Расцвело безоблачное великолепное утро. Небо было бледно-кобальтового цвета, как на картинках со швейцарскими пейзажами. Ярко светило солнце, вся зелень в саду сверкала в чарующих лучах монарха небес.

Автор этой книги не любит долго читать о погоде, но обязан поместить этот кусочек, потому что пишет правду; к тому же такая погода нечасто бывает в середине января. Честно говоря, я просто не помню, чтобы такая погода была зимой, кроме того единственного дня.

Конечно, сразу после завтрака мы все пошли в сад. (Примечание: я сказал «зелень» и вы, возможно, решили, что я обмолвился, ведь зимой нет никакой зелени. Но она есть. И не только вечнозелёные растения. Желтофиоли, анютины глазки, львиный зев, примулы и многое другое остается зелёным круглый год, если не слишком морозно. Век живи – век учись).

Было так тепло, что мы смогли посидеть в беседке. Птицы пели как сумасшедшие – наверное, решили, что пришла весна. А может, они всегда поют при виде солнца, не обращая внимания на даты.

Когда все братья и сестры расселись в беседке на деревянных скамьях, проницательный Освальд понял: пришло время начать совет, о котором он давно уже думал. Поэтому он встал в дверях беседки на тот случай, если кто-нибудь вдруг решит оказаться в другом месте, и сказал:

– Кстати, о совете, который я хочу созвать.

– А что с ним такое? – спросил Дикки.

Освальд объяснил (подробно) что мы были Искателями Сокровищ, были Послушариками, а теперь он считает, что пора нам стать еще кем-нибудь.

Он заключил свою речь словами:

– Потому что когда ты кто-то, это заставляет тебя думать.

– Да, – зевнув, сказал Эйч-Оу. Он не поднял руку перед тем, как взять слово. Это невежливо, мы ему так и сказали. – Но я могу думать, даже когда я никто. Помните, как я придумал стать клоуном и поехать в Рим?

– Вряд ли ты хочешь, чтобы мы об этом помнили, – сказала Дора.

Отец и вправду был не в восторге от выходки Эйч-Оу. Но Освальд никогда не одобряет придирок Доры, поэтому терпеливо проговорил:

– Думать-то ты думаешь, да только не о том, о чем надо. Я предлагаю, чтобы каждый из нас сказал, какое общество мы создадим… Как создали общество Искателей Сокровищ… В смысле, когда придумывали разные способы, как разбогатеть. Давайте попридержим языки… Нет, не надо держать язык грязными пальцами, Эйч-Оу, старина, лучше попридержи зубами, если тебе и вправду надо его чем-то попридержать. Так вот, давайте помолчим, а потом расскажем наши идеи. Говорить будем по очереди, начиная со старших, – поспешно добавил предусмотрительный мальчик, чтобы все не загомонили сразу, когда мы закончим молчать.

Мы сидели молча, а птицы распевали среди голых деревьев нашего большого солнечного сада в прекрасном Блэкхите. (Автор с сожалением видит, что впадает в поэтический стиль. Этого больше не повторится. Но день был действительно прекрасным, и птицы действительно пели – такая красота).

Когда стрелки часов Освальда, которые после очередной починки всегда показывают точное время ещё три-четыре дня, отмерили три долгих минуты, он захлопнул крышку часов и сказал:

– Пора! Говори, Дора.

Дора начала так:

– Я думала изо всех сил, но мне ничего не пришло в голову, кроме:

Вам не кажется, что можно попытаться найти новые способы быть благонравными?

– Еще чего!

– Я против! – разом воскликнули Дикки и Освальд.

– Ты не подобьешь нас на такое дважды, – добавил Дикки.

А Освальд внушительно проговорил:

– Никаких Послушариков, Дора, хватит, спасибо.

Дора сказала, что больше ей ничего не приходит на ум и что вряд ли у Освальда есть идея получше.

– А вот и есть, – ответил тот. – Мы не знаем даже половины того, что должны знать.

– Если ты имеешь в виду дополнительную зубрежку, благодарю покорно, – сказала Элис. – Я и так сыта по горло Гомером.

– Я не имею в виду зубрежку, – возразил опытный Освальд. – Я хочу знать всё о реальных вещах, а не о книжных. Если бы вы, малыши, разбирались в электричестве, вы бы не…

Освальд помолчал, прежде чем продолжить:

– Больше я ничего не скажу, потому что отец говорит: джентльмен не должен подкреплять свои аргументы ссылками на ошибки и глупости других.

– Сам ты ошибочный и глупый! – выпалил Эйч-Оу.

Когда девочки восстановили мир, Освальд заключил:

– Давайте постараемся стать умнее и учить друг друга.

– Я против! – заявил Эйч-Оу. – Не хочу, чтобы Освальд и Дикки постоянно ко мне приставали и называли это обучением.

– Мы могли бы назвать наше общество «Познающие», – поспешно сказал Освальд.

– Неплохо, – кивнул Дикки. – Давайте выслушаем следующего, прежде чем принять решение.

– Ты и есть следующий, – напомнила Элис.

– Ой, и вправду, – ответил Дикки, пытаясь выглядеть удивленным. – Ну, моя идея заключается в том, чтобы основать что-то вроде Общества Трудолюбивых Бобров и дать торжественную клятву каждый день что-то мастерить. Можно назвать общество Будем Мастерами.

– Не успели бы мы оглянуться, как стали бы Мастерами-Ломастерами, – заметил Освальд.

А Элис заявила:

– Мы не всегда сможем мастерить хорошие вещи, и тогда придется мастерить что-нибудь не слишком хорошее, и всё закончится ужасно. Да, я знаю, что теперь моя очередь… Эйч-Оу, ты разнесешь стол на куски, если будешь и дальше его пинать. Ради бога, посиди спокойно. Единственное, что я смогла придумать, это общество Будем Мальчиками.

– С тобой и Дорой в качестве членов.

– И с Ноэлем… Поэтов нельзя считать настоящими мальчиками, – сказал Эйч-Оу.

– Если ты не заткнешься, ты вообще не будешь участвовать, – упрекнула Элис, обнимая Ноэля за плечи. – Нет, я имела в виду, что все мы будем состоять в этом обществе, а вы, мальчики, не будете твердить, что мы всего лишь девочки, и позволите нам заниматься теми же делами, какими будете заниматься вы.

– Я не хочу быть мальчиком, спасибо, – сказала Дора. – Я-то вижу, как они себя ведут. Эйч-Оу, прекрати шмыгать носом, у тебя же есть носовой платок… Ну тогда возьми мой.

Настала очередь Ноэля обнародовать свою задумку, и она оказалась самой ужасной.

– Давайте создадим общество Будем Поэтами и торжественно поклянемся, что станем писать каждый день по одному стихотворению до самой смерти.

Большинство из нас эта кошмарная идея лишила дара речи. Но Элис сказала:

– Ничего не получится, Ноэль, дорогой, потому что у тебя единственного из нас хватает ума писать стихи.

Отвратительная и унизительная идея Ноэля была отложена в долгий ящик, и Освальду не пришлось говорить то, что довело бы юного поэта до слез.

– Наверное, вы не хотите узнать, что я придумал, – сказал Эйч-Оу, – но я все равно расскажу. По-моему, вы все должны вступить в общество Будем Добрыми и дать торжественные обеты не обижать своего младшего брата.

Мы тут же объяснили ему, что он не сможет вступить в такое общество, потому что у него нет младшего брата.

– И можешь считать, что тебе повезло, – добавил Дикки.

Изобретательный и удачливый Освальд как раз собирался созвать новый совет, когда по садовой дорожке под кедрами энергичной походкой прошел наш индийский дядя.

– Привет, разбойники! – воскликнул он в своей обычной жизнерадостной манере. – Кто хочет в этот ясный день поехать в цирк?

Мы сразу же все захотели. Даже Освальд – потому что, в конце концов, совет можно созвать в любой день, но в цирк попадёшь не в каждый.

Мы вылетели из дома стремительно, как пустынный вихрь, и отправились в путь с нашим добрым дядей, который так долго прожил в Индии, что сердце у него гораздо мягче, чем можно сказать по его виду.

На полпути на станцию Дикки вспомнил о своем патентованном корабельном винте. Он возился с ним в ванне, ожидая, пока Освальд освободит умывальный таз, и в спешке пустынного вихря забыл вытащить. Дикки побежал обратно к дому, потому что знал, что картон размокнет, если оставить его в воде.

– Я догоню вас! – крикнул он.

Дядя взял билеты, и вот уже пришел поезд, а Дикки всё не было.

– Несносный мальчишка! – сказал дядя. – Вы же не захотите пропустить начало? Гм, да? А, вот и он!

Дядя вошел в вагон, и мы тоже, но Дикки не увидел, как Освальд помахал ему дядиной газетой. Дикки бегал взад-вперед по перрону, высматривая нас, вместо того чтобы поступить разумно и просто сесть в любой вагон, как сделал бы Освальд. Когда поезд тронулся, опоздавший попытался открыть дверь вагона, но она не подавалась, а поезд ускорял ход. Наконец, дверь открылась, но тут большой грузный носильщик схватил Дикки за шиворот и вытащил из поезда, сказав:

– Нет уж, юный плут, никаких безбилетников на этой линии.

Дикки ударил носильщика, но ярился напрасно: поезд ушел – вместе с нами. У Дикки не было денег, а билеты лежали в кармане дядиного мехового пальто.

* * *

Я не собираюсь рассказывать о цирке, потому что автор чувствует: с нашей стороны было слегка некрасиво так наслаждаться представлением, учитывая, какая неудача постигла Дикки. Вернувшись домой, мы старались не говорить о цирке в его присутствии, но это было трудно… Особенно трудно было не обсуждать слонов.

* * *

Наверное, Дикки провел весь день в горьких раздумьях после того, как высказал носильщику всё, что он о нем думает. По его словам, он высказывал это долго, пока в конце концов их не разнял начальник станции.

К тому времени, как мы вернулись домой, Дикки уже пришел в себя. Что бы он ни решил сгоряча, ему хватило времени, чтобы понять: мы не виноваты в случившемся.

Он отказался обсуждать это дело.

– Я собираюсь отомстить тому носильщику, – только и сказал он. – Не приставайте ко мне. Я скоро что-нибудь придумаю.

– Мстить очень нехорошо, – ответила Дора, но даже Элис любезно попросила ее умолкнуть.

Мы все чувствовали, что глупо читать прописные морали такому огорченному человеку, как наш несчастный брат.

– И все равно это нехорошо, – упорствовала Дора.

– Да чтоб мне провалиться! – фыркнул Дикки. – А кто первый начал, скажите на милость? Но станция – чертовски неудобное место, чтобы вытрясти из человека душу. Хотел бы я знать, где тот носильщик живет.

– Я знаю, – сказал Ноэль. – Давно узнал, еще перед Рождеством, когда мы ездили в Дом у Рва.

– Ну так что ж ты молчал? – свирепо спросил Дикки.

– Не набрасывайся на него, – попросила Элис. – Расскажи нам, Ноэль. Откуда ты знаешь, где он живет?

– Когда вы взвешивались, я не полез на весы, потому что мой вес не стоит того, чтобы его узнавать. На станции было множество корзин и индюшек, и подстреленных зайцев, и всякой всячины, а одна индейка была завернута в оберточную бумагу с биркой. А тот носильщик, которого ты ненавидишь, сказал другому носильщику…

– Ты можешь не тянуть? – поторопил Дик.

– Я вообще замолчу, если будешь меня шпынять, – сказал Ноэль, и Элис пришлось уговаривать его продолжить.

– Так вот, он посмотрел на бирку и сказал: «Ошибочка, Билл, адрес неправильный. Должно быть написано „Абель-Плейс, дом три”, верно?» Второй носильщик тоже посмотрел на бирку и ответил: «Да, имя и фамилия в точности, как у тебя. Прекрасная турецкая индейка, кстати, к тому же обмотанная сосисками. Жаль, что люди так небрежно надписывают адреса!» А когда они закончили смеяться, я посмотрел на бирку, и на ней было написано: «Джеймс Джонсон, Грэнвилл-Парк, дом восемь». Так я и узнал, что носильщика зовут Джеймс Джонсон, а живет он в Абель-Плейс в доме номер три.

– Старый добрый Шерлок Холмс! – воскликнул Освальд.

– Ты ведь не станешь сильно его обижать, правда? – спросил Ноэль Дикки. – Никакой корсиканской мести с поножовщиной или ядом в кубке? На твоем месте я бы сделал хорошую ловушку-сюрприз, и все.

Когда Ноэль произнес «ловушка-сюрприз», мы заметили, что лицо Дика приняло странное, счастливое выражение. По-моему, это называется «отсутствующим взглядом». Такой взгляд можно увидеть на картине, где женщина с распущенными волосами нежно держит альбом с фотографиями. Эта картина есть во всех магазинах и называется «Пробуждение души».

Как только душа Дикки закончила пробуждаться, он захлопнул рот, лязгнув зубами, и сказал:

– Придумал.

Мы уже это поняли.

– Любого, кто считает, что мстить нехорошо, прошу немедленно уйти.

Дора сказала, что Дикки очень грубый. Он что, действительно хочет ее выгнать?

– В отцовском кабинете горит замечательный камин, – сказал Дикки. – Нет, я не сержусь на тебя, но я собираюсь отомстить и не хочу, чтобы ты делала то, что считаешь неправильным. Ты же потом будешь без конца терзаться.

– Ну мстить и вправду нехорошо, поэтому я пойду, – ответила Дора. – Только после не говори, что я тебя не предупреждала, вот и все!

И она ушла.

– Есть еще совестливые несогласные? – спросил Дикки.

Никто не ответил, и он продолжил:

– Слова «ловушка-сюрприз» навели меня на мысль. Носильщика зовут Джеймс Джонсон, так? И он сказал, что посылку послали не по тому адресу, так? Что ж, я пошлю ему турка в цепях.

– Турок в цепях, – сказал Ноэль, и глаза его загорелись при этой мысли. – Живой турок… Или… Ведь он же не будет мертвым, Дикки?

– Турок, которого я пошлю, не будет ни живым, ни мертвым.

– Какой ужас! Полумертвый. Это хуже всего. – И Ноэль так позеленел, что Элис велела Дикки не валять дурака и рассказать, что же он такое придумал.

– Вы что, не поняли? – воскликнул он. – Я-то сразу понял, что делать!

– Осмелюсь заметить, – сказал Освальд, – легко понять свою собственную затею. Давай, не тяни.

– Ну я возьму корзину, набью ее пакетами и положу сверху список – начиная с турецкой индейки, и пошлю все это мистеру Джеймсу Джонсону. Вот будет дело, когда он откроет посылку, а внутри ничего нет!

– И все-таки внутри что-то должно быть, – сказал Эйч-Оу. – Иначе свертки останутся плоскими.

– О, что-то внутри, конечно, будет, – с горечью ответил не попавший в цирк неудачник, – только не то, что он ожидает. Давайте немедленно приступим к делу. Я принесу корзину.

Дикки принес из погреба большую бутылку и четыре бутылки поменьше в соломенных оплетках, мы налили в них воду, подкрашенную черными чернилами, воду, подкрашенную красными чернилами, воду с мылом и воду без ничего. В списке, который мы начали составлять, бутылки значились, как:

1 бутылка портвейна.

1 бутылка хереса.

1 бутылка игристого шампанского.

1 бутылка рома.

Дальше в списке было вот что:

1 индейка.

2 фунта сосисок.

1 сливовый пудинг.

4 фунта пирожков с мясом.

2 фунта миндаля и изюма.

1 коробка инжира.

1 банка чернослива.

1 большой торт.

Мы придумали, как сделать свертки так, чтобы показалось, будто в них лежат все перечисленные в списке деликатесы. Было непросто придать чему-либо форму индейки, но мы справились при помощи углей, скомканных газет и кусков поленьев, примотав к деревяшкам бумагу так, что они стали похожи на ножки индюшки – очень реалистичная иллюзия. Цепи (они же – сосиски) мы сделали из тряпок (нестиранных), скатав их и обмотав бумагой. Шар из скомканных газет стал сливовым пудингом. Пирожки с мясом мы также сделали из газет, как и миндаль с изюмом. Коробку с инжиром изображала настоящая коробка из-под инжира – мы положили в нее головешки, смочив их, чтобы не стучали. Банка чернослива тоже была настоящая, а нее мы сунули пропитанную чернилами газету, а торт представлял собой нижнюю часть коробки из-под муфты Доры: очень аккуратно перевязав коробку, мы положили её на дно корзины. В коробку мы сунули записку: «Месть оправдана, если не ты первый начал. Ты начал, и вот тебе ужасное возмездие».

Мы сложили бутылки и свертки в корзину и прикололи список содержимого к бумаге, прикрывавшей фальшивую грудь фальшивой индейки.

Дикки хотел написать: «От неизвестного друга», но мы подумали, что это будет нечестно, учитывая, что никакой он не друг. Поэтому в конце концов написали так: «От пожелавшего остаться неизвестным». Во всяком случае, это было правдиво.

Дикки и Освальд потащили корзину в магазин, на у котором есть вывеска «Картера Патерсона»[15].

– Я за то, чтобы не платить за доставку, пусть оплачивает сам, – сказал Дикки.

Возможно, он потому так сказал, что все еще очень злился, что его вытащили из поезда. Освальда из поезда не вытаскивали, поэтому он заявил: за доставку должны заплатить мы. После он был очень рад, что в его юной груди возникло такое благородное чувство и что он пробудил такое же чувство в груди Дикки.

Мы заплатили за доставку шиллинг и пять пенсов, но Дикки сказал – это еще дешево для такой первоклассной мести и, в конце концов, он тратит собственные деньги.

Потом мы пошли домой и еще раз поели, потому что чай пили второпях из-за мести Дикки.

Служащие, которым мы оставили корзину, сказали, что ее доставят завтра. Поэтому на следующее утро мы злорадствовали при мысли о том, как попался носильщик, и Дикки злорадствовал больше всех.

– Думаю, ее уже доставили, – сказал он, когда время подошло к обеду. – Первоклассная ловушка, вот так попался! Он прочитает список, а потом начнет доставать один сверток за другим, пока не дойдет до торта. Потрясающая идея! Я рад, что до такого додумался!

– А я не рад, – вдруг сказал Ноэль. – Лучше бы ты этого не делал… Лучше бы мы этого не делали. Я точно знаю, что он сейчас чувствует. Ему кажется, что он убил бы тебя за такое, и осмелюсь предположить, он бы так и сделал, если бы ты не был малодушным трусливым анонимом и написал, от кого посылка.

Слова Ноэля были для нас, как удар грома, и заставили Освальда с содроганием почувствовать, что, возможно, Дора была права. Иногда она бывает права – и Освальд терпеть не может это признавать.

Дикки до того поразила неслыханная наглость младшего брата, что он на мгновение лишился дара речи. Не успел он прийти в себя, как Ноэль заплакал и больше не захотел есть. Элис красноречивым взглядом умоляла Дикки простить его. Дикки взглядом же ответил, что ему плевать на глупого ребенка. Поэтому больше никто ничего не сказал.

Перестав плакать, Ноэль принялся писать стихи и писал их весь день. Освальд видел только начало стихотворения под названием «Ярость разочарованного носильщика» (написанного от имени носильщика):

Ноэль исписал множество страниц. Конечно, все это чепуха – я имею в виду поэзию – и все-таки… (Я знаю, что если автор не хочет озвучить в книге свои мысли, он заканчивает фразу многоточием).

Когда мы тем вечером пили чай, вошла Джейн и сказала:

– Мастер Дикки, у двери стоит старик и спрашивает, живёте ли вы здесь.

Дикки решил, что это сапожник, и вышел, а Освальд отправился с ним, потому что хотел попросить немного сапожного воска.

Но это оказался не сапожник, а старик с бледным лицом и седыми волосами, такой старый, что мы пригласили его в кабинет отца, к камину, как только узнали, что он действительно хочет видеть Дикки.

Когда мы усадили старика, он спросил:

– Могу я попросить вас закрыть дверь?

Так мог бы вести себя грабитель или убийца, но вряд ли наш гость был кем-то в этом роде, он выглядел для таких занятий слишком старым.

Как только дверь закрылась, старик сказал:

– Я не отниму у вас много времени, юные джентльмены. Я хочу только спросить, это послали вы?

Он вытащил из кармана листок бумаги. Наш список. Освальд и Дикки переглянулись.

– Это послали вы? – снова спросил старик.

Дик пожал плечами и ответил:

– Да.

– Как вы узнали и кто вы? – спросил Освальд.

Старик побледнел еще больше. Он вытащил лист бумаги – тот самый зеленовато-серый лист, в который мы завернули индейку и сосиски. На бумаге была этикетка, которую мы не заметили, с именем и адресом Дикки. В этой упаковке он получил на Рождество новую биту.

– Вот откуда, – сказал старик. – Все тайное становится явным, не сомневайтесь.

– И все-таки – кто вы? – снова спросил Освальд.

– Да в общем, почти никто. Я всего лишь отец девушки, которую вы провели своими жестокими, лживыми трюками. О, задирайте нос, молодой сэр, но я здесь, чтобы высказать свое мнение, и выскажу его, даже если умру. Так-то!

– Но мы отправили посылку вовсе не девушке, – сказал Дикки. – Девушке мы бы не стали такое отправлять. Мы сделали это в… в… – Думаю, он пытался сказать «в шутку», но не смог закончить фразу под пылающим взглядом старика. – Мы сделали это в отместку носильщику за то, что он помешал мне сесть в тронувшийся поезд, и я не попал в цирк вместе с остальными.

Освальд был рад, что гордость не помешала Дикки объясняться со стариком. Он очень боялся, что Дикки и вправду задерёт нос.

– Я никогда не посылал это девушке, – повторил Дикки.

– Хо, – сказал старик. – А с чего вы взяли, что носильщик – холостяк? Его жена… моя бедная девочка… Открывает ваш отвратительный свёрток, видит ваш лживый список, лежащий сверху, написанный так красиво, и говорит мне: «Отец, – говорит она, – вот друг, который познаётся в беде! Столько вкусного для нас, а подписи нет, поэтому мы даже не можем поблагодарить. Наверное, кто-то знает, в какой мы сейчас нужде, а уголь так подорожал, что нам едва хватает на еду», – говорит она мне. «Вот уж по-доброму и по-христиански! – говорит она. – И я не открою ни одного из этих прекрасных свертков, пока не придет Джим, и тогда мы попируем все втроем», – говорит она. А когда Джим вернулся домой, мы открыли эти чудесные свертки. Теперь моя дочка плачет дома, а Джим выругался только один раз – и я не виню его за это, хотя сам никогда не сквернословил, – а потом сел на стул и спрятал лицо в ладонях. «Эмми, – говорит он, – господи, помоги мне. Я не знал, что у меня есть враг. Я всегда думал, что у нас только добрые друзья», – говорит он. А я ничего не сказал, но взял бумагу и пришел сюда, в ваш прекрасный дом, чтобы сказать, что я о вас думаю. Это подлый, подлый, грязный, мерзкий трюк, и ни один джентльмен не сделал бы такого. Вот и все… Я снял груз с души, и спокойной ночи вам обоим, джентльмены!

Он повернулся, чтобы выйти. Не скажу, что чувствовал Освальд, за исключением одного: он надеялся, что Дикки чувствует то же самое и будет вести себя соответственно. Дикки так и сделал, чему Освальд удивился и обрадовался.

Дикки воскликнул:

– О, подождите минутку! Я не подумал о вашей бедной девочке.

– И её малышу всего три недели, – сердито сказал старик.

– Нет, клянусь честью, я думал только о том, как отомстить носильщику.

– Он всего лишь выполнял свой долг, – сказал старик.

– Я прошу прощения у вас и у него. Я поступил не по-джентльменски, и мне очень жаль. И я постараюсь как-нибудь загладить свою вину. Пожалуйста, помиримся. Что я ещё могу сказать, кроме «простите»? Лучше бы я этого не делал, вот!

– Что ж, – медленно произнес старик, – хватит на том. В следующий раз, может быть, ты немного подумаешь, кто будет расплачиваться за твои отмщения.

Дикки пожал ему руку, и Освальд сделал то же самое.

Потом нам пришлось вернуться к остальным и всё им рассказать. Это было нелегко. Но то были ещё семечки в сравнении с необходимостью рассказать о случившемся отцу, что в конце концов и было сделано. Ибо все понимали, хотя Ноэль и высказал это первым, что единственный способ загладить вину перед Джеймсом Джонсоном, его бедной девочкой, отцом его бедной девочки и ребёнком, которому было всего три недели, – это послать им корзину со вкусностями… Настоящими, перечисленными в списке, приложенным к корзине, посланной из мести. А поскольку у нас осталось всего шесть шиллингов и семь пенсов, пришлось рассказать обо всём отцу. Кроме того, становится легче на душе после того, как призна́ешься.

Отец задал нам выволочку, но он хороший папа и не ругается больше необходимого. Он одолжил нам деньги на настоящую большую индейку с сосисками. И дал нам шесть бутылок портвейна, потому что решил – портвейн полезнее рома, хереса или даже игристого шампанского для бедняжки, у которой маленький ребёнок.

Мы побоялись отправить корзину «Картером» – вдруг получатели примут подарок за ещё одну попытку отомстить. Это было одной из причин, по которой мы отвезли её сами в кэбе. Другая причина заключалась в том, что мы хотели увидеть, как они откроют корзину. Третья причина: мы хотели (по крайней мере, Дикки хотел) поговорить по душам с носильщиком и его женой и лично перед ними извиниться.

Поэтому мы попросили нашего садовника потихоньку выяснить, когда носильщик не на работе, и отправились к нему домой в один из выходных.

Дикки вылез из кэба, вошел в дом и сказал то, что должен был сказать. А потом мы внесли корзину.

И старик, и его дочь, и носильщик были ужасно к нам добры.

– Господи! – сказала жена носильщика. – Пусть прошлое останется в прошлом, вот что! Да ведь у нас никогда не было бы такого красивого подарка, если бы не тот, первый. Не говорите больше об этом, сэр, и большущее вам спасибо.

С тех пор мы с ними дружим.

Некоторое время у нас не хватало карманных денег, но Освальд не жалуется, хотя индейка целиком и полностью была идеей Дикки. И все же Освальд человек справедливый и признаёт, что в меру своих сил помог упаковать мстительную корзину. Дора тоже заплатила свою долю за подарок, хотя в мести не участвовала. Автор не стыдится признаться, что это было очень порядочно со стороны Доры.

Вот и вся история о турке в цепях или о мести Ричарда.

(Дикки в самом деле зовут Ричард, в честь отца – так же, как звали знаменитого короля Ричарда, воевавшего с турками. Мы зовём его просто Дикки для краткости).