Шли дни, а мисс Сандал всё не возвращалась. Мы продолжали очень сожалеть о её бедности. По-моему, мы не виноваты, что когда попытались сдать её дом в аренду, первый же жилец оказался абсолютно безумным. Мисс Сандал повела себя как порядочная женщина и не написала об этом отцу. Во всяком случае, папа не упомянул ни в одном из писем о том, что наши добрые намерения привели к встрече с маньяком.

Освальд не любит отказываться от задумок только потому, что однажды его план потерпел крах. Планы героев часто поначалу терпят крах – так случилось с Брюсом[19] и с другими великими личностями. Кроме того, взрослые всегда твердят: «Если сперва ничего не получится, не бросайте попыток, пытайтесь снова и снова!»

Если это справедливо для изучения теоремы Эвклида и других дел, которыми вы предпочли бы не заниматься, насколько лучше срабатывает такой подход, когда вы хотите воплотить в жизнь собственную идею, а не идиотскую идею жестокосердного Эвклида или неизвестного, но столь же бесполезного автора, придумавшего таблицу умножения. Поэтому мы часто обсуждали, что бы еще такое сделать, чтобы мисс Сандал разбогатела. В общем, нам было о чём поговорить, когда мы устраивали небольшой перерыв между великолепными играми с мокрым песком на берегу моря.

Если нам хотелось ещё более интересных бесед, мы шли в лодочный сарай и болтали с береговой охраной. По-моему, береговые охранники – просто высший класс. Они совсем, как моряки, они и были моряками в юности. Вот только с охранниками можно поговорить, а с моряками не поговоришь, ведь они всё время в море (или хотя бы в гавани) и на борту корабля. Даже если бы вам посчастливилось попасть на военный корабль, вряд ли вы смогли бы набраться безумной смелости и заговорить с экипажем. Хотя в книгах юный герой всегда способен бесстрашно взобраться на верхушку мачты, как только ему прикажут.

Береговые охранники рассказывали нам о южных портах, о кораблекрушениях, об офицерах, которые им не нравились, о товарищах по команде, которые им нравились, но когда мы спросили о контрабанде, они ответили, что в наши дни она не стоит того, чтобы о ней говорить.

– Наверное, они думают, что им нельзя разговаривать о таких тёмных преступлениях с невинными детьми вроде нас, – с ухмылкой сказал Дикки.

– Да, – согласилась Элис. – Им невдомек, как много мы знаем о контрабандистах, бандитах, разбойниках с большой дороги, грабителях и фальшивомонетчиках.

Она вздохнула, и всем нам стало грустно при мысли о том, что у нас теперь нет шанса поиграть в этих преступников.

– Можно поиграть в контрабандистов, – сказал Освальд.

Но в его голосе не было надежды. Хуже всего во взрослении то, что вам все больше хочется, чтобы в ваших играх присутствовало что-то настоящее. Теперь Освальд уже не мог довольствоваться игрой в разбойников и взять в плен соседского Альберта, хотя когда-то, в более счастливые дни, был доволен и горд, проделав такое.

О контрабандистах мы узнали не от береговой охраны, а от очень старого человека, которого встретили на берегу в двух или трех милях от лодочного сарая. Старик сидел на гальке, прислонившись к перевёрнутой лодке, и курил такой крепкий табак, какого нос юного Освальда никогда еще не чуял – наверное, «Блэк Джек».

– Как поживаете? – спросили мы.

А Элис добавила:

– Не возражаете, если мы присядем рядом?

– Не возражаю, – ответил старый моряк.

Что он моряк, мы сразу поняли по его фуфайке и морским ботинкам.

Девочки просто уселись на берегу, а мы, мальчики, прислонились к лодке, как и моряк. Мы надеялись завязать с ним разговор, но сперва он казался слишком гордым. Он смахивал на викинга, такого бородатого, важного, из-за чего трудно было с ним разговориться.

Наконец он вынул трубку изо рта и сказал:

– Вот так собрание квакеров! Вы уселись здесь для того, чтобы просто смотреть на меня?

– Вы кажетесь очень симпатичным, – сказала Дора.

– И вы тоже, мисс, – последовал вежливый ответ.

– Мы ужасно хотим с вами поговорить, – сказала Элис. – Не возражаете?

– Ну так говори.

Но, как это часто бывает, никто не мог придумать, что бы такое сказать.

Внезапно Ноэль выпалил:

– Я тоже думаю, что вы симпатичный, но, по-моему, у вас такой вид, будто вам известна тайная история. Это так?

– Не-а, – ответил незнакомец, похожий на викинга. – Не знаю я никакой истории, ни тайной, ни какой другой. Когда я был мальчиком, я не шибко-то много ходил в школу.

– О! – сказал Ноэль. – Вообще-то я имел в виду – может, вы когда-нибудь были пиратом или еще кем-нибудь в этом роде?

– Да ни в жизнь, – ответил незнакомец, совсем оживившись. – Я презирал такие делишки. Я служил во флоте, пока не посадил зрение, слишком пристально вглядываясь в горящий порох. Пираты – это змеи, и их следует убивать.

Нам стало немного жаль. Быть пиратом, конечно, очень нехорошо, но в то же время очень интересно. Так часто случается, и это одна из причин, почему так трудно быть по-настоящему хорошим.

Только Дора осталась довольна и сказала:

– Да, быть пиратом очень неправильно. Как и разбойником с большой дороги или контрабандистом.

– Не знаю, как насчет разбойников с большой дороги, – ответил старик, – они, к сожалению, исчезли ещё до моего рождения. Но двоюродный дед моего отца по материнской линии однажды видел, как одного из них повесили. Разбойник был прекрасным храбрым парнем и произнес речь, пока прилаживали веревку. Все женщины причитали, шмыгали носами и швыряли в него букетиками.

– До него долетел хоть один из букетов? – спросила заинтересованная Элис.

– Навряд ли, – ответил старик. – Женщины никогда не могут как следует прицелиться. Но я не удивлюсь, если эти букеты немного приободрили парня. А потом все дрались, чтобы получить на счастье кусочек веревки, на которой его повесили.

– Расскажите о нем ещё что-нибудь, – попросили все мы, кроме Доры.

– Больше я ничего о нём не знаю. Его просто повесили – всего и делов. В старые времена прямо-таки любили таких вешать.

– А вы когда-нибудь были знакомы с контрабандистом? – спросил Эйч-Оу. – В смысле так близко, чтобы с ним поговорить?

– Как знать, – ответил старик и подмигнул.

И мы сразу поняли: береговые охранники ошибались, когда сказали, что контрабандистов больше не существует, и этот храбрый старик не расскажет о своих товарищах даже таким дружелюбно настроенным незнакомцам, как мы. Конечно, он же не мог знать наверняка, насколько дружелюбно мы настроены. Так мы ему и сказали.

– Нам очень нравятся контрабандисты, – заявил Освальд. – Мы ни словечком не обмолвимся, если вы нам о них расскажете.

– На здешних берегах их было много, когда мой отец был мальчишкой, – сказал старик. – А отец двоюродного брата моего отца сам занимался контрабандой, и у него хорошо получалось. И что же он делает? Идет жениться, а таможенники хватают его в день свадьбы, уводят прямо от дверей церкви и сажают в тюрьму в Дувре.

– Ой, бедная его жена, – огорчилась Элис. – И что же она сделала?

– Она-то ничего не сделала, – ответил старик. – Женщина и не должна ничего делать, пока ей не скажут. Её муж так преуспел в контрабанде, что усердным трудом скопил достаточно денег, чтобы о нем прошел слушок. Итак, она ожидает его и обслуживает клиентов в «Звоне колоколов», потому что хорошо знает: не такой он парень, чтобы позволить какой-то там тюряге встать на пути его успеха. Ну и через три недели после свадьбы, день в день, к двери «Звона колоколов» подходит запыленный парень. В той гостинице сдавались номера, вы понимаете.

Мы сказали, что понимаем, и, затаив дыхание, попросили:

– Продолжайте!

– Запыленный парень и был тот самый контрабандист, он приклеил бороду, надел повязку через глаз и пришел в тот день, когда в гостинице не было никого, кроме нее.

«Привет, миссис, – говорит он, – у вас есть комната для тихого парня?»

«Я не беру в постояльцы мужчин, – говорит она, – от них одно беспокойство».

«Если я не ошибаюсь, со мной вы и вправду хлебнете беспокойства», – говорит он.

«Это мы еще посмотрим», – говорит она.

«Так возьми и посмотри», – говорит он, и срывает с глаза повязку, и отклеивает бороду, и целует ее, и хлопает по плечу. Она всегда говорила, что чуть не умерла, когда увидела под бородой своего мужа. Так она и сдала комнату собственному мужу, а он пошел работать на ферму Аптона с накладной бородой, а по ночам продолжал заниматься контрабандой. И в течение года или больше никто не знал, что это он. Но в конце концов его поймали.

– И что с ним стало? – хором спросили мы.

– Умер, – ответил старик. – Но, господи боже, все, кто жил в те далекие времена – все умерли. И таможенники, и контрабандисты, и знатные люди, все они легли в землю под маргаритки.

Нам стало очень грустно, и Освальд поспешно спросил, не занимается ли кто-нибудь сейчас контрабандой.

– В наших краях – нет, – ответил старик удивительно живо. – Выкиньте это из головы. Но я знавал одного парня – молодого, голубоглазого – в Сандерленде, вот там контрабандой занимались. Он перевозил немало табачка и всякой всячины, завернув в старую рубашку. И вот однажды, когда он причалил к берегу, на него выскочил береговой охранник. «На этот раз влип», – думает контрабандист, но вслух говорит: «Привет, Джек, это ты? Я думал, бродяга».

«Что у вас в этом свертке?» – спрашивает береговой охранник.

«Постиранная одежда, – говорит тот, – и пара старых ботинок».

Тогда охранник спрашивает: «Вам помочь донести сверток до дому?» – думая, что парень не согласится, если в свертке что-то неположенное. Но парнишка был слишком востёр. «Если я откажусь, он меня сграбастает, – подумал он. – А если соглашусь… Что ж, всё-таки есть шанс».

И вот он протягивает сверток, и береговой охранник думает, что всё в порядке, и помогает отнести свёрток в дом матери парня, раскаиваясь в своих низких подозрениях в отношении бедного старика. Но всё это произошло не здесь, нет, нет.

Дора раскрыла рот… Думаю, она собиралась сказать:

– Старика? Но я думала, он был молодым человеком с голубыми глазами, – но в эту минуту появился береговой охранник и довольно резко велел нам отвалить от лодки.

Он был ужасно неприятным. Как сильно он отличался от наших собственных береговых охранников! Он служил на другой станции.

Старик вставал очень медленно. И всё время, пока он распрямлял длинные ноги, охранник изо всех сил продолжал быть неприятным (громким голосом). Наш старик сказал, что еще никому не помешал избыток вежливости, и мы с ним ушли, очень сердитые.

Элис, державшая старика за руку по пути в деревню, спросила его, почему береговой охранник так ужасно себя вел.

– Чего они только не вбивают себе в головы, – ответил старик. – Подозревают невесть в чём даже самых невинных. Дело в том, что сейчас в этих краях нет контрабанды, береговой охране нечего делать, вот она и цепляется к честным людям.

Мы очень тепло распростились со стариком, пожав ему руку. Он жил в коттедже на отшибе и держал свиней. Мы не попрощались, пока не увидели всех свиней.

Осмелюсь предположить, мы не стали бы так сильно недолюбливать неприятного берегового охранника, если бы он не появился, когда мы разговаривали с нашими собственными береговыми охранниками, и не спросил, почему те пускают на лодочную станцию шайку юных мошенников. Мы ушли с молчаливым достоинством, но не забыли оскорбления.

Тем же вечером, лежа в постели, Освальд спросил:

– Тебе не кажется, что было бы здорово, если бы у береговой охраны было чем заняться?

Дикки зевнул и сказал, что не знает.

– Хотел бы я быть контрабандистом, – продолжал Освальд. – О, да, спи, если хочешь; но у меня есть идея, и если ты предпочитаешь не вмешиваться, я возьму вместо тебя Элис.

– Валяй, говори!

Дикки, теперь весь внимание, приподнялся на локте.

– Тогда слушай, – сказал Освальд. – Думаю, мы могли бы стать контрабандистами.

– Мы и так слишком часто в них играли, – напомнил Дикки.

– Но я не про игру, – сказал Освальд. – Я имею в виду – стать контрабандистами по-настоящему. Конечно, придется начать с малого. Но со временем мы должны раскрутиться. И мы могли бы неплохо заработать для бедной мисс Сандал.

– Вещи, которые провозят контрабандой, стоят дорого, – возразил Дикки.

– Ну у нас есть деньги, которые индийский дядя прислал в субботу. У нас бы точно всё получилось. Мы попросили бы кого-нибудь вывезти нас ночью на одной из рыбацких лодок во Францию, там купили бы бочонок, тюк или что-нибудь другое контрабандное и быстренько вернулись бы обратно.

– Да, и нас бы схватили и посадили в тюрьму. Я в этом не участвую, – сказал Дикки. – Кроме того, кто бы нас подвез?

– Тот похожий на викинга старик. Но, конечно, если ты боишься…

– Я ничего не боюсь, – сказал Дикки. – Кроме того, что выставлю себя на посмешище. Не злись, Освальд. Послушай – положим, мы повезём бочонок, в котором ничего нет… Или в нём будет обычная вода. Мы всё равно отлично развлечёмся, а если нас схватят, посмеёмся над тем грубияном из береговой охраны.

Освальд согласился с этим планом, но при условии, что мы будем считать, будто в бочонке бренди, что бы в нём ни было на самом деле. На том и порешили.

Контрабанда – занятие для мужчин, девушки по природе своей не годятся для такого дела. По крайней мере, Дора не годится; а если бы мы рассказали о своей затее Элис, она бы настояла на том, чтобы переодеться мальчиком и отправиться с нами, а мы знали, что отцу это не понравится. И мы решили, что Ноэль и Эйч-Оу слишком молоды, чтобы добиться успеха на контрабандном поприще. Поэтому мы с Дикки придержали нашу идею при себе.

На следующий день мы отправились навестить викинга. Мы не сразу втолковали ему, чего от него хотим, но когда викинг, наконец, понял, он много раз сильно хлопнул себя по ноге и заявил, что мы пошли в старинных контрабандистов.

– Но я не могу вам этого позволить, – сказал он. – Если вас сгрябчат, кинут в каменный мешок, благослови вас господь.

Тогда мы объяснили, что в бочонке на самом деле будет всего лишь вода, и он еще сильнее хлопнул себя по ноге – кому угодно стало бы больно, кроме закаленного старого морского волка.

Услышав про воду, он отнекивался уже не так сильно, и в конце концов сказал:

– Что ж, вот какое дело. У Бенендена есть лодка «Мэри Сара», и он часто берет одного-двух подростков на ночную рыбалку, если их папа с мамой не возражают. Напишите своему папе и спросите, можно ли вам на ночную рыбалку, или попросите написать мистера Чартериса. Он знает, что мальчишки, дети приезжих, частенько так делают. И если ваш папа разрешит, я договорюсь с Бененденом. Но имейте в виду, это всего лишь ночная рыбалка. Не нужно болтать ни о каких бочонках. Всё только между нами.

Мы сделали в точности, как он сказал. Мистер Чартерис – священник – был очень любезен и написал письмо, и отец ответил: «Можете поехать, но будьте осторожны и не берите с собой девочек и малышей».

Мы показали письмо девочкам, и оно погасило мелочные обиды, которые разгорались из-за того, что мы с Диком так много говорили о бочонке, не рассказывая остальным, о чем секретничаем. Само собой, мы ни разу не обмолвились о бочонке вслух, а разговаривали только друг с другом, сдержанным шепотом. Приказ отца не брать девочек и малышей убил в зародыше любые дикие идеи, которые могли возникнуть у Элис насчет того, чтобы отправиться с нами юнгой.

Старый викинг теперь так заинтересовался нашей затеей, что запланировал всё самым лучшим образом. Он выбрал очень тёмную ночь – к счастью, тёмные ночи как раз начались. Выбрал нужный момент начала прилива, и в сером вечернем свете, когда солнце садилось, а море почему-то казалось мокрее, чем в любое другое время, мы надели толстые рубашки, поверх них – самые плотные свои костюмы и еще футбольные куртки, потому что нам сказали, что будет очень холодно. Потом мы попрощались с сестрами и малышами. Сцена была прямо как на картинке: мы взяли с собой еду, завязанную в синие клетчатые носовые платки, простились с остальными у ворот, и девочки нас поцеловали.

– Прощайте, – сказала Дора. – Я знаю, что вы утонете. Надеюсь, вы прекрасно проведёте время, я уверена в этом!

– Просто безобразие, – проворчала Элис. – Вы могли бы попросить меня отправиться с вами или хотя бы позволить проводить вас и посмотреть, как вы отчалите.

– Мужчины должны работать, а женщины – плакать, – ответил Освальд с мрачной печалью. – И викинг сказал, что вообще нас не возьмет, если мы не сможем проникнуть на борт потихоньку, как безбилетники. Он сказал, что многие другие захотели бы с ним отплыть, если бы нас увидели.

Мы направились к берегу, стараясь прятаться везде, где только можно, но несколько человек все-таки нас заметили.

Добравшись до лодки, мы увидели, что кроме нашего викинга ею занимаются ещё какой-то рыжий мальчик и Бененден. Они скатывали лодку на берег на катках. Конечно, мы с Дикки бросились помогать, подталкивая с кормы.

– Йо-хо! Налегли, мои мальчики, все разом! – говорили мужчины (не совсем этими словами, но смысл был тот же) и мы налегали, как сумасшедшие.

Потом был момент гордости, когда нос лодки коснулся воды, и еще большей гордости, когда её корма почти отделилась от берега.

– Все на борт! – скомандовал мистер Бененден.

Рыжий мальчишка помог нам с Дикки, а после забрался сам. Двое мужчин в последний раз подтолкнули лодку, уже почти полностью погруженную в пучину, и, когда конец киля заскрежетал в воде по гальке, прыгнули за планшир и повисли на нем, покачивая высокими морскими сапогами. К тому времени, как они втянули ноги в лодку и смотали концы, берег уже порядочно отдалился. Мы плыли! Наша контрабандная вылазка из мечты превратилась в реальность.

Поначалу Освальд был слишком возбуждён, чтобы радоваться плаванию. Надеюсь, вы правильно поймёте и не решите, будто автор иносказательно дает понять, что страдал от морской болезни. Вовсе нет! Его не разу не замутило, в отличие от Дикки. Дикки сказал, что его мутит из-за запаха в каюте, а не из-за качки, и я уверен – он взаправду в это верил.

В каюте и вправду было тесновато, что слегка расстроило даже Освальда. В клетушку около шести квадратных футов были втиснуты койки и керосиновая печь, там валялись старые пальто, парусина, зюйдвестки и прочее барахло, пахло смолой, рыбой, керосиновым дымом, машинным маслом и комнатами, которые никогда не проветривают.

Освальд едва сунул туда нос и тут же вылез. Позже ему пришлось спуститься в каюту, когда приготовили рыбу, но к тому времени он обрел то, что называют морскими ногами. Уж не знаю, как там насчет ног – Освальд скорее чувствовал себя так, будто получил спасательный жилет, а не избавился от сухопутного жилета, слишком плотного и слишком тесного.

Не буду утомлять читателя рассказом о том, как забрасывают и вытаскивают сети, или о блестящих кучах кувыркающейся рыбы – она так рвется в сети за бортом лодки, что та кренится под весом улова, и начинает казаться, будто она вот-вот перевернется.

В тот вечер улов был очень хороший, и Освальд рад, что увидел рыбную ловлю, ведь она такая потрясающая. Дикки в это время спал в каюте и всё пропустил. Мы решили не будить его, не то его страдания возобновились бы.

Становилось жарковато, и Освальда, хоть он и был взволнован до глубины души, уже начало клонить в сон, как вдруг старый Бененден сказал:

– Вон они!

Освальд сначала ничего не мог разглядеть, но вскоре увидел темный силуэт на глади моря – другую лодку.

Она тихо подошла к нам, встала борт о борт, и с нее быстро передали бочонок.

Команды вполголоса обменялись несколькими словами; Освальд расслышал только:

– Ты уверен, что дал нам нужный бочонок?

Несколько человек хрипло рассмеялись.

Когда Освальд и Дикки поднялись на борт, они упомянули о бочонке, но им велели заткнуться, вот почему Освальд начал опасаться, что их в конце концов взяли всего лишь на ночной лов, отбросив его великолепную идею. Но теперь, при виде бочонка, его трепещущее сердце успокоилось.

Становилось всё холоднее. Дикки в каюте укрыли несколькими пальто, сильно воняющими рыбой, а Освальд рад был принять штормовку и зюйдвестку и усесться на кипу запасных сетей.

Пока не окажешься ночью в море, понятия не имеешь, насколько велик этот мир. Небо здесь выше, звезды дальше, и хотя ты знаешь, что это всего лишь Ла-Манш, ощущаешь себя маленьким не хуже, чем на безбрежной шири Атлантического или Тихого океана. Даже рыбы показывают, насколько мир огромен, потому что заставляют думать о глубинах тёмного моря, откуда их вытащили в таком изобилии. После второго улова трюм переполнился рыбой.

Освальд сидел, прислонившись к драгоценному бочонку. Возможно, его убаюкали величие вод и тишина вокруг, но он не понимал, что спит, пока викинг не разбудил его, ласково встряхнув и сказав:

– Эй, пошевеливайся! Ты что, хочешь причалить, пока драгоценный бочонок лежит на палубе и напрашивается, чтобы его открыли?

Освальд встрепенулся и помог откатить бочонок в трюм, где его забросали рыбой.

– В нем действительно только вода? – спросил Освальд. – Ужасно странно пахнет.

И вправду, несмотря на множество запахов, естественных для рыбацкой лодки, Освальд начал замечать запах, какой можно учуять в железнодорожном буфете.

– Конечно, всего лишь вода, – ответил викинг. – А что ещё там может быть?

И в темноте Освальду показалось, что он подмигнул.

Возможно, после этого Освальд снова заснул. Либо заснул, либо глубоко задумался. В любом случае, его разбудил удар и мягкий скрежещущий звук. Сперва он подумал, что лодка налетела на коралловый риф или произошло еще что-нибудь в этом роде, но почти сразу он понял: мы просто причалили к берегу. Он вскочил.

Нельзя вытолкнуть лодку из воды вручную, как ее спускают на воду; её нужно поднять с помощью кабестана. Если вы не знаете, что такое кабестан, автор не может этого объяснить, может только его нарисовать.

Когда лодку подняли, мы вылезли из нее. Было очень странно снова почувствовать под ногами землю – она почему-то казалась более зыбкой, чем море.

Рыжий мальчик пошел за тележкой, чтобы отвезти блестящую рыбу на рынок, а Освальд решил встретиться лицом к лицу со смесью запахов в каюте и разбудить Дикки.

Дикки не поблагодарил Освальда за его заботу и доброту, благодаря которой он проспал плаванье, грозившее ему опасностями пучины и морской болезнью.

– Ты что, не мог разбудить меня раньше? – спросил он. – Я же всё пропустил!

Освальд ничего не ответил, такой у него уж гордый и сдержанный нрав. Он сказал только:

– Давай, торопись, если хочешь увидеть, как увозят рыбу.

Мы поспешили на палубу. Выйдя из каюты, Освальд услышал странные голоса, и его сердце возликовало, как при виде разноцветной радуги[20], потому что он узнал голос того скверного, непохожего на моряка берегового охранника из Лонгбич, который не меньше двух раз пытался доставить неприятности Освальду и его братьям и сёстрам. Теперь Освальд был почти уверен, что хотя неприятности и не совсем проклятия, они всё же возвращаются к тому, кто их доставил.

– Ты пропускаешь самый сладкий сон, Стоукс, – услышали мы замечание нашего викинга.

– Зато не пропускаю ничего другого, – ответил береговой охранник.

– Хотите полдюжины макрелей на завтрак? – любезно осведомился мистер Бененден.

– Спасибо, не люблю рыбу, – холодно ответил мистер Стоукс.

Он ходил взад и вперед по берегу, хлопая в ладоши, чтобы согреться.

– Собираетесь посмотреть, как мы будем разгружаться? – спросил мистер Бененден.

– Если не возражаете, – ответил неприятный береговой охранник.

Ему пришлось ждать долго, потому что тележка всё не возвращалась, – целую вечность. Когда же мальчик её пригнал, мужчины принялись за разгрузку, перенося рыбу в больших корзинах.

Все очень хорошо играли свои роли: брали рыбу с той стороны трюма, где не было бочонка, пока там не образовалась глубокая яма. Другая сторона, где мы спрятали бочонок, по сравнению с ней казалась горой. Это было ясно видно ненавистному береговому охраннику и трём его товарищам, которые к нему присоединились.

Начинало светать. Появился пока еще не дневной свет, а какой-то призрачный – с трудом верилось, что с него начинается солнечное сияние. Небо снова стало голубым, а не черным.

Ненавистный береговой охранник, потеряв терпение, сказал:

– Вам лучше признаться, всё равно вы выгрузите его вместе с рыбой. Я знаю, что он там, на станции нас кое-кто оповестил. На этот раз вы проиграли, поэтому не совершайте ошибки.

Мистер Бененден, викинг и мальчик переглянулись.

– И о чем же вас оповестили? – спросил мистер Бененден.

– О бренди, – ответил Стоукс из береговой охраны, подошел и взобрался на планшир. – Больше того, я отсюда чувствую его запах.

Освальд и Дикки подошли ближе, и запах буфета стал чувствоваться сильнее, чем раньше. И теперь был виден коричневый край бочонка.

– Вот ты где! – воскликнул Ненавистный. – Давайте вытащим его, если не возражаете, а потом вы все пойдете со мной.

Пожав плечами, как бы сдаваясь, наш викинг разбросал рыбу, скрывающую бочонок, и вытащил его из чешуйчатого ложа.

– Так-то! – заявил береговой охранник, которого мы невзлюбили. – А где остальное?

– Это всё, – сказал мистер Бененден. – Мы бедные люди и должны действовать по своим средствам.

– Мы проследим за тем, чтобы лодку обыскали до последних закутков трюма, если не возражаете, – сказал Отвратительный.

Я видел, что наша доблестная команда готова идти до конца. Собиралось всё больше охранников, и я понял, что моряки хотят отправиться на станцию береговой охраны с бочонком якобы бренди, чтобы полностью посрамить всех таможенников Лонгбича.

Но Дикки устал от всего этого. Нет у него в душе азарта приключений, а тот азарт, какой был, угас после пережитого. Поэтому он сказал:

– Послушайте, в этом бочонке нет ничего, кроме воды.

Освальду захотелось пнуть его, даром что Дикки его брат.

– Ха! – ответил Нелюбимый. – Думаешь, у меня нет чутья? Да ведь от бочонка разит невесть как.

– Откройте и увидите, – сказал Дикки, не обращая внимания на приказы заткнуться, которые шепотом отдавал Освальд. – Там вода.

– И для чего, по-твоему, может понадобиться вода из-за границы, молодой болван? – ответил жестокий чиновник. – На этом берегу воды сколько влезет и ещё больше.

– Это французская вода! – яростно ответил Дикки. – Она наша, моя и брата. Мы попросили этих моряков достать её для нас.

– Моряки, как же! – сказал ненавистный береговой охранник. – Ты пойдешь со мной.

Наш викинг обозвал охранника по-всякому. Но Бененден прошептал викингу, что всё в порядке – время вышло. Никто этого не слышал, кроме викинга и меня.

– Я хочу домой, – сказал Дикки. – Я не хочу идти с вами.

– Зачем тебе понадобилась вода? – спросил плохой охранник. – Чтобы её попробовать?

– Чтобы угостить тебя выпивкой в следующий раз, когда ты прикажешь нам не прислоняться к паршивой лодке, – ответил Дикки, и Освальд обрадовался, услышав взрыв смеха, которым встретили эту остроумную дерзость.

Лицо Дикки было таким ангельским, невинным (такое бывает у безбилетников в книгах), что ему поверили. Освальд сказал ему позже, как выглядело его лицо, и Дикки полез в драку.

Как бы то ни было, бочонок вскрыли, и, конечно же, там оказалась вода, причем морская – так сказал Неприветливый, попробовав её из жестяной кружки. Ничто другое не убедило бы его, что Дикки прав.

– И все равно я чую запах бренди, – проворчал он, вытирая губы.

Наш викинг медленно вытащил из-под своей вязаной фуфайки большую плоскую бутылку с этикеткой.

– Купил в «Старом корабле», – мягко сказал он. – Возможно, я пролил пару капель на бочонок. Все знают, что у меня дрожат руки из-за приступов болотной лихорадки, они случаются у меня каждые шесть недель.

Береговой охранник, которого мы никогда не полюбим, сказал:

– Болотная лихорадка, как же, так её растак!

И его товарищи тоже выругались. Но ругали они его, а не нас, чему мы были рады.

Мы отправились домой сонные, но весёлые. Как ловко мы провели охрану!

Конечно, мы рассказали о случившемся нашим дорогим и уважаемым береговым охранникам Лимчерча, и я уверен: они еще много дней смеялись над береговой охраной Лонгбича. Если воспоминания о бочонке с водой когда-нибудь поблекнут в памяти охранников Лонгбича, на этом побережье всегда найдется много людей, которые им напомнят!

Значит, всё в порядке.

Когда мы рассказали обо всём девочкам и выслушали их упреки из-за того, что молчали раньше, мы решили дать викингу пять шиллингов за игру, которую он разыграл. Сначала он не хотел брать деньги, но когда мы сказали:

– Возьмите… Вы можете купить на это свинью и назвать её Стоуксом в честь того берегового охранника, – он не смог больше отказываться и принял наш дружеский подарок.

Мы немного с ним поговорили, а когда уже собирались уходить, поблагодарили за то, что он такой потрясающий и помог нам обмишурить отвратительного берегового охранника.

– Не стоит благодарности, – ответил он. – Вы рассказали своим сёстрам, что задумали?

– Нет, – сказал Освальд. – Рассказали только после дела.

– Значит, умеете держать язык за зубами. Ну, раз уж вы так любезно дали мне денег на свинью, которую я назову в честь Стоукса, я расскажу вам кое-что. Только никому ни слова.

Мы, конечно, пообещали молчать.

– Что ж, – сказал викинг, перегибаясь через стену свинарника и потирая палкой пятнистую спину свиньи. – Нет худа без добра. Видите ли, в ту ночь одна птичка прилетела и чирикнула в Лонгбиче о нашем маленьком бочонке. Поэтому, когда мы причалили, охранники уже поджидали нас.

– Само собой, – кивнул Освальд.

– А поскольку они там были, они не могли быть в кой-каком другом месте, не так ли?

Мы согласились, что не могли.

– Я бы не удивился, – продолжал викинг, – узнав, что той ночью в другое местечко на том же берегу доставили небольшой груз… Не морскую воду. Имейте в виду, я не говорю, что так и было. И имейте в виду, вы тоже ничего не должны никому говорить.

Тут мы поняли: контрабанда существует до сих пор, и мы, сами того не зная, помогли ею заниматься.

Мы ужасно радовались. Правда, позже у нас состоялся разговор с отцом, и он сказал, что законы издает английский народ и что для англичанина бесчестно не придерживаться этих законов. Мы уяснили: заниматься контрабандой нехорошо, но так и не смогли почувствовать себя по-настоящему виноватыми. Даже не знаю, почему.