Есть у отца знакомый по имени Юстас Сандал. Не знаю, как описать его характер, но я слышал, как отец говорил, что намерения у мистера Сандала самые добрые. Он вегетарианец, а еще член Общества простой жизни, а еще любитель вещей из чистой шерсти и тому подобное, и он старается быть идеальным, вот только он ужасно скучный. Он по доброй воле ест хлеб без масла, запивая молоком. Так вот, у него полно великих, потрясающих идей о том, что можно сделать для других людей. Он хочет привить культуру обитателям рабочих кварталов, научив их жить в соответствии с высокими принципами. Так он говорит. Поэтому он устраивает благотворительные концерты в Камберуэлле, и викарии съезжаются отовсюду, чтобы спеть о смелых бандалеро и «Песню лука», а люди, избежавшие участи викариев, разыгрывают комические сценки. Мистер Сандал уверен, что это приносит всем пользу и «позволяет людям хотя бы мельком увидеть прекрасную жизнь». Он так и сказал, Освальд слышал это собственными ушами. В любом случае, концерты всем очень нравятся, и это самое главное.
И вот однажды вечером мистер Сандал пришел к нам с кучей билетов на концерт, и отец купил несколько штук для служанок. В этот момент Дора зашла в отцовский кабинет за клеем для воздушного змея, которого мы мастерили, и мистер Сандал спросил:
– Ну, моя крошка, не хотела бы ты прийти в четверг вечером и разделить труды по повышению культурного уровня наших бедных братьев и сестер?
Конечно, Дора сказала, что будет очень рада помочь. Тогда мистер Сандал рассказал о концерте, называя ее «моя малышка» и «дорогое дитя», чего Элис никогда бы не стерпела. Но Дора не обидчива, ей все равно, как ее называют, если это не оскорбления, а «дорогое дитя» и тому подобное она в отличие от Освальда оскорблениями не считает.
Дору очень взволновал предстоящий концерт, и речи мистера Сандала так на нее подействовали, что она взялась продавать билеты, и в течение недели её было трудно стерпеть. Ей и вправду удалось продать девять билетов каким-то опрометчивым людям в Люишеме и Нью-Кроссе. А отец купил билеты для всех нас, и, когда наступил полный событий вечер, мы отправились в Камберуэлл сперва на поезде, а после трамваем via мисс Блейк (via означает, что нам не разрешалось ехать без нее).
Ехать на трамвае было довольно весело, но, выйдя из него и зашагав пешком, мы почувствовали себя как в книжке «Один в Лондоне» или «Первая молитва Джессики», потому что Камберуэлл – кошмарный район. Там поневоле думаешь о ветхих чердаках, в которых свистит ветер, или о жалких подвалах, где заброшенные дети творят чудеса, закладывая одежду своих родных и присматривая за младенцами. Вечер был сырым, мы шли по скользкой грязи. Элис запнулась на тротуаре за что-то звякнувшее, и это оказались пять шиллингов, завернутые в клочок газеты.
– Наверное, чье-то маленькое состояние, – сказала Элис. – И кто-то лишился денег как раз тогда, когда радостно собирался их потратить. Мы должны сдать находку в полицию.
Но мисс Блейк сказала, что нет, мы уже опаздываем, поэтому мы отправились дальше. Элис сжимала пакетик в муфте на протяжении всего концерта. Я ничего не скажу о концерте, кроме того, что он был довольно веселым – вы, наверное, не раз за свою юную жизнь бывали на таких воодушевляющих концертах.
После представления мы уговорили мисс Блейк позволить нам пройти через светло-голубую бумажную дверь рядом со сценой и найти мистера Сандала. Мы надеялись, что он случайно слышал, кто потерял пять шиллингов, и вернет их скорбящей семье. Он очень спешил, но взял деньги и сказал, что даст нам знать, если что-нибудь выяснит.
Потом мы весело пошли домой, распевая отрывки шуточных песен, которые сын епископа исполнил на концерте, и не задумываясь о том, что мы уносим домой.
А через несколько дней все мы стали очень сварливыми. Элис, которая обычно так похожа на славного парня, как только может быть похожа девчонка, ворчала больше других, а если ее упрекали, тут же начинала хныкать. И всех нас ужасно знобило, и у нас закончились носовые платки, а потом началась головная боль. Помню, голова Освальда была особенно горячей, и ему хотелось на что-нибудь ее положить – на спинки стульев, на столы, в общем, на что-нибудь твердое.
Но зачем затягивать изложение печальных событий? То, что мы привезли из Кэмберуэлла, было корью, и, как только взрослые узнали в Зловещем Незваном Госте смертельно опасную болезнь, нас уложили в постели, и на некоторое время нашим приключениям пришел конец.
Конечно, стоит вам пойти на поправку, как можно есть виноград и другие деликатесы, перепадающие не каждый день, но пока вы лежите с температурой в постели и сморкаетесь, раскаленные и красные, как омар, вы склонны думать, что это слишком высокая плата за любой концерт, каким бы потрясающим он ни был.
Мистер Сандал пришел к отцу в тот самый день, когда всех нас отправили по постелям. Он нашел владельца пяти шиллингов. Оказалось, это плата за услуги врача, деньги потерял глава семьи, где все поголовно заболели корью. И если бы мы сразу отнесли находку в полицию, Элис не сжимала бы ее в руке весь концерт… Но я не буду винить в случившемся мисс Блейк. Она оказалась очень хорошей сиделкой и с неутомимым усердием читала нам вслух, пока мы выздоравливали.
Итак, мы стали жертвами отвратительной болезни, и в конце концов нас отправили восстанавливать здоровье к морю. Отец не мог присматривать за нами сам, поэтому нас отправили погостить к сестре мистера Сандала. Она была похожа на него, только еще правильнее во всех отношениях.
Путешествие было очень весёлым. Отец проводил нас на вокзал Кэннон-стрит, и всю дорогу мы ехали в отдельном купе, и видели станцию, на которой Освальд не хотел бы работать носильщиком. Грубияны-мальчишки на этой станции высовывают головы из окон поезда и орут: «Кто тут дурак?», а носильщикам приходится кричать: «Это я!», потому что станция называется Этойя, а носильщики должны выкрикивать название остановки и не могут защититься от жестоких шуточек.
Помню восхитительный момент, когда поезд вынырнул из туннеля, мы посмотрели на холмы и увидели за ними серо-голубую линию – море. Мы не видели моря с тех пор, как умерла мама. Уверен, мы, старшие, подумали об этом, поэтому вели себя тише младших. Я не хочу ничего забывать, но некоторые воспоминания заставляют чувствовать себя опустошенным и потерянным.
Выйдя на нужной станции, мы сели в линейку. Под некоторыми живыми изгородями росли первоцветы и много фиалок. Наконец мы добрались до дома мисс Сандал – он маленький, квадратный, белый и стоит у въезда в деревню. За домом есть большая старая ветряная мельница, на которой больше не мелют зерно, и рыбаки хранят в ней сети.
Мисс Сандал в мятом тусклом платье вышла из зеленых ворот, чтобы встретить нас. У нее длинная тонкая шея, и волосы тоже тусклые, туго стянутые на затылке.
– Всем добро пожаловать! – сказала она любезно, но тоном, слишком напоминающим тон мистера Сандала.
Мы вошли в дом, и мисс Сандал показала нам гостиные и наши комнаты, а потом оставила нас, чтобы мы умылись. Как только она ушла, мы в едином порыве распахнули двери наших комнат и выплеснулись на лестничную площадку со стремительностью великих американских рек.
– Ну и ну! – сказал Освальд, и остальные сказали то же самое.
– Вот так домик! – заметил Дикки.
– Похоже на работный дом или больницу, – сказала Дора. – Думаю, мне он нравится.
– Наводит на мысли о лысых, – заявил Эйч-Оу. – Здесь так голо.
Он попал в точку. Все стены в доме были покрыты белой штукатуркой, мебель (очень скудная) тоже была белой. Никаких ковров – только белые циновки. И ни в одной комнате ни единого украшения! На каминной полке в столовой стояли часы, но их трудно считать украшением, ведь они приносят пользу. Еще на каминной полке были фотографии, всего-навсего шесть штук, и все коричневатые. На одной из фотографий слепая девушка сидела на апельсиновом дереве, держа в руках сломанную скрипку. Фотография называлась «Надежда».
После того, как мы умылись, мисс Сандал пригласила нас выпить чаю, и, когда мы уселись, сказала:
– Девиз нашей маленькой семьи: «Простая жизнь и возвышенные мысли».
Некоторые из нас на мгновение испугались, что это означает: еды дадут мало. Но, к счастью, это оказалось не так. Еды было много, но никакого мяса, только молочное, фрукты, овощи и булочки. Мы скоро привыкли к такому меню, и оно стало нам нравиться.
Мисс Сандал была очень добра. Она предложила почитать нам вслух после чая, и некоторые из нас, обменявшись отчаянными взглядами, ответили, что это будет замечательно.
Но Освальд, мужественно собравшись с силами, очень вежливо спросил:
– А можно, мы сначала посмотрим на море? Потому что…
– Конечно, можно, – ответила мисс Сандал и, добавив что-то о «природе, которая баюкает нас на коленях, как милая старая нянюшка», отпустила нас.
Мы спросили, в какую сторону идти, и помчались по дороге, через деревню и дальше к дамбе, а потом радостно спрыгнули на песок.
Автор не будет беспокоить вас описанием могучих океанских волн; должно быть, вы уже о них читали, если не видели сами. Он просто расскажет о том, чего вы, возможно, не знаете: оказывается, чайки едят моллюсков – мидий и сердцевидок, раскалывая клювами раковины. Автор видел, как они это делали. Наверное, вы прекрасно знаете, что можно копаться в песке (если у вас есть лопата), строить песчаные замки и оставаться в них, пока вас оттуда не прогонит прилив.
Больше я ничего не скажу, кроме того, что, глядя на море и песок, мы чувствовали, что нас ничуть не беспокоит, что подумает о нас мисс Сандал и насколько простую жизнь она может заставить нас вести; главное, у нас есть соленые глубины.
Для купания было еще слишком рано (я имею в виду время года) и слишком поздно (я имею в виду вечер), но мы бродили по мелководью, а это почти то же самое, что купаться, ведь почти каждый раз после этого приходится переодеваться с головы до ног.
Когда стемнело, нам пришлось вернуться в белый дом на ужин. После ужина оказалось, что мисс Сандал не держит прислугу. Конечно, мы предложили помочь помыть посуду, и Эйч-Оу разбил всего две тарелки.
Ничего такого, о чем стоило бы рассказать, не происходило до тех пор, пока мы не прожили в белом доме больше недели и не познакомились с береговой охраной и многими деревенскими жителями. Мне очень нравятся береговые охранники. Похоже, они знают всё, о чем вы хотите услышать. Мисс Сандал часто читала нам книжки стихов и о парне по имени Торо, который умел ловить рыб руками (им это нравилось, они ему позволяли). Мисс Сандал была доброй, но очень похожей на свой дом – думаю, ее разум был таким же лысым и голым. Эта очень, очень спокойная дама говорила, что люди, потерявшие самообладание, не живут возвышенной жизнью. Но вот однажды пришла телеграмма, и мисс Сандал утратила спокойствие и стала вести себя совсем как обычные люди: сильно оттолкнула Эйч-Оу, который встал у нее на пути, когда она искала сумочку, чтобы оплатить ответную телеграмму. Мисс Сандал побледнела, а глаза ее покраснели, совсем как у тех, кто живет низшей или обыкновенной жизнью.
– Дорогая, какой ужас! – сказала она Доре. – Мой бедный брат упал! Я должна немедленно ехать к нему.
И она послала Освальда заказать пролётку в отеле «Старый корабль», а девочек – узнать, сможет ли в ее отсутствие миссис Бил приходить и заботиться о нас. Потом она поцеловала нас всех и уехала, очень несчастная.
Позже мы узнали, что бедный достойный мистер Сандал взобрался на строительные леса, чтобы вручить рабочему брошюрку о вреде выпивки. Но мистер Сандал не знал, на какой части лесов нужно стоять (рабочий-то, конечно, знал), поэтому обрушил вниз полдюжины досок и рабочего, и если бы внизу случайно не проезжал фургончик с мусором, в который они упали, они бы простились с жизнью. А так мистер Сандал только сломал руку и разбил голову. Рабочий остался невредим, но разъярён. Рабочий был трезвенником.
Пришла миссис Бил и первым делом купила и приготовила баранью ногу. Мы поели мяса впервые с тех пор, как прибыли в Лимчерч.
– Наверное, она не может позволить себе хорошее мясо, – сказала миссис Бил, – но ваш папа, думаю, платит за ваше проживание и хочет, чтобы вы поели чего-нибудь посытнее.
Поэтому она приготовила еще и йоркширский пудинг. Вкусный.
После обеда мы уселись на дамбе, такие сытые, какими не были ни разу за последние дни, и Дора сказала:
– Бедная мисс Сандал! Я никогда не думала о том, что у нее проблемы с деньгами. Хорошо бы ей чем-нибудь помочь.
– Можно пойти и попеть на улице, – предложил Ноэль.
Но какой толк от этого предложения, если в деревне всего одна улица, и люди здесь слишком бедны, чтобы просить у них за пение деньги? А вокруг – поля, где живут только овцы, которым нечего дать, кроме своей шерсти, а когда дело доходит до стрижки, её берут без спросу.
Дора считала, что мы сможем уговорить отца дать денег мисс Сандал, но Освальд знал, что это дохлый номер.
Внезапно кого-то осенила мысль. Не буду говорить, кого именно.
– Ей бы следовало сдавать комнаты, как это делают все остальные люди в Лимчерче, – сказал этот «кто-то».
Это было началом дальнейших событий. Мы взяли крышку картонной коробки и, пустив в ход все взятые с собой разноцветные мелки, написали вот что:
ЖИЛЬЕ В АРЕНДУ!
СПРАШИВАЙТЕ В ДОМЕ!
Буквы мы написали по линейке, очень аккуратно, и перед тем, как лечь спать, приклеили объявление к окну нашей с Дикки спальни клейкой бумагой.
Когда Освальд утром поднял жалюзи, он увидел, что на картонку смотрит целая толпа детей. Миссис Бил вышла и шуганула их, как кур. Нам не пришлось объяснять ей, что это за картонка, она ни разу о ней не заговорила. Я никогда не знал другой такой женщины, как миссис Бил: она занималась только своими делами. Позже она сказала, что решила – картонку велела нам выставить мисс Сандал.
Что ж, два или три дня прошли без происшествий, если не считать того, что мы получили письмо от мисс Сандал, в котором она рассказывала, как стонет бедный страдалец, и письмо от отца с просьбами быть паиньками и не попадать в переделки.
Проходившие мимо дома люди смотрели на нашу картонку и смеялись. Но однажды джентльмен, проезжавший в экипаже, увидел радужную красоту нашего написанного мелками объявления, остановился, вылез и пошел по дорожке. У джентльмена было бледное лицо, седые волосы и очень яркие глаза, которые двигались быстро, как глаза птицы. Новый с иголочки твидовый костюм не очень ему шел.
Дора и Элис открыли дверь прежде, чем он успел постучать, и у автора есть основания полагать, что сердца их бешено колотились.
– Сколько? – коротко спросил джентльмен.
Элис и Дора были так удивлены его порывистостью, что смогли ответить только:
– Э-э-э…
– Именно, – быстро сказал джентльмен.
Тут Освальд скромно выступил вперед и предложил:
– Не зайдете ли в дом?
– Непременно, – ответил джентльмен и вошел.
Мы провели его в столовую и попросили извинить нас, дескать, мы выйдем на минутку. За дверью мы принялись шепотом совещаться.
– Всё зависит от того, сколько комнат ему нужно, – сказала Дора.
– Давайте назовем цену за каждую комнату, – предложил Дикки, – и еще сверху, если он хочет, чтобы миссис Бил ему прислуживала.
Мы согласились и решили, что фунт за комнату кажется справедливой ценой. Сойдясь на этом, мы вернулись.
– Сколько комнат вам нужно? – спросил Освальд.
– Все, какие тут есть, – ответил джентльмен.
– По фунту за каждую, – сказал Освальд, – и еще сверху для миссис Бил.
– Сколько будет всего?
Освальд подумал минуту и ответил:
– Девять комнат – значит, девять фунтов, и два фунта в неделю для миссис Бил, потому что она вдова.
– Договорились! – сказал джентльмен. – Поеду за своими чемоданами.
Он вышел, сел в свой экипаж и укатил. Только когда он скрылся в голубой дали, Элис вдруг спросила:
– Но если он снял все комнаты, где же мы будем спать?
– Он, должно быть, ужасно богат, – сказал Эйч-Оу, – раз хочет снять все комнаты.
– Ну, как бы он ни был богат, он не может спать одновременно везде, – рассудил Дикки. – Мы можем подождать, пока он ляжет спать, а потом лечь в той комнате, которую он не выберет.
Но Освальд был тверд, как скала. Он знал: раз мужчина заплатил за все комнаты, они должны быть в полном его распоряжении.
– Он не будет спать на кухне, – сказала Дора. – Разве нельзя переночевать там?
Но остальные ответили, что мы не можем и не будем там спать.
И вдруг Элис сказала:
– Знаю! Мельница. Там кучи рыболовных сетей, и каждый может завернуться в одеяло, как индеец. Мы покинем дом под покровом ночи после того, как Бил уйдет, и вернемся до её утреннего прихода.
Это казалось рискованным поступком, и мы согласились. Только Дора сказала, что, по её мнению, там будет сквозить.
Конечно, мы сразу отправились на мельницу, чтобы составить план и подготовиться к тихим ночным дежурствам.
У ветряной мельницы три этажа, не считая цокольного. Первый этаж почти пустой, на следующем полно жерновов и механизмов, а верхний – то место, откуда зерно стекает на жернова. Мы решили отдать девочкам первый этаж, заваленный грудами сетей, а мы, мальчики, будем спать среди жерновов этажом выше.
Мы уже вытащили из дома тайком последнее из шести одеял, отнесли на мельницу и спрятали в корзине для белья, когда послышался стук колес, и к дому снова подъехал тот джентльмен. У него оказался всего один чемодан, очень маленький.
Вернувшись к дому, мы увидели, что миссис Бил приседает перед ним в дверях. Конечно, мы рассказали ей, что этот джентльмен снял комнаты, но не сказали, сколько именно, опасаясь, что она спросит, а где же мы будем спать. Мы чувствовали, что немногим взрослым понравятся наши ночевки на мельнице, хотя теперь мы и жили возвышенной жизнью, жертвуя собой, чтобы заработать деньги для мисс Сандал.
Джентльмен заказал на ужин баранью отбивную и свиные ножки, а обнаружив, что не может этого получить, сказал:
– Тогда окорок и шпинат!
Но в деревне не было шпината, поэтому пришлось ему ограничиться яйцами с беконом. Миссис Бил приготовила ужин, а когда джентльмен наелся, помыла посуду и ушла домой.
Мы остались одни. Мы слышали, как джентльмен напевает себе под нос, что хотел бы стать птичкой, чтобы к кому-то прилететь.
Тогда мы взяли фонарь, который брали всегда, выходя на улицу темными вечерами, и прокрались к мельнице. Было гораздо темнее, чем мы ожидали.
Мы решили не раздеваться, отчасти для того, чтобы было теплее, а отчасти на случай внезапной тревоги – вдруг рыбаки захотят вытащить свои сети посреди ночи, что иногда случалось при благоприятном приливе.
Мы оставили фонарь девочкам, а сами поднялись наверх с огарком свечи, который приберег Дикки, и попытались устроиться поудобнее среди жерновов и механизмов. Это оказалось нелегко, и Освальд не пожалел, когда услышал, как Дора дрожащим голосом зовет с нижнего этажа:
– Освальд! Дикки! Может кто-нибудь из вас на секундочку спуститься?
Освальд бросился на помощь расстроенной сестре.
– Просто тут немного неудобно, – прошептала она. – Я не хотела кричать из-за Ноэля и Эйч-Оу. Не хочу их пугать, но не могу выбросить из головы мысль о том, что если что-нибудь выскочит из темноты, я умру. Может, вы все переберётесь сюда? Сети удобные, и мне бы очень хотелось, чтобы вы все сюда пришли.
Элис сказала, что лично она не боится, но вдруг тут есть крысы, которыми, как говорят, кишат старые здания, особенно мельницы?
Мы согласились спуститься и велели Ноэлю и Эйч-Оу идти вниз, ведь там удобнее, и на ночь легче устроиться среди рыболовных сетей, чем среди механизмов. Время от времени что-то шуршало среди сломанных стульев, рубанков, корзин, лопат, мотыг и обломков корабельных рангоутов в дальнем конце нашей спальни, но Дикки и Освальд решительно заявили, что это ветер или галки вьют гнезда, хотя, конечно, знали, что ночью птицы гнезд не вьют.
Спать на мельнице почему-то оказалось вовсе не так весело, как мы думали. Во-первых, ужасно неудобно спать без подушки, а рыболовные сети настолько жесткие, что их никак не сложить на манер подушки. И если вы не родились краснокожим индейцем, вы не умеете заворачиваться в одеяло так, чтобы не продувало сквозняком. Когда мы погасили фонарь, Освальду не раз казалось, что в темноте по его лицу ползают уховертки и пауки, но, чиркнув спичкой, я ничего такого не увидел.
Пустые мельницы скрипят, шуршат и странно шевелятся. Освальд не боялся, но подумал, что с тем же успехом мы могли бы ночевать на кухне, ведь пока джентльмен спит, кухня ему не нужна. Видите ли, мы тогда думали, что он будет спать всю ночь, как все нормальные люди.
Наконец мы заснули, и ночью девочки перебрались к своим смелым братьям, поэтому, когда утреннее солнце «засияло пыльными золотыми полосами сквозь щели старого здания» и разбудило нас, мы все лежали уютной кучей, как выводок щенков.
– О, я так окоченела! – сказала Элис, потягиваясь. – Никогда раньше не спала в одежде. Меня как будто накрахмалили и выгладили, как воротничок.
Мы все чувствовали себя примерно так же. И наши лица тоже закоченели – эту странность автор может объяснить только одним: ночью по нам действительно разгуливали пауки. Кажется, древние греки считали их ядовитыми, и, возможно, именно так паучий яд влияет на жертву.
– Думаю, жить на мельницах – просто жуть, – заметил Эйч-Оу, когда мы его разбудили. – Ни умыться, ни причесаться, ничего!
– Ты не всегда так заботишься о своих волосах, – сказал Дикки.
– Не будь таким несносным, – упрекнула Дора.
– Сама несносная, – огрызнулся Дикки.
Есть что-то странное в ночевке в одежде, из-за чего становишься не таким добрым и вежливым, как обычно. Думаю, именно поэтому бродяги такие свирепые: сбивают людей с ног на заброшенных дорогах и пинают. Освальду точно захотелось бы пнуть того, кто хоть немного ему бы нагрубил. Но по счастливой случайности никто этого не сделал.
Автор видел картину под названием «Безнадежный рассвет»[18]. Мы чувствовали себя так же, как горюющие на этой картине женщины, и видели все в мрачных красках.
Мокрую от росы зеленую лужайку между мельницей и белым домом пересекла группа жалких людей с такими грязными руками и лицами, что счастливчики, ни разу не ночевавшие на мельнице или не видевшие тех, кто там ночевал, не поверили бы своим глазам.
– Никогда больше не буду вставлять в стихи строки про утреннюю росу, – сказал Ноэль. – Она вовсе не такая поэтичная, как думают люди, и холодная, как лед… Холодит прямо сквозь ботинки.
Мы почувствовали себя гораздо лучше, хорошенько поплескавшись в вымощенной кирпичом задней кухне, которую мисс Сандал называет ванной комнатой. Элис развела огонь, вскипятила чайник, и мы выпили чаю и съели яичницу. Потом посмотрели на часы – была половина шестого, поэтому мы поспешили перебраться в другую часть дома до прихода миссис Бил.
– Хотел бы я, чтобы мы пытались жить возвышенной жизнью каким-нибудь менее зверским способом, – сказал Дикки, шагая по коридору.
– Жить возвышенной жизнью всегда с непривычки трудно, – ответила Элис. – Наверное, это как с новыми ботинками. Но когда привыкнешь, будешь рад, что перетерпел. Давайте послушаем у дверей, пока не выясним, в которой комнате он не спит.
Мы прислушивались по очереди у дверей всех спален, но ни разу не услышали храпа.
– Может, он грабитель? – спросил Эйч-Оу. – И только притворился, что ему нужно жилье, чтобы проникнуть в дом и забрать все ценное?
– Здесь нет ничего ценного, – ответил Ноэль.
И сказал правду, потому что у мисс Сандал не было ни серебра, ни украшений (если не считать оловянной броши), даже её чайные ложки были деревянными – их очень трудно содержать в чистоте и приходилось чистить.
– Может, он не храпит во сне, – сказал Освальд. – Бывают такие люди.
– Только не старые джентльмены, – возразил Ноэль. – Вспомни нашего дядю-индейца. Впервые услышав его храп, Эйч-Оу подумал, что в дом забрались медведи.
– Возможно, он встал с жаворонками, – сказала Элис, – и удивляется, почему завтрак не готов.
Мы прислушались у дверей столовой и сквозь замочную скважину услышали, как там кто-то двигается и негромко насвистывает мелодию песни «Хотел бы я птичкой стать». Мы открыли дверь, вошли, собираясь усесться за стол… Но чуть не свалились кучей-малой на циновку у порога. У нас перехватило дыхание, и никто из нас не смог вымолвить даже «потрясно», хотя это слово каждому пришло на ум.
Я читал о людях, не верящих своим глазам, и всегда думал, что это очень глупо с их стороны, но теперь автор и вправду не до конца верил, что ему не приснились джентльмен, ночь на мельнице и всё остальное.
– Раздвиньте шторы, – сказала Элис.
Мы так и сделали.
Хотел бы я, чтобы читатель удивился так же, как удивились мы.
Когда мы видели эту комнату в последний раз, стены здесь были белыми и голыми, а теперь их покрывали великолепнейшие рисунки, сделанные цветными мелками… Но когда мы рисуем, мы пользуемся мелками разных цветов, а тут одну картину нарисовали сплошь зеленым цветом, другую – коричневым, третью – красным и так далее. Причем мелки были какого-то совершенно неизвестного нам вида, ведь некоторые линии, жирные, сияющие, получились толще дюйма.
– Просто потрясающе! – воскликнула Элис. – Он, должно быть, корпел над этим всю ночь. Он замечательный художник! Наверное, тоже пытается жить возвышенной жизнью – тайком тратит время на то, чтобы украшать чужие дома.
– Интересно, что бы он сделал, если бы тут были обои с узором из коричневых розочек, как в доме миссис Бил, – сказал Ноэль. – Посмотрите на того ангела! Разве не поэтично? Чувствую, я должен о нем написать.
Ангел, нарисованный серым, и вправду был хорош: с очень широкими крыльями, распахнутыми во всю стену, с большой охапкой лилий в руках. Еще на стенах красовались чайки, во́роны, бабочки, балерины с крыльями бабочек, человек с самодельными крыльями, собирающийся спрыгнуть со скалы, феи, летучие мыши, летучие лисицы и летучие рыбы. Красными мелками джентльмен нарисовал великолепного крылатого коня – его крылья переходили с одной стены на другую, скрещиваясь с крыльями ангела. По стенам летали десятки и десятки птиц, нарисованных всего несколькими линиями, но точно и похоже. Вы сразу поняли бы, что нарисовано на любой из картин. И у всех созданий были крылья. Как бы Освальд хотел, чтобы такие картины нарисовали в его доме!
Мы стояли и как завороженные смотрели на рисунки, как вдруг открылась дверь в следующую комнату, и перед нами предстал джентльмен, испачканный разноцветными мелками – я и представить не мог, что можно так перемазаться, даже нарисовав столько рисунков. Джентльмен держал какую-то штуковину из проволоки и бумаги.
– Вам не хотелось бы полетать? – спросил он.
– Хотелось бы! – хором ответили мы.
– Что ж, – сказал он, – у меня есть симпатичный маленький летательный аппарат. Я надену его на одного из вас, а потом вы выпрыгнете из чердачного окна. Вы не представляете, каково это – летать.
Мы сказали, что предпочли бы не выпрыгивать из окон.
– Но я настаиваю! – сказал джентльмен. – Я от всего сердца хочу этого, дети мои… И не могу позволить, чтобы вы в силу своего невежества отказались от шанса, который выпадает раз в жизни.
Мы продолжали твердить: «Нет, спасибо» и почувствовали себя очень неловко, потому что джентльмен начал дико вращать глазами. А потом он сказал:
– Тогда я тебя заставлю! – и схватил Освальда за руку.
– Нет, не заставите, еще чего! – воскликнул Дикки и схватил за руку джентльмена.
Дора, сильно побледнев, проговорила очень чопорно и внятно:
– Я думаю, было бы чудесно полетать. Вы покажете мне, как выглядит летательный аппарат в развернутом виде?
Джентльмен выпустил Освальда и начал разворачивать аппарат, и тогда Дора одними губами беззвучно выговорила: «Бегите!»
Мы побежали (Освальд слегка задержался), а затем и Дора в одно мгновение выскочила из комнаты, захлопнула дверь и заперла ее.
– На мельницу! – крикнула она, и мы бросились туда, как сумасшедшие, заложили на засов большую дверь, поднялись на второй этаж и выглянули в окно, чтобы предупредить миссис Бил.
Мы стали хлопать Дору по спине, Дикки назвал ее Шерлоком Холмсом, а Ноэль сказал, что она героиня.
– Ничего подобного, – ответила Дора. – Просто я вспомнила, как читала, что надо притвориться, будто ублажаешь сумасшедшего, а потом сбежать. Я-то сразу поняла, что он сумасшедший. О, всё могло закончиться просто ужасно! Он мог бы заставить всех нас выпрыгнуть из чердачного окна, и не осталось бы никого, кто смог бы рассказать о случившемся отцу. О-о-о!
И она заплакала.
Но мы гордились Дорой, и я пожалел, что иногда мы смеемся над ней… Просто трудно бывает над ней не смеяться.
Мы решили подать сигнал первому, кто пройдет мимо, и попросили Элис снять свою красную фланелевую нижнюю юбку, чтобы сделать сигнальный флаг.
Первыми показались двое мужчин в легком экипаже. Мы помахали сигнальной нижней юбкой, они подъехали, один вылез и подошел к мельнице. Мы объяснили, что у нас в доме сумасшедший, который хочет, чтобы мы прыгали из окон.
– Ну точно! – крикнул мужчина оставшемуся в повозке. – Нашли!
Тогда тот привязал лошадь к воротам.
– Спускайтесь вниз, юные леди и джентльмены, – сказал второй мужчина, когда ему рассказали, что случилось. – Он кроткий, как ягненок, и не понимает, что выпрыгивать из окон опасно. Он думает, это всё равно что летать. Как только он повидается с доктором, станет ангелочком.
Мы спросили, был ли джентльмен и раньше сумасшедшим или только что спятил?
– Конечно был! – ответил мужчина. – Он, так сказать, не дружит с головой с тех пор, как выпал из летательного аппарата, в котором летел вместе с приятелем. До этого он был художником… Наверное, превосходным. Но теперь он рисует только существ с крыльями и время от времени хочет заставить людей летать… Иногда совершенно незнакомых людей, таких, как вы. Да, мисс, меня наняли, чтобы присматривать за ним, и его картины часто развлекают меня, когда мы проводим время вместе. Бедный джентльмен!
– Как же ему удалось сбежать? – спросила Элис.
– Ну, мисс, брат этого бедняги был ранен, и мистер Сидни – так зовут художника – с ужасно расстроенным видом наклонился над лежащим, просто жалко было смотреть. На самом деле он вытаскивал деньги из карманов страдальца. Затем, пока все мы занимались мистером Юстасом, мистер Сидни просто собрал свой чемоданчик и вышел через заднюю дверь. Хватившись его, мы послали за доктором Бейкером – вот он – но к тому времени, как док пришел, было уже слишком поздно и мы не смогли быстро сюда добраться. Доктор Бейкер сразу сказал, что мистер Сидни вернется в дом, где прошло его детство. И доктор оказался прав.
Мы все вышли из мельницы, вместе с этим любезным человеком подошли к воротам и увидели, как сумасшедший садится в экипаж, очень кроткий и весёлый.
– Но, доктор, – сказал Освальд, – он обещал заплатить девять фунтов за комнаты. Разве он не должен отдать нам деньги?
– Вы могли бы догадаться, что он сумасшедший, раз сказал такое, – ответил доктор. – Зачем ему платить, если это дом его родной сестры? Н-но!
И они уехали.
Было грустно узнать, что джентльмен, в конце концов, не вел возвышенную жизнь, а был всего лишь сумасшедшим. И я еще сильнее пожалел бедную мисс Сандал. Как сказал Освальд девочкам, им куда больше повезло с братьями, чем ей, за что им стоит благодарить судьбу.
