Кореи – поводок, который, конечно, полезен лишь в том случае, когда Северная Корея периодически проявляет агрессивность, ибо зачем поводок собаке, которая не кусается?

Во что бы правительство Южной Кореи ни верило и что бы оно ни заявляло, отказ от быстрого, убедительного и пропорционального ответа на провокации КНДР делает страну вассалом как США, отвечающих за отражение полномасштабной агрессии против Южной Кореи, так и Китая, который может, если захочет, удержать КНДР от мелких провокаций.

С американской точки зрения, с другой стороны, это означает, что США вынуждены в одиночку нести расходы и ответственность по защите Южной Кореи от КНДР, тогда как Китай по-прежнему оказывает немалое влияние, дергает, так сказать, за поводок и в текущих обстоятельствах вполне может наслаждаться собой (если правительству Южной Кореи вздумается проявить неуважение к Пекину, поводок тут же отпустят).

Впрочем, сегодня ничего подобного неуважению не наблюдается; напротив, общественное мнение Южной Кореи охотно восхваляет китайское руководство за усмирение Северной Кореи. Подтверждением может служить репортаж из Пекина от 9 мая 2011 года из англоязычной южнокорейской газеты «Чосон ильбо»[142]:

«Северокорейский лидер Ким Чен Ир попросил у китайцев… самое современное оружие… в прошлом мае, согласно одному из источников в Пекине… Китай ответил отказом: “Ким Чен Ир вернулся из Китая в прошлом мае в дурном настроении, – отметил источник. – …Среди систем вооружения, им запрошенных, были 30 истребителей-бомбардировщиков[143] «Цзянь хун ци хао»[144], оснащенных противокорабельными ракетами С-801 и С-802…”. Источник утверждает, что Ким Чен Ир после потопления корвета “Чхонан” в марте готовит Северную Корею к возможному контрудару США и Южной Кореи. Он явно пытался убедить Китай в том, что любая атака США и Южной Кореи может затронуть и Китай… Ким неоднократно заявлял китайскому руководству, что Северная Корея не топила этот корабль, а в Пекине трижды сурово его расспрашивали об этом инциденте».

После отказа КНР, как пишет «Чосон ильбо», Ким Чен Ир внезапно уехал из Пекина, хотя программой визита предусматривалось посещение театра.

Пекинский источник, приписывающий похвальную осторожность китайским лидерам, которые не стали продавать Северной Корее самолеты, выглядел бы убедительнее, не опубликуй та же газета одиннадцатью месяцами ранее другой репортаж на ту же тему (см. статью от 17 июня 2010 года «Ким Чен Ир требует у Китая истребители»)[145]:

«Северная Корея попросила Пекин предоставить ей новейшие реактивные истребители J-10 и другое вооружение, но получила отказ, как стало известно в среду…Ким Чен Ир обратился с этой просьбой к китайскому президенту Ху Цзиньтао во время своего визита в Китай в начале мая. Однако Ху якобы сказал Киму, что Китай поддержит его лишь в случае прямого нападения. Очевидцы считают, что отказ был причиной отбытия Кима домой на несколько дней ранее запланированного срока».

В обеих версиях Китай осаживает Северную Корею, не желает продавать ей боевые самолеты; в обеих версиях Ким Чен Ир в гневе уезжает домой на день раньше намеченного; но в статье 2010 года ему отказывают в приобретении одноместного легкого истребителя J-10, а в версии 2011 года речь идет о двухместном самолете JH-7. Что ж, умиротворяющее влияние Китая явно растет.

Налицо и другие признаки почтительности к Китаю – в частности, постоянный отказ Южной Кореи выдать визу Далай-ламе, которого высоко чтут корейские буддисты. Даже когда в Южной Корее на совершенно неполитическую конференцию собрались лауреаты Нобелевской премии за 2006 год, Далай-ламе отказали в визе – с довольно постыдным разъяснением, что Китай – главный торговый партнер Южной Кореи, а еще помощь Китая необходима, чтобы убедить Северную Корею отказаться от ее ядерных амбиций[146].

Затем в Южной Корее, как отмечалось, пришел к власти сторонник жесткой линии по отношению к КНДР – президент Ли Мен Бак; 27 июня 2010 года Далай-лама смог встретиться с 500 с лишним корейскими монахами – но только в отеле «Интернэйшнл гранд» в японской Иокогаме[147], так как ему опять отказали в южнокорейской визе. На чем бы ни основывался альянс США и Южной Кореи, моральные ценности ему явно чужды.

Пока Республика Корея не перестанет отвечать на провокации Кореи Северной одними лишь словами (что, конечно, похвально с точки зрения тех, кто ценит мир превыше всего), ей суждено лишь ослаблять, а не укреплять коалицию против военного развития Китая. Если же Южная Корея с ее нынешней недальновидной политикой все-таки очутится в такой коалиции, она только ослабит коллективную решимость сопротивляться Китаю, особенно если дело дойдет до конкретных действий, например до совместного патрулирования боевыми кораблями спорных морских районов. Вряд ли Южная Корея, к слову, будет привлекать собственные вооруженные силы, даже если подобные решения будут приняты: причина в опасении, что Китай может отомстить, спустив Северную Корею с поводка или даже прямо ту натравив.

Зато в русле своей нынешней внешней политики Республика Корея может комбинировать фактический статус подчиненного Китаю члена системы «Тянься» с сохранением южнокорейско-американского альянса. В конце концов, США привыкли к своим односторонним обязательствам и не требуют за это никакой платы, а сама Южная Корея, очевидно, более расположена к вассальному статусу и не готова брать на себя риски и расходы по обеспечению собственной безопасности.

Имеется, кстати, неявное доказательство этого отказа от ответственности, которое выражается в желании Южной Кореи спорить с Японией по вопросам, не имеющим стратегического значения. Даже в 2010 году, в период между повлекшими человеческие жертвы провокациями со стороны Северной Кореи, которые так и остались безответными, 37 членов конгресса Южной Кореи учредили форум для отстаивания притязаний Южной Кореи на японский остров Цусима, на корейском – Темато. Еще от Японии требуют скалу Лианкур, по-японски – Такэсима, известную корейцам как Токто. Газета «Кореан таймс» устроила постоянный конкурс очерков на тему принадлежности этих островков, причем призы не присуждались тем, кто обосновывал права Японии. Каким образом такие действия могут уменьшить болезненную уязвимость Южной Кореи – осталось неясным.

В декабре 2011 года один сотрудник береговой охраны Южной Кореи был убит, а другой ранен китайскими рыбаками, которых арестовали вместе с их судном, когда они занимались нелегальной ловлей рыбы в южнокорейских водах[148]. Сообщалось, что с 2006 года приблизительно 2600 китайских судов задерживали при похожих обстоятельствах: катастрофическое загрязнение китайских прибрежных вод вкупе с хищническим промыслом рыбы заставляет китайских рыбаков выходить все дальше и дальше в открытое море. Но ни массовое браконьерство китайцев в южнокорейских водах, ни даже упомянутое убийство сотрудников береговой охраны не отвлекло Южную Корею от любимого занятия (сугубо мирного): 14 декабря 2011 года прямо перед японским посольством в Сеуле торжественно открыли статую скромной корейской женщины – в память о тех, кого японцы в годы войны насильно заставляли заниматься проституцией. Также прошла тысячная по счету демонстрация, требовавшая от Японии выплатить этим женщинам компенсацию и принести извинения, что, естественно, вызвало сильное раздражение у страны, ничем не угрожающей Южной Корее[149].