Для страны, одновременно восхваляемой и порицаемой за неповоротливый консерватизм, Япония в последнее время ведет себя удивительно – ведь ее политика по отношению к Китаю и, соответственно, по отношению к США неоднократно и резко менялась.
Отчасти это объяснялось недовольством от присутствия базы ВВС Корпуса морской пехоты США Футенма и от ряда более мелких поводов, но гораздо больше на таком поведении Японии сказалась переоценка мировой ситуации после 2008 года: японцы пришли к выводу, что США клонятся к закату, тогда как Китай предлагает массу деловых возможностей, но не требует каких-либо малоприятных обязательств в долгосрочной перспективе. Поэтому предпочтения японской политической элиты начали смещаться в сторону сближения с Пекином, даже ценой более прохладных отношений с Вашингтоном.
Этот дрейф едва начался и до сих пор сталкивается с ощутимым сопротивлением большинства чиновников МИД Японии, не говоря уже о прочих японцах, однако он пользуется несомненной, пусть и неявной, политической поддержкой.
Во-первых, к нему причастно старшее поколение японских политиков, мнение которых выражает, например, бывший премьер-министр Ясухиро Накасонэ[95] (занимал должность в 1982–1987 годы), служивший в годы Второй мировой в японских ВМС в Токио и наряду с острым чувством вины за преступления, совершенные японцами в Китае, испытывающий оптимизм в отношении новых возможностей для японского бизнеса в Китае; еще он полагает возможным благожелательное истолкование японского прошлого и потенциального будущего согласно китайскому принципу «Тянься». При таком взгляде на историю Япония оказывается страной, которая успешно развивалась в первые века своего существования как формально независимая, но входившая в сферу гегемонии китайских правителей. Отсюда следует, что Японии суждено процветать, даже если она очутится не вовне, а внутри китайского периметра безопасности вследствие экспансии китайского стратегического влияния. Соединенным Штатам Америки же в этой картине мира предназначено потихоньку испариться. Данная точка зрения естественным образом дополняется пессимистическим взглядом на будущее самой Японии: никто и ничто не сможет помешать упадку страны и превращению в малозаметную державу с малочисленным и стареющим населением.
Помимо данной философской позиции, у которой есть свои достоинства, в 2009 году стало известно куда более резкое мнение Одзавы Итиро: Америка катится вниз, Китай идет вверх, поэтому мы присоединяемся к Китаю, так что нам больше не нужны морские пехотинцы США на Окинаве. Если принять во внимание кое-какие нюансы, речь идет о том, что Китай может контролировать Северную Корею, а США способны нанести удар возмездия лишь в случае ядерного нападения китайцев на Японию (это одна из многочисленных версий). В целом надо признать, что Одзава просто не любит американцев, а к тому же он возглавляет Демократическую партию Японии, которая уже давно находится в оппозиции и в этом качестве нуждается в альтернативной внешнеполитической линии, противоречащей политике постоянного победителя выборов в последние циклы – Либерально-демократической партии (ЛДП).
Десятого декабря 2009 года Одзаве представился шанс воплотить свои внешнеполитические взгляды в жизнь, когда он во главе делегации из 143 депутатов парламента от Демократической партии (ДП) и более чем 470 политических сторонников прибыл в Пекин в рамках программы партийных контактов «Великая стена» между ДП и КПК.
Форма, безусловно, преобладала над содержанием: это был профессиональный, ритуальный визит данника без дани, но состоялась и тридцатиминутная встреча Одзавы с Ху Цзиньтао[96]; стороны, разумеется, договорились «укреплять японо-китайские отношения и ускорить темпы реализации программы партийных контактов». Такие темы, как Восточно-Китайское море, поддельные гедза[97] (часть китайского экспорта) и непрозрачность китайского военного бюджета, на встрече тоже упоминались, но вряд ли обсуждались всерьез.
Тем не менее после встречи (точнее, аудиенции, благо все происходило в Доме народных собраний[98]) Одзава заявил, что встреча внесла свой вклад в развитие дружественных отношений и это важный шаг вперед. Он также поведал, что представился Ху как «командующий полевыми операциями Армии освобождения Японии». Освобождения от чего? От долгого правления ЛДП? От бюрократии? От США? – От всех трех факторов, вне всякого сомнения.
На второй день визита, 11 декабря, Одзава встретился с министром обороны и генералом НОАК Ляном Гуанле, дабы «выразить озабоченность дальнейшим наращиванием китайского военного потенциала». По словам Одзавы, он сказал Ляну следующее: «Кое-кто в Японии усматривает в модернизации Китая угрозу. Если Япония тоже начнет вооружаться, это не сулит ничего хорошего ни Японии, ни Китаю»[99]. Лян, конечно, ответил, что НОАК «защищает большую территорию с протяженными границами и вовсе не стремится к гегемонии».
Иначе говоря, в Пекине не было реальных переговоров и не удалось достичь никаких договоренностей, однако декабрь 2009 года стал низшей точкой в политических отношениях между Японией и США. При этом господствующие настроения среди бюрократии японского МИД ничуть не изменились, да и точка зрения министерства обороны Японии осталась единодушной[100]: что Китай является «главной угрозой» для безопасности Японии, он стремительно набирает силу, и поэтому Японии необходимо:
а) усилить собственную военную мощь;
б) закрепить союз с США, устранив все проблемы, в том числе уладив споры вокруг американской базы Футенма на Окинаве;
в) расширить представление о собственной безопасности посредством участия в создании системы коллективной безопасности в Восточной Азии.
Конечно, не обошлось без заметных трений между двумя названными министерствами и Демократической партией Одзавы. Оба министерства подверглись нападкам в ходе широкой кампании против бюрократии в верхних эшелонах власти, недемократичной и неэффективной; вдобавок МИД обвинили в излишней жесткости по отношению к Китаю и в излишней мягкости по отношению к США.
Поскольку на бюрократов в целом вполне можно было возложить ответственность за длительную стагнацию Японии, антибюрократическая кампания оказалась успешной, пусть даже влияние ДП ослабело, а у самого Одзавы начались проблемы с законом по обычным для Японии причинам (махинации с финансированием предвыборной кампании). Все это побудило ДП усерднее атаковать МИД и внушило уверенность партии в том, что политику нужно передать в руки партийцев, а не бюрократов. Даже сдвиг внешней политики Японии и перенос фокуса с США на Китай выглядели осуществимыми.
Наивысшей точкой японо-китайского сближения 2009 года стало совместное коммюнике для прессы, выпущенное в Пекине 20 марта 2009 года министром обороны Японии Хамадой Ясукадзу (вступив в должность, он заявил: «Моя миссия состоит в том, чтобы сделать Японию более комфортабельной страной для жизни») и министром обороны Китая генералом Ляном Гуанле. Значимость этого документа заключалась в том, что в нем были обозначены совместные инициативы, выходившие далеко за рамки обычных мер доверия между потенциальными противниками; фактически это наброски соглашения по коллективной безопасности – и даже намек на альянс.
«…В ходе переговоров обе стороны согласились:
1. Продолжить обмен визитами на высоком уровне. Министр обороны КНР Лян Гуанле прибудет в Японию с ответным визитом в 2009 году.
2. Провести консультации по вопросам обороны и безопасности в Токио в 2009 году.
3. Создать механизм японо-китайских консультаций по вопросам обороны и безопасности для укрепления связей между политическими департаментами военных ведомств, вести обмен мнениями по вопросам, представляющим взаимный интерес, в частности международные миротворческие операции, борьба со стихийными бедствиями и пиратством, усиление сотрудничества в информационном обмене, особенно по вопросу борьбы с пиратством в Аденском заливе и в водах Сомали.
4. Заместитель начальника Генерального штаба сухопутных сил Японии и начальники Генеральных штабов ВВС и ВМС посетят КНР в ответ на визиты китайского командующего ВВС и заместителя начальника Генерального штаба, состоявшиеся в 2008 году…
5. Продолжать консультации по скорейшему созданию контактного механизма по военно-морской линии между министерствами обороны Китая и Японии…
6. Продолжать обмен визитами военных кораблей на основе первого обмена визитами, состоявшегося в 2007–2008 годах. Китайские военные корабли посетят Японию в 2009 году.
7. Развивать рабочие консультации для реализации ежегодного плана военного сотрудничества. Обе стороны обсудят возможность диалога на уровне офицеров штабов всех родов войск, включая Объединенный штаб Японии.
8. Изучить возможность обмена визитами между военными округами Народно-освободительной армии Китая (НОАК) и армиями сухопутных Сил самообороны Японии.
9. Продолжить офицерские стажировки на уровне рот и взводов в различных проектах.
10. Развивать практику стажировок между Университетом обороны Китая, Китайской академией военных наук и Национальным институтом оборонных исследований Японии, а также между китайскими университетами, такими как Научный и технологический университет НОАК и Военно-морская академия НОАК в Даляне, и Национальной оборонной академией Японии…
[В заключение] министр Хамада выразил благодарность министру Ляну Гуанле»[101].
Раз уж Хамада Ясукадзу не подтвердил под присягой, что все перечисленное обсуждалось исключительно ради введения наивных китайцев в заблуждение, этот список совместных мер не мог не встревожить.
Однако все резко изменилось после инцидента с рыболовным судном в районе островов Сенкаку 7 сентября 2010 года. В основном винить следует непродуманную реакцию Китая, которая обернулась массовыми погромами японских магазинов, арестами японских бизнесменов, находившихся в Китае, прекращением поставок редкоземельных металлов в Японию и в высшей степени провокационным (хотя юридически необходимым) требованием компенсации и извинений со стороны МИД КНР.
В целом эти события привели к кристаллизации подспудных опасений относительно истинных намерений Китая: эти опасения явно усугублялись стремительным ростом китайского могущества. В итоге воздействие этого инцидента на японское общественное мнение привело к структурным переменам. После инцидента стало ясно всем (не считая, похоже, китайское руководство), что новое восприятие японцами Китая будет носить длительный характер, что его вряд ли исправят всевозможные визиты доброй воли и политика «очарования» соседей.
Перво-наперво пришлось замолчать Одзаве и его единомышленникам, которые утратили шанс на сопротивление министерствам иностранных дел и обороны, приступившим к работе сразу по трем направлениям – по укреплению национальных вооруженных сил, по сближению с США и по расширению рамок коллективной безопасности, ориентируясь на австралийский сценарий. Распри вокруг базы Футенма не завершились, сама шумная база ВВС в самом центре города Гинован на Окинаве продолжала вызывать споры, но накал страстей существенно снизился.
Еще до инцидента у островов Сенкаку в поведении Китая прослеживалось учащение провокационных действий. Перехват военных самолетов у границ воздушного пространства Японии предлагает тому необходимое количественное подтверждение: в 2009–2010 годах число вылетов на перехват в авиации Сил самообороны Японии выросло с 274 до 386 раз. Из перехваченных самолетов 264 были российскими; это тридцатипроцентное увеличение отражает возрождение российской военной активности на Дальнем Востоке. Всего 96 чужих самолетов оказались китайскими, но общее их число возросло на 250 % с 2009 года. Самый близкий к японскому воздушному пространству перехват имел место, когда два китайских самолета-разведчика дальнего радиуса действия подошли на 50 км к границам Японии. Любопытно, что некоторые японские комментаторы связывали увеличение случаев нарушения воздушного пространства китайцами не с общим ростом активности НОАК, а с приходом к власти в Японии Демократической партии и последующим обострением японо-американских военных отношений. Это мнение подтвердил анонимный источник в министерстве обороны Японии, сообщивший, что «…[зарубежные государства], возможно, проверяют на прочность японский оборонный потенциал, так как считают японо-американские отношения ослабленными»[102].
Землетрясение 11 марта 2011 года на востоке Японии и сокрушительное цунами не могли не сказаться на всех сторонах японской жизни; не в последнюю очередь эти события затронули местные Силы самообороны, но воздействие было противоречивым. С одной стороны, состоялось перераспределение бюджетных средств, отменившее перспективу значительного увеличения фондов министерства обороны и Сил самообороны, то есть страна фактически не восприняла растущие угрозы всерьез. С другой стороны, финансирование японской армии уж точно не сократится, в отличие от других министерств, причем не только потому, что инцидент с Китаем не забыли и не простили, но и потому, что вооруженные силы оказались чуть ли не единственным эффективным инструментом государства в схватке с природными бедствиями, начало которым положило землетрясение.
Вообще японские вооруженные силы действовали почти образцово при ликвидации последствий землетрясения: они устраивали погребения с почестями, проявляли героизм, поливая из шлангов реакторы с опасным уровнем радиации, умело распределяли продовольствие, безропотно подчинялись приказам в различных, зачастую опасных условиях и не трусили – всего привлекли из сухопутных сил, ВМС и ВВС 100 000 человек личного состава (40 % от общей численности Сил самообороны)[103].
По сути, для Сил самообороны Японии с момента их создания это была первая возможность предъявить обществу свои лучшие качества и физические навыки (премьер-министр Мураяма Томиити, первый и пока единственный социалист на этом посту, в январе 1995 года, когда случилось крупное землетрясения Хансин-Авадзи[104], отказался привлекать Силы самообороны, которые долго ранее критиковал). Среди первых фотографий, ставших достоянием общественности после землетрясения, были снимки крепкого солдата, несущего на спине спасенную пожилую женщину; вертолета, вывозящего 81 докера, унесенного в море на обломке корабля; школьников, очутившихся на крыше школы, – за этими драматическими эпизодами последовали многие другие.
Полагаю, Силы самообороны не преминут извлечь выгоду из такого сдвига в восприятии японского общественного мнения и тем самым наконец избавятся от клейма позора, которое наложило на японских военных поражение 1945 года.
Даже в разгар бюджетной экономии военный бюджет все равно может рано или поздно вырасти, просто потому, что нынешние военные расходы незначительны в процентном отношении к ВВП (менее 1 %) и к общим расходам правительства (3 % в 2009 финансовом году).
То есть Япония – та страна, что может себе позволить резкий рост и даже удвоение военных расходов без нарушения общего фискального баланса.
Не исключено – если общество удостоверится в полезности авианосцев при ликвидации стихийных бедствий и при операциях по контролю над морскими пространствами, – что дойдет и до нарушения церемониального табу на приобретение авианосцев для японского флота; во всяком случае, Китай в лице министра обороны генерала Ляна Гуанле официально высказал такое намерение. 20 марта 2009 года в Пекине в ответ на вопрос министра обороны Японии Хамады Ясукадзу Лян Гуанле будто бы сказал: «Китай должен создать собственный авианосец, потому что мы – единственная мировая держава, у которой пока нет авианосцев»[105]; тем самым он как бы причислил не имеющую авианосцев Японию к малозначимым державам.
Природные катастрофы марта 2011 года и последовавшие за ними спасательные операции радикально изменили отношение и к американским войскам в Японии, и вокруг Японских островов. Все началось с того, что американские боевые корабли «Рональд Рейган», «Чанселорсвилль» и «Пребл»[106] очень быстро явились к месту событий, встали напротив пострадавшей части берега в префектуре Фукусима и стали принимать и снабжать спасательные вертолеты. Дальше – больше: все гражданские аэропорты поблизости от места катастрофы либо не действовали, либо работали не на полную мощность, и в этом смысле американский авианосец пришелся как нельзя кстати; во-вторых, сам авианосец принимал вертолеты ВМС Японии (S-70), наглядно демонстрируя высокую степень слаженности и взаимного доверия (иностранным вертолетам и даже вертолетам сухопутных сил и ВВС самих США никогда ранее не разрешали посадку на авианосцы); в-третьих, моряки на борту «Рейгана» и кораблей сопровождения всего за час получили месячную дозу радиации; а еще все эти особенности спасательной миссии стали широко известны в японском обществе благодаря отменной работе пиар-службы ВМС США. Крайне чувствительные к угрозе радиации, японцы растроганно внимали репортажам об американских моряках, которых обеззараживали прямо на палубах кораблей (показательно, что популярный японский мультимедийный блог по спасательной операции начал свою работу с нескольких видео о действиях «Рональда Рейгана»[107]).
Спор вокруг базы ВВС Корпуса морской пехоты США Футенма (сама база – камень преткновения для японского города Гинован, где мэром, что не удивительно, выбрали коммуниста) может служить отличным индикатором колебаний в состоянии американо-японских отношений в сфере безопасности в последние годы.
В 2009 году казалось, что правительство Японии, не желая разрешать потенциальные трудности перевода базы в другую часть Окинавы или на другой остров, попросту потребует полного вывода американских войск с Окинавы. Действительно, имелся даже срок (2014 год) окончательного вывода войск. Но позднее, после переоценки статуса Китая и военного присутствия США на Окинаве, сразу два японских правительства последовательно отказались от любых планов по перемещению базы[108].
Именно в условиях радикально изменившегося стратегического контекста в апреле 2011 года состоялся визит главы правительства Австралии Джулии Гиллард, и правительство Демократической партии, подвергавшееся суровой критике, усмотрело в нем отменную возможность распрощаться с былой внешнеполитической стратегией и подтвердить приверженность альянсу между Японией и США, даже при условии одобрения дополнительного союза между Восточной Азией (за исключением Китая) и Австралией.
Поскольку из числа контрмер, предлагаемых министерствами иностранных дел и обороны Японии для сдерживания растущего могущества Китая, две уже реализуются, то сегодня лишь жесткая экономия бюджетных средств мешает наращиванию и диверсификации японского военного потенциала (тогда как ранее внутренняя политическая оппозиция выступала здесь непреодолимым барьером).
Можно усомниться в том, что целью китайской политики было укрепление альянса Японии с Соединенными Штатами Америки или укрепление военного потенциала Японии, но именно так все и случилось вследствие возрастания китайского могущества и влияния.
Мечты Накасонэ о процветании Японии в рамках китайской системы «Тянься» и даже внутри стратегического периметра Китая никогда не были реальностью для японской внешней политики, ведь для их осуществления потребовалось бы не только тактичное, неизменно вежливое китайское правительство, но и миролюбивый, пусть могучий, Китай, что является несомненным противоречием.
По поводу заявлений, будто японский бизнес в интересах успешной торговли с Китаем предпочтет податливую политику (и будет стремиться к ней), поскольку Китай, вне сомнения, представляет собой большой и растущий рынок, стоит признать, что слухи на сей счет и вправду циркулировали в ходе сентябрьского кризиса из-за островов Сенкаку. Однако такой сценарий мог бы воплотиться в жизнь, возглавляй японские корпорации китайцы, а не менеджеры-японцы.
В качестве социальной группы менеджеры крупных, политически значимых японских корпораций гораздо более сосредоточены на международной политике, нежели остальные японцы, намного больше знают об окружающем мире и, следовательно, лучше осознают преимущества всего того, на что не обращают внимание в Китае, будь то демократия или правовое государство (в Японии их, конечно, не боготворят, как в англосаксонском мире, но до сих пор ценят в качестве наилучшей гайдзинской[109] альтернативы типично японским формам самоорганизации). При этом среди всех японцев именно те, кто наиболее активно занимается бизнесом в Китае, менее всего склонны поддерживать политику подчинения власти КПК.
Разумеется, существует и противоположное мнение, однако по сей день его озвучивают преимущественно журналисты, а не бизнесмены – мол, до цунами японским компаниям было достаточно иметь в Китае сборочное производство для местного рынка, а после цунами, когда в Японии начались проблемы в энергетике, приходится изготавливать в Китае и компоненты для некитайских рынков. Показательно, что эти веские доводы обычно сопровождаются жалобами на несостоятельность японского правительства и деморализацию страны[110].
Лишь добровольное подчинение господству Китая способно прервать цепочку противодействия возвышению новой сверхдержавы, и логика стратегии неумолимо требует от Японии ответных мер, ибо стратегия всегда сильнее политики со всеми ее сдерживающими факторами.
Так тому и быть, ведь стратегия наверняка потребует от политиков Японии куда больших жертв, чем отказ от промысла китов в Антарктике, дабы уважить чувствительного австралийского союзника: придется отказаться (или хотя бы отодвинуть на долгий срок) столь любезные японцам притязания на Хоппо Риодо, так называемые Северные территории, которые русские считают южными островами Курильской гряды и владеют ими с 1945 года[111].
Ни в коем случае нельзя считать эти острова мелкими клочками суши: острова Итуруп, Кунашир и Шикотан совокупно занимают 4854 квадратных километра – или 1874 квадратных мили, – если не считать четвертый элемент гряды, скалу Хабомаи.
Притязания японцев вдобавок подкреплены юридически[112], как и позиции прочих стран, павших жертвами советских аннексий после Второй мировой войны, – Польши, Чехословакии и Румынии (лишь последняя из них напала на СССР вместе с Германией, тогда как Япония и Польша сами подверглись советской агрессии[113]).
Но в нынешней новой международной расстановке сил сильная юридическая позиция Японии не имеет никакого значения. Если Китай продолжит стремительно расти, экономически и в военном отношении, не только в ближайшие годы, но и в ближайшие десятилетия сохранение независимости Японии будет во многом зависеть от силы антикитайской коалиции как таковой. Конечно, решимость самой Японии и поддержка со стороны США важны, однако союз с Российской Федерацией может в самом деле стать решающим фактором – и сам по себе, и вследствие положения сопредельных государств, то есть Монголии, Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана, на которые Россия продолжает оказывать существенное влияние. Выступая единственным их защитником от могучего Китая и от фанатиков из исламских стран к югу, Российская Федерация вряд ли утратит свою гегемонию в странах Центральной Азии. Тем самым стратегическая значимость России, особенно с точки зрения геоэкономики, будет лишь возрастать.
Если в ответ на агрессию Китая или на кровавое подавление беспорядков внутри КНР Соединенные Штаты Америки и их единомышленники прервут торговые отношения с Китаем – более чем возможная альтернатива военной эскалации, которую сдерживает наличие ядерного оружия, – Китай все равно сможет закупать нужные ему топливо и сырье у Российской Федерации и ее союзников, если те сами не станут частью антикитайской коалиции.
Да, пока прерывание торговых отношений с Китаем выглядит немыслимым, однако оно сразу же войдет в повестку дня в случае нападения Китая на Тайвань или при масштабных расправах с тибетцами, уйгурами или монголами (даже с бунтующими студентами), вне зависимости от любых «геоэкономических» реакций. Торговля оружием между США, Западной Европой и Китаем прервалась из-за кровопролития на площади Тяньаньмэнь в 1989 году и с тех пор не возобновлялась.
Если потребности Китая в сырье будут удовлетворять Россия и ее вассалы, Китай не ощутит угрозу вследствие прекращения морской торговли; тем самым обнулится лучший способ воздействия на агрессивный Китай без сползания ко всеобщей войне, которая грозит перерасти в ядерную.
Напротив, если Российская Федерация и ее союзники согласятся участвовать в торговых санкциях против Китая, присоединятся к США, Японии, Австралии и прочим государствам коалиции, то Китай окажется в фактическом окружении, причем он никого не сможет запугать; этой коалиции потребуются не солдаты, а таможенные чиновники для оказания немедленного и мощного давления на китайское правительство.
Сама вероятность такого развития событий должна побудить Китай отказаться от любых неверных шагов на международной арене – не меньше, чем прямая и явная угроза. Но если он не прислушается к предупреждениям, если не откажется от своего высокомерного поведения, торговые санкции все же заставят его образумиться – при условии, что в них будет участвовать Российская Федерация со своими союзниками, хорошо обеспеченными ресурсами.
Отсюда следует, что в мире, разделенном на Китай и его противников, Москва окажется в роли стратегического игрока, и ее власти получат в свои руки рычаги воздействия, которыми наверняка воспользуются. Безусловно, такой расклад доставит массу неприятностей США и союзникам, особенно если российское правительство останется таким же авторитарным, каким выступает сегодня. Такое положение дел изрядно осложнит возможное сотрудничество, ибо российское руководство будет поддерживать распространенное в народе недоверие к миру извне, в том числе к стратегическим союзникам России (сталинский режим поступал так на протяжении всей Второй мировой войны – без особых сложностей или последствий для своей власти[114]).
С другой стороны, сотрудничество с Россией и Монголией не сулит Японии избыток проблем, будучи исключительно экономическим по своему содержанию; оно сведется лишь к коммерчески выгодным проектам – а для хороших отношений между правительствами ничего больше и не нужно. Этого будет достаточно, чтобы открыть путь японским инвестициям и менеджерам в Монголию и Российскую Федерацию, прежде всего в Дальневосточный федеральный округ, который простирается по необъятной Восточной Сибири до берегов Северного Ледовитого и Тихого океанов, но его население составляет всего около 6 миллионов человек – меньше, чем проживает в одном соседнем китайском городе Харбин. Все население Монголии – менее 3 миллионов человек – уступает численности населения города Баотоу в автономном китайском районе Внутренняя Монголия. Понятно, что правительства России и Монголии обеспокоены не только грядущими последствиями демографического дисбаланса с Китаем, но и растущим уровнем китайской экономической активности на своих территориях.
Следовательно, для обоих правительств предпочтительнее, если вместо китайских инвесторов, менеджеров и техников прибудут какие-то другие иностранцы из менее опасных стран, расположенных подальше (что угодно, лишь бы избавиться от китайского присутствия и замедлить его рост).
В Монголии японцев уважают, но не очень-то любят в России, однако они в любом случае представляются желанными иностранными инвесторами и предпринимателями, у которых имеется все необходимое: организация, технология, рынки сбыта и капитал. Финансы действительно занимают последнее по значению место, ведь Монголии и российскому Дальнему Востоку сильнее всего необходима растущая экономическая активность, а не просто деньги. Если человек получит работу в японской компании, то он вряд ли переедет в более комфортабельные для жизни западные районы России (помимо низкой рождаемости, причиной депопуляции региона является высокая внутренняя миграция, особенно в сторону Москвы).
Япония способна сделать многое для того, чтобы вовлечь Россию в антикитайскую коалицию – на самом деле даже больше, чем любая другая страна. Разумеется, русские и японцы недолюбливают друг друга, а также справедливо отметить, что японские компании, которые ведут дела с Россией, а до того вели их с Советским Союзом, периодически сталкивались с произволом, включая одностороннее и откровенно мошенническое расторжение договоров. Но если японское правительство усвоит стратегический императив, то забудет о пресловутых Северных территориях, воздержится от бессмысленных жалоб[115] и прекратит отговаривать свой бизнес от экономической деятельности на российском Дальнем Востоке. Такое поведение само по себе станет препятствием для китайского проникновения в регион и послужит одновременно стимулом к вовлечению России в антикитайскую коалицию.