Дядя Альберта потрясающе умный, он пишет книги. Я уже рассказывал, как он устремился на южные брега с довольно милой дамой. То, что ему пришлось на ней жениться, было отчасти нашей виной, но мы не нарочно и очень сожалели о своем поступке. Правда, потом мы решили, что все к лучшему, ведь если бы не наше вмешательство, он мог бы жениться на какой-нибудь вдове, или на старой немецкой гувернантке, или на тетушке Мёрдстон[16] (так мы называли тетю Дейзи и Денни), а не на везучей и милой леди.

Свадьбу сыграли перед Рождеством, и все мы на ней были. А потом молодожёны отправились в Рим, чтобы провести там медовый месяц. Вы помните, как мой младший брат Эйч-Оу попытался поехать с ними, спрятавшись в корзине для одежды, но выдал себя и был возвращён домой.

Когда вам кто-то нравится, вы часто заводите о нём разговор, поэтому мы часто говорили о дяде Альберта.

Однажды мы играли в прятки по всему дому, выключив свет (эту потрясающую игру называют иногда «дьявол в темноте»). Мы никогда не играли в неё, если отец и дядя были дома, потому что даже самые смелые не могут удержаться от крика, когда «дьявол» неожиданно набрасывается на них в полной темноте. Девочкам эта игра нравится не так сильно, как нам, мальчикам. Но играть в неё они обязаны, потому что это справедливо – мы же не раз участвовали в кукольных чаепитиях, чтобы их ублажить.

Так вот, к концу игры мы, запыхавшиеся, как собаки, сидели на коврике перед камином в общей комнате, как вдруг Эйч-Оу сказал:

– Жаль, здесь нет дяди Альберта, ему так нравится эта игра.

Освальду иногда думалось, что дядя Альберта играет только для того, чтобы доставить нам удовольствие. Но, возможно, Эйч-Оу был прав.

– Интересно, часто ли они играют в «дьявола» в Риме, – продолжал Эйч-Оу. – Помните открытку, которую он нам прислал? С Колли… Или как его там. Ну вы знаете, то круглое место с арками. Там можно было бы устраивать захватывающие игры.

– Не очень-то весело, если игроков всего двое, – сказал Дикки.

– Кроме того новобрачные всегда сидят на балконах и смотрят на луну или друг другу в глаза, – добавила Дора.

– К этому времени они уже должны знать, как выглядят их глаза, – возразил Дикки.

– Думаю, они весь день сидят и сочиняют стихи о глазах, а смотрят друг на друга только тогда, когда не могут подобрать рифмы, – предположил Ноэль.

– Вряд ли она умеет сочинять, но я уверена – они читают друг другу вслух стихи из книг, которые мы подарили им на свадьбу, – сказала Элис.

– С их стороны было бы ужасно неблагодарно этого не делать, тем более что книги с позолоченными корешками, – заявил Эйч-Оу.

– Кстати, насчет тех книг, – медленно произнес Освальд, впервые присоединяясь к разговору. – Конечно, отец поступил очень благородно, добыв для нас такие потрясающие подарки. Но иногда я жалею, что мы не подарили дяде Альберта действительно настоящий подарок, который выбрали сами и купили на собственные деньги.

– Хотел бы я что-нибудь для него сделать, – сказал Ноэль. – Я бы убил для него дракона, если бы нашел. А миссис дядя Альберта могла бы сыграть роль освобожденной принцессы, и я позволил бы ему её забрать.

– Да, – согласился Дикки. – А мы подарили ему только какие-то паршивые книжки. Но что толку думать об этом сейчас? Дело сделано, и он больше не женится, пока жива его жена.

Он был прав, ведь мы живем в Англии, морганатической империи, где нельзя иметь больше одной жены. На славном Востоке дядя Альберта мог бы жениться снова и снова, а мы бы расстарались на свадебный подарок.

– Хотел бы я, чтобы в некоторых отношениях дядя Альберта был турком, – сказал Освальд и объяснил – почему.

– Вряд ли его жене это понравится, – заметила Дора.

Но Освальд объяснил, что если бы дядя Альберт был турком, его жена была бы туркозой (вроде бы так называют турков женского пола), поэтому привыкла бы ко множеству других жен и без них чувствовала бы себя одиноко.

И тут… Знаете поговорку: если завести разговор об ангелах, услышишь шелест их крыльев? (Есть и другой способ выразить эту мысль, но, насколько автору известно, невежливый). В общем, стоило нам заговорить о дяде Альберта, как пришел почтальон. Конечно, мы выбежали ему навстречу, и среди скучных писем отца нашли одно, адресованное «Бэстейблам-младшим». На конверте была итальянская марка, не редкая, к тому же плохой экземпляр, а еще красовался штемпель «Roma». Именно так итальянцы привыкли называть Рим. Говорят, вместо «и» они произносят «о», потому что им нравится как можно больше открывать рот в их солнечном и приятном климате.

Письмо было потрясающим! Мы прямо слышали голос дяди Альберта (конечно, на самом деле не слышали, а читали, но «читать голос» – безграмотно, и, если нельзя придерживаться одновременно правил грамматики и здравого смысла, лучше обойтись без здравого смысла).

«Привет, детишки», – так начиналось письмо дядя Альберта. А дальше он рассказывал о том, что повидал, причем не о скучных картинах и отвратительных старых зданиях, а о всяких забавных происшествиях. Итальянцы, должно быть, потрясающие простаки, раз забавные происшествия случались с дядей Альберта так часто. Освальд с трудом смог поверить, что этикетку на бутылке содовой итальянец перевел так: «С недоверием относитесь к минеральным водам, они слишком похожи на фонтанную пену. Пена распространяется».

Ближе к концу письма мы прочитали вот что: «Помните главу в „Золотой гондоле”, которую я написал перед тем, как мне выпала честь вести к алтарю невесту – и так далее? Я имею в виду главу, которая заканчивается в подземном проходе. Джеральдина стоит с распущенными волосами, её последняя надежда угасла, и три злодея крадучись приближаются к ней с венецианским коварством в сердцах, пряча за подвязками толедские кинжалы (специально импортированные). Мне глава не очень понравилась, как вы помните. Наверное, в то время мои мысли были заняты другим. Но вы, насколько я помню, успокоили меня, заявив, что глава „потрясающая”. Насколько я помню, Освальд употребил утешительный эпитет „первоклассная”. Я уверен, вы зарыдаете вместе со мной, когда услышите, что редактор издательства „Пиплс Педжент” не разделяет ваших чувств. Он написал, что глава не дотягивает до моего обычного уровня и он опасается – публика не поймет, и всё такое прочее. Дескать, он верит, что в следующей главе… И всё такое прочее. Давайте надеяться – публика в этом вопросе встанет на вашу сторону, а не на сторону издателя. О, я пишу для действительно взыскательной публики, такой же, как вы (вы доброжелательные критики).

Новая тетя Альберта склонилась над моим плечом. Я не могу отучить её от этой отвлекающей привычки. Как, черт возьми, теперь написать еще хоть строчку? Привет вам всем от дяди и тети Альберта.

Постскриптум. Она настояла на том, чтобы в конце письма была и её подпись, но, конечно, она этого не писала. Я все еще пытаюсь научить её правописанию.

Пост-посткриптум. Конечно, я имел в виду итальянское правописание».

– Теперь, – воскликнул Освальд, – я понял!

Остальные не поняли. Они часто не понимают того, что понимает Освальд.

– Как вы не видите! – терпеливо объяснил он, ибо знал: нет смысла сердиться на людей из-за того, что они не так умны, как… как некоторые другие. – Это же перст судьбы. Что дядя Альберта хочет, то он и получит!

– Что получит? – спросили остальные.

– Мы ею станем.

– Кем? Кем? – твердили все. Не очень-то вежливо так задавать вопрос.

– Ну его взыскательной публикой.

И всё равно другие не видели того, что было так ясно проницательному и сообразительному Освальду.

– Это будет намного полезнее, чем убивать драконов, – сказал Освальд. – Тем более что драконов не существует. И это будет настоящим, нашим собственным свадебным подарком… Как раз таким, какой мы и хотели подарить.

Остальные кинулись на Освальда, запихали его под стол, а кое-кто уселся ему на голову, так что ему пришлось говорить очень громко:

– Хорошо! Я расскажу вам коротко, если хотите! Отпустите, кому говорят!

Когда Освальд выкатился из-под стола вместе со своими противниками, скатертью, зацепившейся за ботинки Эйч-Оу, книгами, рабочей корзинкой Доры и стаканом воды для акварельной краски, он сказал:

– Мы будем публикой. Каждый из нас напишет редактору «Пиплс Педжент» своё мнение о главе с Джеральдиной. Вытри воду, Дора, она течет прямо туда, где я сижу.

– Тебе не кажется, – начала Дора, необычайно послушно пуская в дело свой носовой платок и платок Элис, – что шесть писем, все подписанные «Бэстейбл» и с одинаковым обратным адресом будут… будут…

– Чересчур подозрительными? – подхватила Элис. – Но ведь мы подписались бы по-разному и указали бы разные обратные адреса.

– Можно подойти к делу основательно: пусть каждый из нас отправит по три или четыре письма, – заметил Дикки.

– И мы пошлем их из разных частей Лондона. Правильно! – согласился Освальд.

– Свое письмо я напишу стихами, – сказал Ноэль.

– Все письма надо написать на разной бумаге, – распорядился Освальд. – Давайте сразу после чая пойдем и купим ее.

Мы так и сделали, но смогли найти только пятнадцать разных видов бумаги и конвертов, хотя обошли все магазины в деревне.

В первом магазине, когда мы сказали:

– Будьте так добры, нам нужна бумага и конверты всех видов, какие у вас есть, на пенни, – хозяйка магазина остро посмотрела на нас поверх очков в голубой оправе и спросила:

– Зачем?

– Чтобы писать анонимные письма, – тут же брякнул Эйч-Оу.

– Писать анонимные письма очень нехорошо, – сказала дама и вообще отказалась продавать нам бумагу.

Но в других магазинах мы не сказали, для чего покупаем бумагу и конверты, и нам их продали. Там были голубые, желтые, серые и белые листы, и даже фиолетовые, с фиалками, а еще розовые с розами. Девочки взяли бумагу с цветочками; Освальд считает, что на такой только девчонкам и писать, но извиняет сестер за их выбор. Им такая бумага как раз и подходит.

Мы написали пятнадцать писем, стараясь каждый раз как можно больше менять почерк. Это было нелегко. Освальд попытался написать одно письмо левой рукой, но его оказалось почти невозможно прочесть, а если бы кто-нибудь попытался, из-за безумного почерка решил бы, что письмо писали в сумасшедшем доме. Поэтому Освальд его порвал.

Мы разрешили Ноэлю сочинить всего одно стихотворение. Оно начиналось так:

И так далее – без конца.

Во всех других письмах говорилось о том, как прекрасна глава «У виллы дожа», и что она понравилась нам больше предыдущих глав, и что мы надеемся: следующая будет такой же.

Слишком поздно мы узнали, что Эйч-Оу назвал главу не «У виллы дожа», а «Убил бы рожу», но надеялись, что этот пассаж затеряется среди похвал. Мы прочитали рецензии на книги в старых номерах «Обозрения» и «Атенеума» и вставили в письма то, что там говорилось о книгах других людей. Мы написали, что, по нашему мнению, глава о Джеральдине и подвязках «тонкая», «виртуозная» и «логичная», что в ней чувствуется «очарование старого света» и «веет духом страны». Еще мы написали, что «прочитали главу с нарастающим интересом от начала до конца» и что в ней есть «острый пафос и убедительный реализм», а еще «прекрасный цветок нежного чувства»… Автор уже не может вспомнить, что еще мы там понаписали.

Когда письма были готовы, мы надписали конверты, облизали и наклеили марки, а потом попросили других людей их отправить. Наш младший садовник, живущий в Гринвиче, и другой младший садовник, живущий в Люишеме, и все служанки, которые проводят выходные в отдаленных местах вроде Плейстоу и Гроув-парка – все они получили по письму. Нашей самой большой удачей стал настройщик пианино – он жил в Хайгейте, а человек, пришедший чинить электрический звонок, – в Лэмбете. Так мы избавились от всех писем и начали проверять почту в ожидании ответа. Мы проверяли неделю, но ответа все не было.

Возможно, вы решите, что глупо было ожидать ответа, раз мы подписали письма причудливыми именами вроде Дейзи Долман, Эверард Сент-Мор и сэр Чолмондели Марджорибанкс, и обратные адреса тоже написали из головы – всякие там Чатсворт-хаус, Лоампит-Вейл и Бунгало на Итон-сквер. Но мы, дорогой читатель, вовсе не были такими идиотами, а вы не так уж умны, как думаете. Одно письмо (с самыми величественными отзывами) мы написали на собственной почтовой бумаге и послали в конверте с адресом и гербом дяди. Это письмо Освальда подписал своим настоящим именем, на него мы как раз и ждали ответ. Понимаете?

Но ответа так и не последовало. Когда прошло три долгих дня, мы все ужасно устали ждать. Нам поднимало настроение только осознание того, какое великое доброе дело мы совершили ради дяди Альберта.

На четвертый день Освальд высказал то, что было на душе у каждого:

– Всё это полный провал. Голосую за то, чтобы мы написали и спросили редактора, почему он не отвечает на письма.

– На это письмо он тоже не ответит, – сказал Ноэль. – С какой стати ему отвечать? Он знает, что за молчание ему ничего не будет.

– Почему бы нам не поехать и не спросить его лично? – предложил Эйч-Оу. – Он не сможет промолчать, когда все мы уставимся ему в глаза.

– Вряд ли он захочет тебя впустить, – сказала Дора. – И надо говорить «посмотрим», а не «уставимся».

– Один редактор впустил нас и дал гинею за мои прекрасные стихи, – вспомнил Ноэль.

– Да, – сказал рассудительный Освальд. – Но если ты продаёшь стихи, неважно, сколько тебе лет. А если мы будем взыскательной публикой, редактор подумает, что не мешало бы нам быть постарше. Дора, предположим, ты натянешь одежду старой Блейк. Тогда ты будешь выглядеть лет на двадцать-тридцать.

У Доры сделался испуганный вид, и она сказала, что, по её мнению, лучше этого не делать.

– Ну тогда я сделаю, – вступила Элис. – Плевать. Я ростом с Дору. Но одна я не пойду. Освальд, тебе тоже придется одеться по-взрослому и поехать со мной. Ради дяди Альберта это не такая уж большая жертва.

– Ты же знаешь, что переодевание тебе будет в радость, – сказала Дора, и, возможно, пожалела, что так часто протестует против того, чтобы мы развлекались.

Как бы то ни было, мы уже развели краску, и остальной части приключения суждено было быть окрашенной ею. (Это аллегория, означающая, что мы сожгли мосты и назад пути не было. Про мосты – еще одна аллегория).

Мы решили проделать всё на следующий день, и вечером Дикки с Освальдом купили седую бороду и усы – мы не смогли придумать ничего другого, чтобы замаскировать мужественный и юный облик смелого Освальда, превратив его во взрослого представителя взыскательной публики.

Тем временем девочки на цыпочках, как разбойники, пробрались в комнату мисс Блейк (это наша экономка) и взяли несколько предметов её одежды. А еще какую-то непонятную штуку, похожую на часть парика; мисс Блейк надевает её по воскресеньям. Джейн, наша горничная, говорит, что штуковина называется «шиньон» и что его носят герцогини.

Тем вечером нам пришлось переодеваться в глубокой тайне и вернуть все вещи Блейки на место сразу после примерки.

Причёской Элис занялась Дора. Она завила те волосы, которые и так от природы вились, и вплела их в длинный хвост, тоже взятый у мисс Блейк. Затем всё это закрутила и закрепила множеством заколок, а «шиньон» прикрепила к передней части причёски. Поверх всего была водружена воскресная шляпка мисс Блейк (очень задорная, украшенная синей птичкой). Под коричневое платье Элис надела несколько нижних юбок, а в те места на груди, где платье оказалось слишком велико, засунула несколько скомканных чулок и носовых платков. Черный жакет и малиновый галстук завершили картину. Мы решили, что так вполне сойдет.

Затем пришел черед Освальда принять свой теневой облик. Но когда он вошел с бородой и в отцовской шляпе, остальные, против его ожидания, не застыли в почтительном восхищении, а стали кататься по полу, умирая от смеха. Прокравшись в комнату мисс Блейк, он прибавил там света, посмотрел в высокое зеркало и признал, что братья и сестры правы: это был провал. Для своего возраста Освальд высокий, но борода сделала его похожим на какого-то ужасного карлика, а короткая стрижка ещё больше портила дело. Любой идиот мог заметить, что борода изначально росла не там, где находилась сейчас, а перекочевала на подбородок из какого-то другого места. Освальд засмеялся (просто не смог удержаться), и стал выглядеть по-настоящему ужасно. Он читал о развевающихся бородах, но никогда раньше не видел, как они развеваются.

Пока он себя разглядывал, девочкам в голову пришла новая мысль. Но у Освальда было нехорошее предчувствие, из-за которого он не скоро согласился хотя бы выслушать, что они там придумали. Наконец, когда остальные напомнили ему, что готовится благородное деяние на благо дяди Альберта, он позволил объяснить жуткие части отвратительного плана. План состоял в том, что Освальд должен переодеться в женское платье, чтобы пойти с Элис к редактору.

Ни один мужчина не хочет быть женщиной, и это ранило гордость Освальда, но в конце концов он согласился.

Как он рад, что он не девочка! Вы понятия не имеете, что такое носить юбки, особенно длинные. Удивляюсь, как дамы терпят столь жалкое существование. Верхняя часть одежды казалась слишком тесной в одних местах и слишком свободной в других – там, где не положено. Голова Освальда тоже портила дело: у него не было длинных волос, к которым можно было бы прикрепить шиньон, даже если бы у мисс Блейк нашёлся еще один. Но девочки вспомнили, что однажды видели гувернантку с короткими, как у мальчика, волосами, поэтому водрузили на голову Освальда большую шляпу с очень тугой резинкой на затылке. Когда на шею ему намотали щекочущую пушистую штуку с перьями, концы которой свисали на груди, он стал больше похож на юную леди, чем ему хотелось.

Чтобы на следующий день пуститься в путь, потребовалось определённое мужество. При свете дня всё выглядит совсем иначе.

– Вспомни, как лорд Нитсдейл выходил из Тауэра,[17] – сказала Элис. – Думай о великом деле и будь храбрым.

И она повязала ему на шею перьевую штуку.

– С храбростью у меня всё в порядке, – ответил Освальд, – но я чувствую себя таким ослом!

– А я чувствую себя обезьяной, – призналась Элис. – Но у меня есть на три пенни мятных леденцов, чтобы вдохновить нас на храбрость. По-моему, это называется «немецкая храбрость».

Мы отпросились у Джейн, поэтому нам удалось выбраться из дома незаметно для миссис Блейк.

Все остальные тоже поехали с нами, в своем обычном виде, если не считать того, что мы заставили их умыться. У нас в ту пору было много денег, поэтому мы позволили им поехать.

– Но раз вы едете с нами, – сказал Освальд, – вы должны взять нас в каре.

Так они и сделали, и мы благополучно добрались до станции. Но в поезде две дамы таращились на меня, а носильщики и другие служители подходили к окну гораздо чаще, чем требовалось. Должно быть, когда Освальд заходил в вагон и подобрал юбку, стали видны его ботинки. Он забыл одолжить пару туфель у Джейн и надел самые большие из своих ботинок. Его ушам становилось всё горячее и горячее, и ему становилось всё труднее и труднее сладить с ногами и руками. Из мятных леденцов не получилось высосать ни капли храбрости, ни немецкой, ни какой-либо другой.

Из-за полыхающих ушей Освальда мы согласились взять кэб, прибыв на станцию Кэннон-стрит. Все мы кое-как втиснулись внутрь, но, поставив ногу на подножку, Освальд увидел, как носильщик, открывший дверцу кэба, перемигнулся с кэбменом. Мне жаль говорить об этом, но Освальд забыл, что он – благородная леди, и велел носильщику поуменьшить наглость. Несколько зевак попытались потешаться, и Освальд остро ощутил, как глупо он себя ведет. Но он храбро заглушил яростные предупреждения своих горящих ушей.

Добравшись до редакции, мы послали внутрь Дика с большой открыткой, написав на ней: «Мисс Дейзи Долман и достопочтенная мисс Этельтруда Бастлер. По срочному делу».

Освальд и Элис прятались в кэбе до возвращения посыльного.

– Всё в порядке, можете подняться наверх, – сказал Дикки, вернувшись. И добавил: – Но здешний мальчик ухмыльнулся, сказав об этом. Будьте очень осторожны.

Как кролики, мы метнулись через дорогу, а потом – вверх по лестнице редакции.

Редактор был очень вежлив. Он предложил нам сесть, и Освальд принял приглашение. Но сперва он споткнулся о свою юбку, потому что наступил на нее, а подобрать подол без практики побоялся.

– Кажется, вы мне писали? – спросил редактор.

Элис, которая выглядела ужасно с шиньоном, сползшим в сторону правого уха, сказала, что писали, и сообщила, что мы пришли сказать, как прекрасна глава про дом дожа и какая у неё смелая концепция. Мы заранее отрепетировали свои слова, только зря она выпалила их так быстро. Наверное, переволновалась. Освальд и сам так волновался из-за одежды, что вообще ничего не смог сказать. Резинка шляпы, казалось, медленно сползала с его затылка, и он знал: если она минует шишку, которая есть на затылке каждого человека, шляпка сорвется с его головы, как стрела, выпущенная из лука. И тогда все будут разочарованы.

– Да, – ответил редактор, – глава, похоже, имела большой успех… Изумительный успех. Мне пришло по поводу нее не меньше шестнадцати писем, и во всех главу безмерно восхваляли.

Редактор посмотрел на ботинки Освальда, которые Освальд забыл прикрыть юбками. Теперь он это сделал.

– Знаете, это очень милая история, – робко сказала Элис.

– Похоже на то, – продолжал джентльмен. – На четырнадцати из шестнадцати конвертов стоял почтовый штемпель Блэкхита. Энтузиазм по поводу главы, по-видимому, носит в основном местный характер.

Освальд не смотрел на Элис. Он не мог поручиться, что сумеет сохранить самообладание, когда у сестры такой вид. Но Освальд сразу понял: только настройщик пианино и починяльщик электрических звонков оправдали оказанное им доверие. Все остальные опустили письма в почтовый ящик у наших ворот. Наверное, хотели как можно скорее избавиться от поручения. Эгоизм – отвратительное качество.

Автор не может отрицать, что Освальд теперь хотел бы очутиться в каком-нибудь другом месте. Резинка ползла медленно, но неотвратимо. Освальд попытался проверить, где там она сейчас, надув шишку на затылке, но не смог придумать, как это сделать.

– Я очень рад, что вы зашли, – медленно продолжал редактор, и что-то в его тоне заставило Освальда подумать о коте, играющем с мышью. – Возможно, вы сможете мне сказать – много ли спиритов в Блэкхите? Много ли ясновидящих?

– Чего? – спросила Элис, забыв, что так говорить невежливо.

– Много ли там людей, которые предсказывают будущее? – пояснил редактор.

– Вряд ли много, – сказала Элис. – А в чем дело?

Глаза редактора блеснули, и Освальд понял, что он хотел услышать этот вопрос.

– Дело в том, – медленно проговорил редактор, – что, по-моему, их должно быть очень много. Как иначе объяснить, что главу о доме дожа прочитали и восхитились ею шестнадцать разных людей еще до того, как она была опубликована? Эта глава еще не вышла, а выйдет она только в шестнадцатом номере «Пиплс регард». Тем не менее, в Блэкхите шестнадцать человек уже оценили ее тонкость, реалистичность и всё остальное. Как вы это объясните, мисс Дейзи Долман?

– Я достопочтенная Этельтруда, – поправила Элис. – По крайней мере… О, продолжать нет смысла. Мы не те, за кого себя выдаем.

– Как ни странно, я пришел к такому выводу ещё в самом начале нашей встречи, – сказал редактор.

И тут резинка окончательно соскользнула с затылка Освальда, и шляпка слетела с его головы именно так, как он и предполагал. Однако он проворно подхватил ее, не дав коснуться пола.

– Маскировке конец, – сказал Освальд.

– Похоже на то, – кивнул редактор. – Что ж, надеюсь, в следующий раз автор «Золотой гондолы» будет более тщательно выбирать свои орудия.

– Он этого не делал! Мы не орудия! – воскликнула Элис и тут же рассказала редактору всё.

Поскольку маскировке пришел конец, Освальд смог залезть в карман брюк – теперь уже не имело значения, что он показал свои ботинки – и вытащить письмо дяди Альберта.

Элис рассказывала очень красноречиво, особенно после того, как редактор заставил ее снять шляпку с синей птицей, шиньон и хвост, чтобы посмотреть, как она выглядит на самом деле. Редактор оказался порядочным человеком и понял, как повлиял на мозги дяди Альберта угрожающий ему брак, когда тот писал главу и размышлял о своем мрачном будущем… Когда Элис дошла до этого места, редактор начал смеяться и смеялся до момента нашего расставания. Он посоветовал Элис не надевать шиньон и хвост на пути домой, и она послушалась.

Потом он спросил у меня:

– Вы полностью одеты под нарядом мисс Дейзи Долман?

Когда же Освальд ответил утвердительно, редактор помог ему снять женскую одежду и завернуть в коричневую бумагу. Он даже одолжил мне кепку, чтобы я не ехал домой с непокрытой головой.

Я никогда еще не видел, чтобы мужчина так смеялся. Он и вправду отличный человек.

Но медленное течение лет, сколько бы их ни прошло, никогда не сотрет из памяти Освальда воспоминание о том, как ужасно ходить в юбках и как прекрасно было вылезти из них, снова увидев свои ноги.

Мы расстались с редактором без ущерба для чьей-либо психики.

Должно быть, он написал дяде Альберта и всё ему рассказал, потому что на следующей неделе мы получили такое письмо: «Мои дорогие детки, искусство не терпит принуждения. И слава его не терпит. Могу я попросить вас ограничить в будущем свои усилия тем, чтобы петь мне хвалу своими природными голосами. Редакторов можно слегка подталкивать, но управлять ими нельзя. Достопочтенная мисс Этельтруда Бастлер, похоже, пробудила в сердце моего редактора глубокую жалость ко мне. Удовольствуйтесь этим. А на будущее позвольте ласково, но твердо повторить совет, который я так часто нашептывал в ваши длинные юные уши: „Я ценю ваши усилия, но мне бы хотелось, чтобы вы не лезли не в своё дело”».

– Он так пишет просто потому, что нас раскрыли, – сказала Элис. – Если бы нам удалось задуманное, дядя Альберта восседал бы на вершине Славы – благодаря нам. Это было бы чем-то вроде свадебного подарка.

А ведь мы действительно сделали всё возможное… Но автор уверен, что сказал уже достаточно.