Чтобы играть в антикваров, мы раздобыли очки. Их оправа была смазана вазелином для защиты от ржавчины, поэтому они соскальзывали с носов, и мы перемазались и вазелином, и грязью. Когда игра закончилась, миссис Красный Дом помогла нам все смыть с тщательностью тетушки, но с куда большим тактом. Затем, чистых и причесанных, нас повели из ванной в банкетный зал (столовую).
Дом был очень красивым. Девочкам показалось, что там слишком мало мебели, но Освальду нравится скудная обстановка, потому что так остается больше места для игр. Вся мебель и посуда на столе – бокалы, тарелки и остальное – были симпатичных цветов и форм, и Освальд вежливо их похвалил.
Обед оказался блаженным сном об идеале: язык и орехи, и яблоки, и апельсины, и засахаренные фрукты, и имбирное вино в крошечных бокалах, которые Ноэль назвал волшебными кубками. Все пили за здоровье друг друга, а Ноэль сказал миссис Красный Дом, что она очень красивая и что он напишет для нее стихотворение, когда у него будет бумага и карандаш. Его стих я здесь помещать не буду, потому что мистер Красный Дом сам писатель и, возможно, захочет привести стихотворение в своих книгах, а автора этих страниц учили думать о других. Кроме того вы, наверное, уже сыты по горло поэзией Ноэля.
За обедом никто не вел себя чопорно. Миссис Красный Дом была славной женщиной – насколько замужняя леди может ею быть. Мистер Красный Дом тоже показал себя неплохим человеком, умеющим говорить о таких интересных вещах, как осады, крикет и иностранные почтовые марки.
Даже поэтам иногда приходят в голову дельные мысли, и именно Ноэль сказал, как только закончил писать свой стих:
– У вас есть потайная лестница? И вы как следует осмотрели свой дом?
– Да, осмотрели как следует, – ответила добросердечная и необычная дама, миссис Красный Дом. – Но вы его еще не осмотрели. Можете это сделать, если хотите. Идите куда угодно, – добавила она с великодушным порывом по-настоящему благородного сердца. – Осмотрите, что хотите, только не ворошите сено. Ну, живенько, бегите!
Мы как следует поблагодарили и тут же живенько побежали, на случай, если она передумает.
Я не стану описывать Красный Дом, потому что, возможно, вас не интересует жилище с тремя лестницами и со множеством невиданных шкафов и странных углов, с огромными ящиками на колесиках, выдвигающимися из стены, с большими чердаками, где под потолком тянулись балки… Половина комнат вообще не была обставлена, а в обставленных стояла старинная интересная мебель. Было в этой мебели нечто такое, чего автор не может описать – как будто в ней скрывались потайные ящики или панели, даже в стульях. Всё показалось нам донельзя прекрасным и таинственным.
Сперва мы несколько раз обошли весь дом, а потом подумали о подвалах. На кухне нашлась только одна служанка (отчего мы поняли, что мистер и миссис Красный Дом, наверное, такие же бедные, но честные, какими раньше были мы сами).
– Как поживаете? – спросили мы служанку. – Нам разрешили идти, куда угодно. Не подскажете, где тут подвалы и можно ли туда спуститься?
Служанка вела себя довольно любезно, хотя явно подумала, что нас ужасно много. Люди часто так думают.
– Господи боже мой! Наверное, можно, – вежливо ответила она и показала, куда идти.
Вряд ли без ее помощи мы нашли бы путь в подвал. В судомойне тянулась у стены широкая полка, на которой стояли в ряд начищенные сапоги, а на полу перед полкой была приколочена деревяшка. Главная служанка (она действительно оказалась главной) потянула за деревяшку и под полкой откинулась дверца люка, какой никто из нас раньше не видел: она не ложилась на пол, а стояла вертикально. Под отверстием люка начиналась лестница.
Служанка дала нам огарок свечи, и мы двинулись вниз, в неизведанную тьму.
Лестница – каменная, винтовая, как в церквях – совсем не походила на обычные подвальные лестницы. Спустившись, мы увидели арочный свод, густо затянутый паутиной.
– Самое подходящее место для совершения преступлений, – сказал Дикки.
Мы обнаружили внизу пивной погреб, винный погреб с бочками, а еще кладовую с крюками в потолке и каменными полками – такие полки в самый раз подходят, чтобы класть на них пироги с олениной, а на крюки можно подвешивать окорока из того же быстроногого животного.
Потом мы открыли внутреннюю дверь и увидели подвал с колодцем.
– Колодец нужен, чтобы сбрасывать туда трупы, без сомнения, – объяснил Освальд.
То были славные подвалы, а соединявшие их проходы напоминали застенки инквизиции – хотелось бы мне, чтобы в нашем доме были такие же.
В самом большом подвале громоздились пивные бочонки, и Эйч-Оу предложил:
– Почему бы не сыграть в «Короля горы»?
И мы стали играть. Получилось просто потрясающе. Денни, конечно, был в своем репертуаре: он свалился за бочки, хотя и не переломал ни ног, ни рук.
– Я цел! – крикнул он в ответ на наши встревоженные расспросы. – Совсем не ушибся! Стена здесь мягкая… Ну не то чтобы мягкая, но о нее не обломаешь ногти, как о камень, поэтому тут может скрываться дверь в тайное подземелье или что-то в этом роде.
– Добрый старина Дантист! – отозвался Освальд, которому всегда нравилось, когда Денни что-нибудь придумывал, ведь именно мы научили его, как глупо быть тихой белой мышкой. – Может, там и скрывается подземелье, – продолжал Освальд, – но бочки тяжелые, как свинец, и за них никак не ухватишься.
– А если войти другим путем? – спросила Элис. – Там должен быть подземный ход. Чувствую, что он есть!
У Освальда огромные способности к географии и топографии. Он сказал:
– Слушайте, в дальнем подвале, ну в том, что прямо под столовой, стена не доходит до потолка. Я смогу проползти в эту брешь. Держу пари, она ведет за дверь, которую нашел Денни.
– Вытащите меня отсюда! Пожалуйста, вытащите меня и позвольте пойти с Освальдом! – крикнул застрявший за бочками Дантист из невидимых для нас мест рядом с тайной дверью.
Мы вытащили его так: Освальд лег плашмя на верхнюю бочку, Дантист вцепился в руки Освальда, пока другие держали за ноги полномочного представителя дома Бэстейблов. А этим представителем, если вы помните, по праву является Освальд, когда отца нет рядом.
– Пошли, – сказал Освальд, когда Денни наконец появился из-за бочек, весь в паутине и грязи. – Давай сюда оставшиеся спички.
Остальные согласились остаться у бочек и ответить, когда мы постучим в потайную дверь (если когда-нибудь до нее доберемся).
– Но, наверное, мы погибнем по дороге, – с надеждой сказал Освальд.
И мы отправились в путь.
Изобретательный и упорный Освальд легко нашел нужный подвал – он выходил прямо в ров, и мы решили, что в средние века подвал служил лодочным сараем.
Денни повернулся спиной к Освальду, и тот поднял своего неопытного, но быстро совершенствующегося соратника на верх стены, не доходившей до потолка.
– Это похоже на угольные шахты, – заметил Освальд, присоединившись к Денни, и пополз на четвереньках по тому, что казалось очень колючим пляжем. – Только у нас нет ни кирки, ни лопаты.
– И безопасных ламп сэра Гэмфри Дэви[9], – грустно добавил Денни.
– От них не было бы никакого толку, – сказал Освальд. – Они годятся только для того, чтобы защитить трудолюбивых шахтеров от удушливого газа. А здесь нет никакого удушливого газа.
– Нет, – согласился Денни, – здесь душно вовсе не из-за газа.
– Вот видишь, – сказал Освальд, и они проползли еще немного – теперь на животах.
– Славное приключение, не так ли? – задыхаясь, спросил Дантист, когда животы юных исследователей одолели еще несколько ярдов.
– Да, – ободряюще сказал Освальд. И с восхитительной честностью и справедливостью, необычной для его юного возраста, добавил: – И мы переживаем его благодаря тебе. Надеюсь только, что когда мы доберемся до потайной двери, мы не найдем возле нее разлагающийся скелет заживо погребенного. Ну, ползи, что ты застрял? – любезно спросил он.
– Так… Просто паутина в рот попала, – ответил Денни и пополз дальше, только медленнее, чем раньше.
Освальд со своим обычным бесстрашием вкупе с осторожностью двигался впереди, время от времени останавливаясь, чтобы чиркнуть спичкой, потому что вокруг царила кромешная тьма, и отважный предводитель в любой миг мог свалиться в колодец, каземат или стукнуться обо что-нибудь бесстрашным носом.
– Тебе-то хорошо, – сказал он Денни, случайно пнув своего товарища. – Тебе нечего бояться, кроме моих ботинок, и даже если ты получишь в глаз, это случайно, а случайно – не в счет. А вот я запросто могу угодить в ловушку, поджидавшую меня невесть сколько веков.
– Спасибо, я буду ползти помедленнее, – отозвался Дантист. – Кажется, ты еще не выбил мне глаз.
Так они и ползли в тесноте, но в конце концов Освальду не хватило осмотрительности вовремя зажечь очередную спичку, и с внезапностью падающей звезды его руки ухнули в пропасть. От падения он спасся только потому, что врезался грудью в край.
– Стоп! – крикнул он, как только сумел перевести дух.
Увы, было слишком поздно! Слишком проворный нос Дантиста ткнулся в каблук дерзкого вожака. Освальда это очень рассердило, ведь в случившемся он был ничуть не виноват.
– Ты можешь хотя бы полсекунды не тыкаться носом в мои ботинки? – спросил он, стараясь говорить вежливо. – Я зажгу спичку.
Он так и сделал, и в неестественном, жутковатом свете посмотрел вниз, в пропасть.
Оказалось, до дна было не больше шести футов, поэтому Освальд перевернулся, повис на руках и с бесстрашным проворством спрыгнул вниз. Затем помог спуститься Денни. Угловатая штука, на которую случайно приземлился Денни, не могла ушибить его так сильно, как он заявил.
При свете факела (я имею в виду при свете спички) двое смелых юношей увидели еще один подвал, в котором что-то валялось – что-то очень грязное, но необычных очертаний и вызывающее живой интерес… Вот только спичка погасла, прежде чем мы смогли как следует разглядеть, что же там лежит.
Следующая спичка была предпоследней, но это не устрашило Освальда (насчет Денни не поручусь). Освальд чиркнул спичкой, торопливо огляделся и увидел дверь.
– Постучи в ту дверь… Вон же она, глупый! – радостно крикнул он своему верному подручному. – За той штукой, которая смахивает на «chevaux de frize»[10].
Денни никогда не был в Вулидже, и, пока Освальд объяснял, что такое «chevaux de frize», спичка обожгла ему пальцы почти до кости, и ему пришлось на ощупь пробираться к двери и самому в нее стучать.
Ответные удары с другой стороны прозвучали оглушительно.
Мы были спасены. Это оказалась правильная дверь.
– Идите и попросите свечи и спички! – прокричал храбрый Освальд. – Скажите, что здесь полно всякой всячины – «chevaux de frize» из ножек от стульев и…
– Какой еще фриз? – глухо спросил Дикки с другой стороны двери.
– Шевукский! – крикнул Денни. – Я не знаю, что это значит, но возьми свечу и заставь их разбаррикадировать дверь. Я не хочу возвращаться тем же путем, каким мы сюда попали.
Он добавил что-то насчет ботинок Освальда, о чем потом пожалел, так что я не буду повторять его слова. Не думаю, что остальные расслышали, потому что слишком грохотали бочками, пробираясь к двери. Однако этот грохот был похож на шелест легкого ветерка в сравнении с шумом, который подняли бочки, когда Дикки привел несколько взрослых и те начали откатывать бочки в сторону. В этот громыхающий промежуток времени Денни и Освальд всё время находились в кромешной темноте. Они зажгли последнюю спичку, и в её мерцающем свете увидели длинный, широкий каток для глажения белья.
– Это как двойной гроб, – сказал Освальд, когда спичка погасла. – Если хочешь, можешь взять меня за руку, Дантист.
Дантист так и сделал, а после сказал, что поступил так только потому, что решил – Освальд боится темноты.
– Дверь скоро откроют, – сказал Освальд в паузах между раскатами грома. – Я однажды читал о двух братьях, замурованных живьем в камеру такую тесную, что несчастные узники не могли ни сидеть, ни лежать, ни стоять выпрямившись. А мы можем и стоять, и сидеть, и лежать.
– Да, – согласился Денни, – но я предпочел бы не садиться, если ты не возражаешь, Освальд. Я ненавижу пауков… В смысле, не очень их люблю.
– И правильно делаешь, – ответил Освальд с мягкой любезностью. – Возможно, в таком подвале могут водиться жабы или змеи, охраняющие сокровища, как в «Княжеском анкасе»[11]. Но, конечно, кобры в Англии не водятся. Полагаю, тут пришлось обойтись гадюками.
Денни вздрогнул, и Освальд почувствовал, как его товарищ поджал сперва одну ногу, потом – другую.
– Хотелось бы мне стоять, не касаясь пола ни одной ногой, – сказал Денни, но Освальд твердо заявил, что это невозможно.
И тут дверь с треском распахнулась, и мы увидели свет и людей… Как вдруг что-то упало с верха двери, и Освальду на одно ужасное мгновение показалось, что это отвратительная масса извивающихся змей, призванных охранять вход.
– Что-то вроде живой мины-ловушки, – объяснил он после. – Как раз такое могло прийти в голову магу или ведьме.
Но то были только пыль и паутина, лежавшие на двери толстым влажным ковром.
Затем в подвал ворвались остальные. Эти легкомысленные люди не сознавали, к каким опасностям Освальд привел Денни… В смысле, через какие опасности Освальд его провел. Явились мистер Красный Дом и еще какой-то джентльмен, звучали громкие голоса, горели свечи, заляпывая воском руки и одежду, и одиночное заключение доблестного Освальда подошло к концу. Одиночное заключение Денни тоже подошло к концу, теперь он мог стоять на двух ногах и отпустить руку своего вожака, который был сама стойкость и сила духа.
– Вот так находка, – с довольным видом сказал мистер Красный Дом. – Знаете, мы прожили в этом доме целых шесть месяцев, и нам ни разу не пришло в голову, что здесь есть дверь.
– Возможно, вы не часто играете в «Короля горы», – вежливо объяснила Дора. – Эта игра всегда казалась мне довольно грубой.
– Да, как ни странно, мы никогда в нее не играли, – сказал мистер Красный Дом, начиная передвигать стулья. Конечно, мы все помогали ему.
– Нансен[12] в сравнении с вами никто! Вам следовало бы вручить медаль за дерзновенные исследования, – сказал второй джентльмен.
Но нам не вручили такой медали, и, конечно, мы не потребовали награды за то, что выполнили свой долг, каким бы трудным и запаутиненным он ни был.
В подвалах оказалось полно пауков и старой мебели, но не оказалось ни жаб, ни змей, о чем мало кто сожалел. Змеи – отверженные, лишенные человеческой любви. Освальду их, конечно, жаль.
Там нашлась огромная громоздкая штуковина из четырех частей (мистер Красный Дом назвал ее прессом), сломанная скамья, стулья и еще какая-то мебель из резного дерева, в которой мистер Красный Дом и его друг признали часть старой кровати с четырьмя столбиками. Еще там была деревянная штука, похожая на две соединенные коробки, и Эйч-Оу сказал:
– Из этого можно сделать отличную кроличью клетку.
Освальд и сам так думал. Но мистер Красный Дом сказал, что придумал другое применение для этой вещи, и позже велит перенести ее наверх.
Потребовалось все утро, чтобы затащить найденные штуковины по лестнице на кухню. Это была тяжелая работа, но мы знаем, что труд облагораживает. Главная служанка невзлюбила всё, что мы так предприимчиво обнаружили: наверное, понимала, кому придется отмывать наши находки. Но миссис Красный Дом была ужасно довольна и назвала нам умничками.
К тому времени, как мы закончили труды, мы были не очень чистыми умничками, поэтому, когда второй джентльмен спросил:
– Не хотите ли выпить чашечку чая под моей скромной кровлей? – не один юный голос откликнулся:
– В таком виде?
– А вы чувствовали бы себя лучше, будучи частично отмытыми? – спросил мистер Красный Дом.
Миссис Красный Дом (я как раз так и представляю себе хозяйку феодального замка) сказала:
– О, пойдемте, частично отмоемся! Я грязнее всех остальных, хотя ничегошеньки не исследовала. Я часто замечаю: чем больше восхищаешься вещами, тем больший отпечаток это на тебя накладывает!
Итак, мы все умылись, сколько захотели, и пошли пить чай в соседний дом – это был всего лишь коттедж, но очень красивый. Джентльмен, его хозяин, служил военным корреспондентом и знал очень много, а кроме того, у него имелось множество книг и альбомов с репродукциями.
Это была великолепная вечеринка.
Когда настало время уходить, мы поблагодарили миссис К.Д. и всех остальных. Миссис Красный Дом поцеловала девочек и маленьких мальчиков, а потом склонила голову набок, посмотрела на Освальда и сказала:
– Полагаю, ты слишком взрослый для поцелуев?
Освальду не хотелось говорить, что это не так. Уж если речь идет о том, чтобы его поцеловали, он предпочел бы получить поцелуй не потому, что он еще недостаточно взрослый, а по какой-то другой причине. Поэтому он не знал, что ответить. Но тут встрял Ноэль, который сказал миссис Красный Дом:
– Вы сами никогда не будете для этого слишком взрослой.
Это показалось Освальду очень глупым и неуместным, потому что леди точно была слишком стара, чтобы ее целовали не по ее просьбе. Но все как будто решили, что Ноэль сказал что-то умное, а Освальд чувствовал себя юным ослом. Но миссис К.Д. посмотрела на него так ласково и так царственно протянула руку, что не успел он опомниться, как поцеловал ей руку, как королеве. Потом, конечно, Денни и Дикки сделали то же самое. Освальд хотел бы, чтобы слово «поцелуй» никогда больше не произносилось в этом мире. Не то чтобы он был против того, чтобы поцеловать руку миссис Красный Дом, тем более что ей это явно понравилось, но всякие там поцелуйчики – презренная чушь.
Нас проводил второй джентльмен (который не мистер Красный Дом): он заказал со станции Блэкхит великолепный экипаж, запряженный белой лошадью с глазами навыкате. Так закончилось одно из самых захватывающих наших приключений.
Как справедливо заметил автор, закончилось приключение, но не его последствия. Так всегда бывает в жизни – самые безвредные поступки, которые даже взрослые одобрили бы целиком и полностью, часто приводят к тому, чего никто не может одобрить… Даже вы сами, когда поразмыслите на досуге, как пришлось поразмыслить Ноэлю и Эйч-Оу.
Разве удивительно, что после пережитого юные исследователи прониклись нежностью ко всему подземному, даже к трубам водостоков, и весь следующий день читали книгу мистера Гюго? Это французская книга, она называется «Отверженные», и ее великолепный герой (каторжник, грабитель и вообще человек разносторонний) спускается в канализацию, где живут большие крысы, а потом чудесным образом вылезает на свет божий, нетронутый добрыми грызунами. (Примечание: крысы и есть грызуны).
Когда мы закончили читать о канализации, пришло время обедать, и Ноэль, пережевывая кусок баранины, внезапно сказал:
– Красный дом вовсе не такой красный, как наш. Почему же в нашем доме подвалы не могут быть еще подвалистее, чем там? Заткнись, Эйч-Оу, – добавил он, потому что Эйч-Оу попытался заговорить.
Дора объяснила, что не всем одинаково везет, но Ноэль не обратил внимания на ее слова.
– В книгах всё происходит не так, – уверял он. – У Вальтера Скотта было бы не так, да и у Энтони Хоупа[13]. Я думаю, тут действует такое правило: чем дом краснее, тем он подвалистее. Если бы я решил написать об этом стихи, я бы написал о том, что в наших подвалах нашлось что-то гораздо более замечательное, чем просто деревянные штуковины. Эйч-Оу, если ты будешь перебивать, я тебя больше никогда и никуда не возьму!
– А дверь, к которой надо спускаться по ступенькам? – вспомнил Дикки. – Мы за нее никогда не заглядывали. Если бы мы с Дорой не собирались идти с мисс Блейк снимать мерку на ботинки, мы могли бы проверить, что за той дверью.
– Как раз к этому я и вёл. (Заткнись, Эйч-Оу!) Пока вы, ребята, мыли руки перед обедом, я почувствовал себя очень подвально… На лестнице было очень холодно… Но я заставил Эйч-Оу тоже почувствовать себя подвально, и мы спустились вниз, и… Теперь та дверь уже не закрыта.
Понятливый читатель может легко догадаться, что мы побыстрее расправились с обедом, надели верхнюю одежду и, сочувствуя Дикки и Доре, которые из-за снятия мерки останутся не у дел, вышли в сад.
К двери вели пять ступенек. Когда-то из красного кирпича, они позеленели от времени и таинственности. Внизу, как и сказал Ноэль, была незапертая дверь. Мы открыли ее и вошли.
– Не похоже на пивной погреб, – сказала Элис. – Больше похоже на склад награбленной добычи. Посмотрите-ка!
Мы уже добрались до места, где лежали кучи моркови и других овощей.
– Стойте, люди мои! – крикнул Освальд. – Ни дюйма вперед! Грабители могут прятаться в каком-то ярде от вас!
– А если они на нас выскочат? – спросил Эйч-Оу.
– Они не станут опрометчиво выскакивать на свет, – сказал проницательный Освальд.
И он отправился за своим новым потайным фонарем, которым раньше у него не было шанса по-настоящему воспользоваться. Но кто-то взял припрятанные Освальдом спички, а потом мерзкий фонарь никак не хотел зажигаться. Освальд считал, что его долгое отсутствие не имеет значения, потому что остальные могли коротать время, гадая, выпрыгнет кто-нибудь на них или нет, а если выпрыгнет – когда и кто. Но, спустившись снова по красным ступенькам, войдя в открытую дверь и сверкнув своим великолепным фонарем, Освальд был сильно раздосадован: в подвале почему-то не осталось ни единой пары глаза, которую можно было бы ослепить этим фонарем. Все куда-то исчезли.
– Эй! – окликнул Освальд.
Если голос доблестного мальчика и дрогнул, в этом не стыдно признаться, потому что хорошо известно: в подвалах бывают колодцы, и на мгновение даже он не понял, куда все подевались. Но потом откуда-то издалека донеслось ответное «эй», и он поспешил на голос.
– Осторожно, – сказала Элис, – не споткнись об эту кучу костей!
Освальд и вправду был осторожен – ему, конечно, не хотелось ходить по чьим-то костям. Но он вовсе не отскакивал с воплем, что бы там ни говорил раздражённый Ноэль.
Куча действительно сильно смахивала на кости, забросанные землей. Чуть позже Освальд с радостью понял, что это всего лишь пастернак.
– Мы ждали тебя, сколько могли, – сказала Элис. – Но подумали, что, может, тебя арестовали за какое-то мелкое преступление, о котором ты забыл, и ты уже не вернешься. К счастью выяснилось, что Ноэль прихватил твои спички. Я так рада, что тебя не арестовали, милый Освальд.
Некоторые другие мальчики высказали бы Ноэлю все, что думают о похищенных спичках, но не Освальд. Кучи моркови, репы, пастернака и прочих овощей не очень интересны, если ты знаешь, что это не окровавленные кости воинов или паломников, и в подвале было слишком холодно, чтобы долго играть в Младших Претендентов[14]. Поэтому Освальд сказал:
– Пошли на пустошь, поиграем во что-нибудь тёплое. Спичками не согреешься, даже если они не твои.
Вот и все, что он сказал о спичках. Великий герой не опустился бы до споров о каких-то там спичках.
– Ладно, пошли, – согласилась Элис.
На пустоши они с Освальдом сыграли в гольф отцовскими тросточками, но Ноэль и Эйч-Оу предпочли остаться у камина в общей комнате. Поэтому Освальд, Элис, а также Дора и Дикки, с которых снимали мерку на ботинки, совершенно не участвовали в дальнейших событиях, и автор может только вообразить, что именно произошло.
Когда Ноэль и Эйч-Оу согрели ноги у огня так, что даже чулки их обжигали, один из них, должно быть, сказал (я так и не узнал, кто именно):
– Пойдем еще раз взглянем на подвал.
Второй по глупости согласился. И они взяли потайной фонарь Освальда в отсутствие владельца и без его разрешения. Эти двое вошли в первую дверь и обнаружили за ней еще одну, которую мы раньше не заметили.
Ноэль утверждает, будто он говорил:
– Лучше туда не входить.
Но как бы то ни было, они всё равно вошли.
Они оказались в небольшом сводчатом помещении, которое, как позже выяснилось, использовалось для выращивания шампиньонов. Но в тёмном убежище уже давно не распускался ни один светлый гриб. Там всё было убрано, установлены новые полки, и автор уверен: когда Ноэль и Эйч-Оу увидели, что лежит на этих полках, они побледнели, хоть они и говорят, что ничего подобного. Ибо они увидели катушки, металлические банки и провода; и один из них сказал голосом, который, должно быть, дрожал:
– Это динамит, я уверен! Что же делать?
Я уверен, что другой ответил:
– Отца хотят взорвать, потому что он участвовал в выборах в Люишеме и победил.
Первый, без сомнения, заявил:
– Медлить нельзя, мы должны действовать. Надо перерезать запальный шнур… Все шнуры, а их десятки.
Освальд считает, что это было неплохо. Двое малышей – потому что Ноэль вполне может сойти за малыша, из-за его стихов и бронхита – стояли в заминированном склепе и не визжали, не убегали, чтобы рассказать мисс Блейк, слугам или еще кому-нибудь, а просто делали то, что до́лжно. Вряд ли нужно упоминать, что их поступок потом оказался неправильным, но они-то думали, что поступают правильно. Освальд не может считать, что кто-то поступает неправильно, если этот «кто-то» думает, что поступает правильно. Надеюсь, я объясняю понятно.
Думаю, малыши пытались перерезать провода перочинным ножом Дика, который нашли в кармане его запасной куртки. Но провода не перерезались, как бы бестрепетно к ним ни прикасались юные герои. В конце концов они все-таки перерезали все провода ножницами и кусачками. Запальные шнуры были длинными, извилистыми, проволочными, в зеленой шерстяной обмотке и походили на шнурки для штор.
Затем Ноэль и Эйч-Оу (Освальд считает, что они продемонстрировали изрядную смелость, полицейских объявляли героями и за меньшие дела) наполнили несколько бидонов водой из крана у теплицы и обрушили водопады ледяной жидкости на механизмы подрывной машины… Ну они считали ее подрывной.
Потом, мокрые насквозь, но с ощущением, что спасли отца и дом, они пошли переодеваться. Они слегка заносились из-за своего поступка, полагая, что совершили подвиг беспримерной преданности, и оба очень нам надоели, весь день толкуя о какой-то тайне и не признаваясь, что у них за секрет.
Но когда отец чуть пораньше вернулся домой, эти чванливые, но, по мнению Освальда, совершившие вполне оправданный поступок малыши узнали ужасную правду.
Конечно, Освальд и Дикки сразу поняли бы, что к чему. Если бы Ноэль и Эйч-Оу не скрытничали так нагло, мы открыли бы им правду во всей ее неприглядной наготе.
Надеюсь, теперь читатель приготовился к грядущему потрясению. Всё выяснилось в диком вихре темноты, когда обнаружилось, что газ не зажечь, света нет, и отец ругается почем зря.
Катушки, банки и провода в подвале вовсе не были адской машиной. Это был… Я знаю, вы очень удивитесь – это был механизм для подачи электрического света, отец установил его, пока мы гостили в Красном Доме.
Эйч-Оу и Ноэль получили по полной, и, по мнению Освальда, это один из немногих случаев, когда отец вел себя неподобающим образом. Дядя тоже, но ведь с его детства прошло гораздо больше времени, что его извиняет.
Каждый из нас послал рождественскую открытку миссис Красный Дом. Хотя её подвалы втянули Ноэля в неприятную историю, он нарисовал открытку сам и написал на ней длиннющий отрывок из своей бессмертной поэмы. В мае миссис Красный Дом прислала нам приглашение. Мы стараемся быть беспристрастными, поэтому признаём – она не виновата, что Ноэль и Эйч-Оу перерезали электрические провода. Поэтому мы приняли приглашение, но Альберта Моррисона с собой не взяли, ведь он, к счастью, уехал в Танбридж-Уэллс к престарелому крестному отцу своей матери.
Сад Красного Дома был весь в цветах и зелени, его хозяева были милыми и веселыми, и мы прекрасно провели время.
Но что бы вы думали? Помните ту коробчатую штуку, из которой Эйч-Оу хотел сделать клетку для кроликов? Мистер Красный Дом почистил ее и починил, и миссис Красный Дом отвела нас в комнату, где поставили нашу находку, чтобы мы могли еще раз на нее взглянуть. Невероятно, но оказалось, что у этой штуки есть полозья, и кто-то в темные, давно прошедшие века по причинам, неизвестным данному писателю, потратил уйму времени и сил на резьбу по дереву, чтобы превратить штуковину в колыбель. Больше того, за время нашего отсутствия мистер и миссис Красный Дом удалось раздобыть маленького, но вполне настоящего ребенка, чтобы положить в эту колыбель.
Наверное, они решили, что иметь колыбель без ребенка – бессмысленная трата времени. Но ведь ёмкость можно было использовать для чего-то другого. Например, из неё вышла бы отличная кроличья клетка, а с детьми гораздо больше хлопот, чем с кроликами, и, по-моему, держать их вовсе не так выгодно.