Дети звали его сэр Христофор Ракушка. «Сэр» – в знак уважения к его сединам и благородному лицу; Христофор[12] – потому что однажды он перенес Мэйбл через дорогу в очень грязный день, когда ливневки и приходские тележки с водой были переполнены; а Ракушка – из-за дома, в котором он жил.

Это был чудесный дом, похожий на ворота старинного замка. Посередине красовалась большая арка с окном, и в башнях по обе стороны арки тоже были окна. По верху дома тянулись зубчатые стены. Когда-то дом покрывала белая штукатурка, но теперь она осыпалась, и под ней виднелись розоватые кирпичи. Но самым странным в доме была отделка нижнего этажа: примерно до роста высокого человека стену украшали приклеенные к ней узоры из раковин устриц, моллюсков, мидий, улиток и морских гребешков. Действительно чудесный дом, и дети всегда старались пройти мимо него, куда бы ни направлялись.

Сами дети жили в обычном большом коричневом кирпичном доме, который стоял среди других обычных кирпичных домов. Вдоль дома, как и вдоль других домов, тянулся длинный сад с высокими старыми деревьями. Филлис всегда считала, что смотреть вниз из окна кладовой – все равно что смотреть на вершину зеленого леса. Теперь, конечно, деревья больше не были зелеными, потому что приближалось Рождество.

– Жаль, что у сэра Христофора нет сада, – сказала однажды Филлис новой горничной.

– Отец рассказывал, что раньше там были увеселительные сады, – ответила горничная. – Довольно большие. Джентльмен, владевший ими, был богатей, имел свою карету, дворецких и все такое прочее. Но когда поместье унаследовал его сын, он продал сады под застройку и сохранил только дом-ворота – его называют «Грот». И с тех пор он живет довольно бедно. Мерзкий старый скряга, вот он кто!

– Может, и скряга, – сказала Филлис, – но не мерзкий. Он вел себя очень мило, когда перенес Мэйбл.

– С тех пор вы с ним не разговаривали? – спросила горничная.

– Нет. Он всегда нам улыбается, но вечно спешит.

– Вот именно, – кивнула горничная. – Он боится впустить кого-нибудь в свой дом, боится, что люди увидят сложенные там мешки с деньгами. А еще он ковыряется в сточных канавах и выуживает оттуда всякое барахло, и ни с кем не знается. Мой младший брат как-то раз постучал в дверь, чтобы попросить воды, – думал, ему удастся заглянуть в дом, пока старик будет ходить за водой. Но старик захлопнул дверь перед носом Альфа и приоткрыл ее только для того, чтобы протянуть кружку.

– Очень мило с его стороны, что он дал вашему брату воды, – заметила Филлис.

– Но Альфи-то не хотел пить, – сказала сестра Альфа. – Он только что купил лимонад в газетном киоске.

Филлис часто хотелось сделать что-нибудь доброе для сэра Христофора, но она не смогла придумать ничего, что точно обрадовало бы его, а не рассердило. Если бы она знала, когда у него день рождения, она бы подсунула под дверь поздравительную открытку. Но кому приятно получить открытку с надписью «Пусть будет светлым твой день рождения», если на самом деле человек родился совсем в другой день. Она принесла бы ему цветов, когда в конце сада распустились георгины и подсолнухи, но, возможно, сэр Христофор не захочет с ними возиться, ставя в воду. А если он вовсе не скряга, как говорила Джейн, а действительно бедный, а у него может даже не оказаться вазы или кувшина, куда поставить цветы.

И вот наступило Рождество. Гай приехал домой на каникулы, и это было великолепно. Но, с другой стороны, маме и папе пришлось уехать к заболевшей бабушке, поэтому настоящего Рождества в коричневом доме не будет.

– Но знаешь что? – сказала брату Филлис. – В школах устраивают елки для бедных детей. Положим, мы смастерим что-нибудь для елки в нашей школе, а другие украшения купим, пойдем и поможем ее наряжать? Мама разрешила.

У Гая были довольно ловкие руки, а поскольку все любят делать то, что у них хорошо получается, он, в отличие от других мальчишек, не стал возражать против того, чтобы что-нибудь смастерить. Он умел делать кукольные шкафчики из булавок и шерсти, а игрушечные кресла – из грудины гусей; только редко хватает гусиных косточек, чтобы сделать полный набор мебели.

Осталась почти неделя на приготовления, и задолго до ее окончания комната, где дети делали уроки, начала походить на базар. Повсюду лежали маленькие коробочки с конфетами, завернутыми в фольгу, оклеенные красным ситцем альбомы с открытками, несколько маленьких кукол, наряженных девочками, а также все вещи, сделанные Гаем.

– Как восхитительно! – воскликнула Мэйбл, когда настоящие елочные игрушки, купленные в магазине – блестящие, мерцающие – разложили рядом с остальными.

За день до сочельника дети действительно были очень счастливы, хотя им пришлось привести себя в порядок, прежде чем Джейн разрешила им пойти в школу. А вы знаете, что для того, чтобы стать полностью опрятным, приходится потерпеть щиплющее глаза мыло и позволить почистить ваши ногти тому, кто не знает так хорошо, как вы, где кончается ноготь и начинается сам палец.

Дети подошли к боковой двери школы, оставили корзинки и связки красивых вещей на крыльце и вошли.

В школе стояла большая ель, но пока что обыкновенная, не рождественская – если не считать того, что ее укрепили в подставке.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Гай дородной дамой в шляпке с черными блестками и фиолетовым пером. – Я рад, что мы успели вовремя.

– Успели к чему? – спросила полная дама. – Елка будет только завтра. Беги отсюда, малыш.

– О, миссис Филкинс, – вступила в разговор Филлис, – он не малыш, он Гай, разве вы его не помните?

– Я помню его в ползунках, – сообщила миссис Филкинс. – Он вырос. Доброго дня.

– Мама сказала, – упорствовал Гай, сохраняя самообладание, – что мы можем прийти и помочь.

– Очень любезно со стороны вашей мамы все так устроить. Но я отвечаю за елку и не нуждаюсь в посторонней помощи.

Дети молча отвернулись и вышли.

– Ненавижу миссис Филкинс! – воскликнул Гай, когда они очутились на улице.

– Нельзя ненавидеть людей, – сказала Мэйбл.

– Она слишком много о себе воображает, – заявила Филлис. – Я слышала, что папа так говорил.

И добавила:

– Она не вела бы себя по-свински, если бы знала, что мы принесли для елки.

– И хорошо, что не знала. Лучше бы мы вообще ничего не делали, – сказал Гай. – Люди вечно отвечают злом на добро.

– Это не так, – возмутились остальные, – ты же знаешь, что не так!

– Нет, так! – раздраженно настаивал Гай. – Давайте еще поссоримся… Вот миссис Филкинс порадуется. Лучше выбросим все в канал и больше не будем об этом говорить.

– О нет! – хором воскликнули обе девочки, сжимая драгоценные свертки.

– А кой толк в украшениях? – спросил Гай. – Мы не знаем никого, кто наряжал бы елку и кому можно было бы подарить игрушки.

Филлис резко остановилась на тротуаре, пораженная внезапной мыслью.

– Я знаю, – сказала она. – У нас будет собственная елка.

– А толку, если никто ее не увидит?

– Мы попросим кое-кого полюбоваться ею.

– Кого же?

– Сэра Христофора!

Смелость и романтичность этой идеи очаровали даже Гая. Но он подумал, что лучше не приглашать сэра Христофора к ним домой.

– Слуги такие странные, – сказал он, – они могут нагрубить ему или еще как-нибудь обидеть. Нет, мы все приготовим, а когда стемнеет, оттащим елку к нему и попросим разрешения зажечь свечи у него во дворе. Тогда он не подумает, что мы пытаемся проникнуть в его дом.

Спустя полчаса Гай, шатаясь, вошел с елкой в руках.

– Купил всего за девять пенсов. Она немного кривовата, но мы можем привязать к ней плющ или что-нибудь другое. Я рад, что старая драная кошка не позволила нам помочь. Так будет гораздо веселее.

Елку посадили в горшок, в котором когда-то засохла азалия, и, радуясь возможности нарядить собственное рождественское дерево, все совсем забыли о миссис Филкинс. Помимо самодельных игрушек, на елку повесили прекрасные покупные звезды и флаги, сахарную птичью клетку с желтой птичкой, стеклянную парусную лодку и синюю фарфоровую птицу с хвостом из стекловолокна.

Гай вышел и одолжил тачку у садовника, который регулярно подстригал у их дома траву. Когда елку нарядили, брат и сестра снесли ее вниз. Верхняя ветка со звездой ударилась о перила, боковая попала Гаю в глаз, а большой палец Филлис застрял между горшком и перилами – но что значат подобные пустяки в разгар такого приключения?

Дети вынесли елку из парадной двери незаметно для слуг – настоящий триумф. Они поставили горшок в тачку и начали выкатывать ее из ворот. Но как только ручки тачки приподняли, она, само собой, накренилась, цветочный горшок опрокинулся и слегка ударился о край, а украшенные ветви воспользовались случаем и перепутались с невоспитанными листьями остролиста, так что их с трудом удалось распутать.

Затем горшок отказался вставать прямо, и в конце концов пришлось положить его на бок, так что блестящие сокровища свисали с переднего колеса.

Кроме того, тачка оказалась очень тяжелой даже без елки, а дети двигались к Гроту окольным путем, потому что не хотели встреч с людьми и расспросов. Вот почему все прибыли к замку сэра Христофора Ракушки очень усталыми и разгоряченными.

Рядом был пустырь – там кто-то начал строить дом, но передумал и остановился на куске стены и пустом дверном проеме, в который дети и вкатили тачку. Свет уличного фонаря, услужливо пробивавшийся сквозь проем, позволил им распутать маленькие веревочки, обвившиеся друг вокруг друга, вытащить позолоченную рыбку из сахарной птичьей клетки, а стеклянную птичку – из кресла из гусиной кости, на которое та попыталась присесть. Кроме того, на ветках укрепили свечи, все шесть дюжин. Вы, без сомнения, знаете, что такие свечки укрепляются в специальных жестяных подсвечниках.

– А теперь, – сказал Гай, – я или Филлис должны пойти и спросить, разрешит ли сэр Христофор зажечь огни на елке у себя во дворе, а другой пусть покараулит дерево.

– А как же я? – спросила Мэйбл.

– А ты решай сама, что хочешь делать, – сказал Гай.

– Я хочу и то, и другое, – ответила Мэйбл. – И остаться с красивой елкой и спросить сэра Христофора, желает ли он нас видеть.

Мэйбл была еще слишком мала, чтобы понять, как трудно даже взрослому находиться в двух местах одновременно.

Все закончилось тем, что с елкой остался Гай.

– На случай, если нападут мальчишки, – сказал он.

– Тогда я пойду с Филлис, – решила Мэйбл.

Когда девочки оказались на пороге замка, сердца их учащенно забились.

– Может, постучишь? – спросила Мэйбл.

– Что-то не хочется, – ответила Филлис.

Мэйбл тут же очень громко постучала деревянным шариком, который случайно оказался у нее в кармане.

– Ах, лучше бы ты этого не делала! – воскликнула Филлис. – Я хотела сперва придумать, что бы такое сказать, а теперь уже нет времени.

Конечно, времени не было. Дверь осторожно приоткрылась, и тихий голос спросил:

– Кто там?

– Это мы, – ответила Филлис. – Мы не хотим совать нос в ваш прекрасный дом, как Альф, брат Джейн, который попросил у вас воды, мы просто нарядили рождественскую елку, и можно мы поставим ее у вас во дворе и зажжем? В смысле, зажжем на ней свечи.

Дверь приоткрылась чуть шире, и кто-то выглянул… Конечно же, сэр Христофор. В щелку вообще ничего не было видно, как потом сказала Мэйбл, потому что в доме царила кромешная тьма.

– Я не совсем понял, – мягко сказал сэр Христофор.

Филлис слегка удивилась, что он говорит таким джентльменским голосом.

– Мы… Вы были так добры, что перенесли Мэйбл через дорогу в тот день, когда там все размыло…

– А, это вы? – спросил сэр Христофор.

– Да, это мы, и нам не позволили помочь со школьной елкой, поэтому мы сделали свою собственную и хотим, чтобы кто-нибудь ее увидел. И мы подумали о вас, потому что у вас, кажется, не так уж много друзей, и мы подумали… Но мы отвезем елку обратно домой, если вам неинтересно.

Филлис замолчала, едва сдерживая слезы.

– Там есть стеклянная птичка с прелестным хвостиком, – принялась уговаривать Мэйбл, – и конфеты, и рыбки, и крокодил, который ходит вразвалочку, когда его заводишь.

– Мои дорогие, – сказал сэр Христофор и откашлялся. – Мои дорогие, – начал он снова и опять замолчал.

– Мы уйдем, если… если хотите, – Филлис жалобно шмыгнула носом.

– Нет, нет! – сказал он. – Нет, нет, я просто размышляю. Я никогда не думал… Не хотите ли внести елку в дом? Моя малышка как раз всегда любила такие вещи.

– О да, – обрадовалась Филлис, – сейчас мы ее принесем!

Хозяин осторожно прикрыл дверь, а дети помчались обратно к Гаю и дереву.

– О, Гай! Надо принести елку в дом! И у него есть маленькая девочка – по крайней мере, он так говорит. Давай, быстрее. Лучше отнести дерево на руках. Тачка такая тяжелая и мешается!

Они понесли горшок, но он был настолько тяжелым, что пришлось несколько раз ставить его и делать передышку. В конце концов дети уронили горшок с елкой в темноте на ступеньку парадной двери замка и глубоко вздохнули от усталости, облегчения и волнения.

Дверь широко распахнулась, и на этот раз изнутри хлынул свет.

– Добро пожаловать! – сказал сэр Христофор. – Входите. Позвольте помочь ее поднять. Какая красивая елка!

– Неплохо получилось, правда? – хладнокровно заметил Гай.

Сэр Христофор поднял горшок, внес внутрь, и дверь закрылась. Дети очутились в небольшом квадратном зале. В одном из углов уходила вверх винтовая железная лестница. Зал был освещен только двумя свечами.

Старый джентльмен провел гостей через дверь справа в круглую комнату с белыми стенами.

– Мы уже внутри башни, – сказал Гай.

– Да, – подтвердил хозяин, – это часть башни.

Он поспешно зажег большую лампу, и у детей вырвалось глухое: «О!» потому что стены оказались не белыми, а сплошь перламутровыми, а на них тут и там сияли звездным молочным светом круглые жемчужины.

– Потрясающе! – прошептала Мэйбл. – Я всегда говорила, что он не скряга. Он волшебник.

– Какая прелестная, чудесная комната! – вздохнула Филлис.

– Что это на стенах? – напрямик спросил Гай.

– Устричные раковины, – сказал сэр Христофор, – и жемчужные бусы.

Так оно и было.

– О! – весело воскликнула Мэйбл. – Так вот зачем вы рыщете по грязным канавам?

– Не груби, Мэб, дорогая, – прошептала Филлис.

Но старый джентльмен, казалось, не обиделся, а просто сказал:

– Да, так есть, – довольно рассеянным тоном. Казалось, он думал о чем-то другом.

Потом сэр Христофор напомнил:

– Рождественская елка.

Дети совсем забыли о елке.

Когда зажглось семьдесят две свечи, жемчужная комната засияла и замерцала, как сказочный дворец из снов.

– Много лет прошло с тех пор, как у моей маленькой девочки была такая рождественская елка, – сказал хозяин. – Не знаю, как вас и благодарить.

– Мы увидели ваши жемчужные залы, а это стоит всех потраченных денег и времени, – искренне ответила Мэйбл.

А Филлис добавила с вежливой поспешностью:

– И то, что вы остались довольны.

– Хотите посмотреть черный мраморный зал? – спросил сэр Христофор.

Конечно, дети сказали:

– Да, очень хотим.

И хозяин провел их в комнату по другую сторону холла и зажег лампу. Комната была из черного мрамора, стены украшены маленькими круглыми выпуклостями.

– Какая прелесть! – воскликнула Филлис.

– Она не такая красивая, как первая, – сказала Мэйбл. – Но тут так серьезно, как в церкви, когда играет орган.

– Да ведь это береговые улитки! – вдруг воскликнул Гай.

Он был прав. Из сотен и тысяч отобранных по размеру раковин улиток на стены наклеили узоры, а затем то ли отполировали раковины, то ли покрыли лаком.

– Пойдемте, я покажу вам красную комнату, – предложил сэр Христофор.

Они повернулись, чтобы уйти, как вдруг свет лампы выхватил высокую белую фигуру у дверей, прикрытую простыней.

– О! – воскликнули все дети, отпрянув. – Что это?

– Это моя маленькая девочка, – сказал сэр Христофор.

– Она пытается нас напугать? Играет в привидения? – спросил Гай.

– Нет, она никогда не играет в привидения. Вообще-то ее нет. Это всего лишь моя забава. На самом деле там статуя.

– Но ведь статуи очень дорогие? – спросил Гай.

– Очень, – сказал сэр Христофор, – очень, очень дорогие.

Он повел их вверх по винтовой железной лестнице и показал красную комнату. Ее стены были инкрустированы кусочками красных раковин омаров: раковины накладывались друг на друга подобно рыбьей чешуе или пластинам доспехов.

– Как распрекрасно! – воскликнула Мэйбл. – По-моему, вы великий волшебник.

– Нет, – ответил сэр Христофор. – По крайней мере… Ну не совсем. Осталась всего одна комната.

Эта комната оказалась спальней, довольно скучной и простой, с побеленными стенами и крашеной деревянной мебелью.

– Мне больше всего понравились жемчужные залы, – сказала Мэйбл, – они ярче.

Все спустились в комнату, где ровно и ярко горели семьдесят две свечи на рождественской елке, хотя никто их не видел.

– Вы не позовете свою маленькую девочку? – спросила Филлис. – Свечи долго не протянут, они дешевые.

Сэр Христофор переплел пальцы.

– Нет смысла ее звать, – ответил он. – Вы не могли бы… Не могли бы оставить елку на ночь? Вы сможете забрать ее завтра. И никому не рассказывайте о том, что видели в моем доме, хорошо? Все только посмеются.

– Не понимаю, над чем тут смеяться, – негодующе сказала Мэйбл. – Это самый красивущий дом на свете.

– Но мы никому не скажем, – пообещал Гай. – И придем завтра, примерно в то же время.

– Да, пожалуйста, – попросил сэр Христофор.

Все дети по очереди пожали хозяину руку и ушли, оставив рождественскую елку с ее семьюдесятью двумя свечами, все еще делавшими жемчужную комнату мечтой о сказочной красоте.

Всю дорогу домой брат и сестры бежали, потому что было уже довольно поздно, и детям не хотелось, чтобы слуги пришли за ними в школу, где им полагалось пробыть весь вечер. Попробуй-ка объясни, где и как они провели это время, а то, что они пообещали ничего не говорить, еще больше затрудняло дело.

Когда их впустили, дети сняли шляпы и куртки, отдышались и посмотрели друг на друга.

– Ну? – спросила Филлис.

– Да, – сказала Мэйбл. – Какое захватывающее приключение! Какой он милый! Надеюсь, завтра мы увидим его дочурку.

– Милый, – медленно произнес Гай, – но не думаю, что мы ее увидим.

– Почему?

– Потому что я не верю, что у него есть маленькая дочка. Мы обошли все комнаты, холл и лестничную площадку. Там нет комнаты для маленькой девочки.

– Может, и вправду она стояла под простыней, играя в призрака, – сказала Филлис.

– Для девочки она слишком высокая, – возразила Мэйбл.

– Она могла стоять на табуретке, – предположила Филлис.

– Что ж, – сказал Гай с довольным видом, – вот и захватывающая тайна.

Так и было, и это дало им пищу для размышлений на следующие несколько дней.

Когда же они на следующий вечер отправились за елкой, дверь замка сэра Христофора оказалась плотно закрыта, а их рождественская елка одиноко стояла в темноте на пороге.

Напрасно постучав несколько раз, дети погрузили елку на тачку и отвезли домой, всего лишь трижды опрокинув по дороге.

Когда они внесли елку на свет, в свою комнату для уроков, они увидели, что к елке пришпилен листок бумаги.

«Мои дорогие, вот ваша прекрасная елка, – говорилось в записке. – Большое спасибо. Вы бы порадовались, если бы знали, какое удовольствие она мне доставила. Почему бы не отдать эту елку какому-нибудь бедному ребенку? До свидания. Да благословит вас господь!»

Внизу страницы были какие-то переплетенные друг с другом буквы.

– Его инициалы, наверное, – сказал Гай.

Но никто не смог их прочесть.

– В любом случае, он больше не хочет нас видеть, – сказала Филлис. – Мне так жаль, что мы не узнали о нем побольше.

Но они послушались совета и отдали елку маленькому больному сыну садовника, что заставило мальчика почти позабыть о своей болезни на много, много дней.

Когда отец вернулся домой, дети спросили его, кто живет в Гроте. И вот что он рассказал:

– Этот человек живет там уже много лет. Говорят, когда он вступил во владение поместьем, он обнаружил, что почти все его имущество состоит из долгов. Поэтому он продал сады под застройку и жил в почти пустом Гроте, все эти годы расплачиваясь с кредиторами отца. Наверное, сейчас уже почти расплатился.

– У него есть маленькая дочка? – спросила Филлис.

– Да… Вроде бы, – рассеянно ответил отец.

– Очень странно, – начала Мэйбл, но остальные заставили ее замолчать.

После этого дети еще больше заинтересовались сэром Христофором. Они рисовали картинки с подписями, делали рамки для картин из бумажных розеток, покупали игрушки и в темноте оставляли все это на пороге его дома «для маленькой девочки». С приходом весны они начали оставлять там букеты цветов.

Однажды вечером Филлис пришла в замок с большим букетом пышной пурпурной сирени. Она пришла раньше обычного, когда еще не до конца стемнело, и – чудо из чудес – дверь замка оказалась открыта. Но еще удивительнее было то, что на пороге стоял сэр Христофор.

– Я следил за тобой, – сказал он. – У меня было предчувствие, что ты придешь сегодня вечером. Не могла бы ты войти?

Он провел Филлис в черную мраморную комнату и остановился, задумчиво глядя на гостью.

– Хочешь посмотреть на мою девочку? – неожиданно спросил он.

– Да, – ответила Филлис.

– Когда вы пришли сюда на Рождество, я сомневался, что вы поймете, – сказал сэр Христофор. – Но все эти месяцы вы были такими добрыми и стойкими. Думаю, все-таки ты поймешь. Смотри!

Он сдернул простыню со статуи, и Филлис увидела белое изваяние маленькой девочки ее возраста, в длинном платье, похожем на ночную рубашку.

– Очень красиво, – сказала она.

– Да, – кивнул сэр Христофор. – Кто-нибудь рассказывал тебе обо мне?

– Да.

И Филлис передала хозяину дома рассказ своего папы.

– Все было не так, – покачал головой сэр Христофор. – У моего отца не было долгов. Но я женился на женщине, которая ему не нравилась, а потом я заболел и не мог работать. Мой жестокий отец не захотел нам помочь. Моя жена умерла, а потом умер отец, и все его огромное богатство перешло ко мне. Слишком поздно! Слишком поздно! Письмо, в котором говорилось, что я стал богат, пришло ко мне тогда, когда я сидел рядом со своим мертвым ребенком. И я получил деньги… Деньги, что могли бы ее спасти. Первую сумму, которые я потратил из наследства, я потратил на эту статую. Статую сделали, когда моя дочка лежала мертвая.

Филлис посмотрела на статую и почувствовала – сама не зная почему – сильный страх. Потом посмотрела на сэра Христофора и перестала бояться, подбежала к нему и обняла.

– О, бедный, бедный, дорогой сэр Христофор!

– Так она выглядела, когда лежала мертвой, – сказал он. – Хочешь увидеть мою птичку такой, какой она была, когда была жива и здорова, а я, сильный человек, мог для нее работать?

– Да… Конечно, – кивнула Филлис.

Сэр Христофор повел ее в жемчужную комнату и отдернул висевшую там зеленую занавеску. У Филлис перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы. Не потому, что картина была печальной – о, нет! Вовсе нет!

Когда занавеска отодвинулась, к ним с холста побежал ребенок – счастливый, смеющийся ребенок с охапкой роз, с личиком, полным здоровья, красоты и радости жизни; ребенок, чьи ликующие чистые глаза встретились с глазами Филлис.

– Нет! – воскликнула Филлис. – Не может быть, чтобы она умерла! Не может быть!

Старик обнял ее, потому что она горько плакала.

– Спасибо… спасибо, дорогая, – успокаивающе сказал он. – Теперь я знаю, что ты именно тот человек, который может мне помочь.

– Помочь вам?

Слезы Филлис начали высыхать от этой прекрасной мысли, но она все еще всхлипывала.

– Не плачь. – Он осторожно задернул зеленую занавеску, скрыв прелестное смеющееся лицо. – Не плачь. Мне нужно многое тебе рассказать. Когда я получил деньги (ты уже знаешь, как это случилось), едва я немного пришел в себя, я понял, что должен делать. С тех пор я не трачу ни пенни из наследства на себя, если не считать покупки самой простой еды, самой простой одежды. Если я и сделал дом красивым, чтобы в нем жило ее изображение, то сделал это собственными руками. Все остальные деньги пошли на помощь маленьким девочкам, чьи отцы не могут заработать достаточно денег. Девочкам, которых можно спасти, как можно было спасти мою маленькую дочку. Я хочу, чтобы ты, когда вырастешь, продолжила мой труд. Обещаешь?

– Да, – сказала Филлис, – только я такая глупая.

– Тебя обучат. Ты научишься делать мою работу. Попроси своего отца прийти ко мне. А теперь – до свидания. Может, мы больше не увидимся. Всегда помни о том, как твоя рождественская елка явилась ко мне, словно свет в темную ночь, чтобы показать мне, что есть и другие люди, старающиеся творить добро… До свидания.

Отец, услышав эту историю, решил было, что Филлис она приснилась. Но все-таки он пошел в Грот и вернулся с очень печальным лицом.

– Это большая честь для тебя, Филлис, – серьезно сказал он. – Ты уверена, что понимаешь, насколько тяжелая работа тебя ждет?

– Я не против тяжелой работы, – ответила Филлис, – только бы у меня получилось сделать то, чего он хочет.

Итак, теперь Филлис усердно учится и готовится к великому труду, который был доверен ей таким чудесным путем. Я думаю, у нее все прекрасно получится, ведь она вовсе не глупа, и у нее есть талант жалеть грустных людей и радоваться счастливым. Думаю, сэр Христофор сделал правильный выбор.

Некоторые дальние родственники сэра Христофора пытались доказать, что он сошел с ума, поэтому не может распорядиться своими деньгами так, как ему заблагорассудится. Но когда дело передали на рассмотрение судей, сотни и сотни людей, видевших доброту и помощь сэра Христофора, нарушили данное ему обещание хранить тайну. И по всей Англии зазвенели рассказы о его добрых делах, обо всем, что он долгие годы делал для бедных детей в память о своей маленькой дочурке. И судьи решили, что он имеет полное право тратить свои деньги на что захочет и он ничуть не сумасшедший, поэтому надоедливые родственники не получили за свои хлопоты ничего, кроме счетов от адвокатов.

После разговора с сэром Христофором Филлис увидела его всего один раз. Он послал за ней, когда умирал. Его кровать перенесли в жемчужную комнату, и он лежал лицом к зеленой занавеске.

– Если это покажется тебе слишком трудным, – сказал он, – ты сможешь отказаться от работы, когда время придет. Твой отец знает, как все устроить.

– Не бойтесь, – ответила Филлис, – это самый прекрасный шанс, который кому-либо выпадал.

– Поцелуй меня, дорогая, – попросил он. – А потом отдерни занавеску.

Но прежде чем рука Филлис коснулась зеленой занавески, сэр Христофор сел на кровати и протянул руки к картине.

– О моя птичка! – воскликнул он, и лицо его озарилось любовью и радостью. – О моя маленькая девочка!