Это случилось давно, перед Рождеством, но многие авторы посвящают целые главы минувшим годам, так почему бы и мне так не поступить?

В воскресенье (одно из воскресений рождественского поста) Денни, Дейзи, их отец и дядя Альберта пришли к нам на ужин. В рождественский пост взрослые и дети едят одно и то же: почти всегда подают ростбиф и йоркширский пирог с мясом, зато пудинги и овощи самые разные и два воскресенья подряд не бывает одинаковых.

За обедом зашел разговор о гербе, изображенном на высоких серебряных кру́жках. В те времена, когда мы были бедными и честными, эти кружки отправили в ломбард, где с них много месяцев удаляли вмятины. Теперь серебро вернулось домой и каждый день кружки стоят на столе, так что любой взрослый может пить из них пиво. Некоторое время шли скучные разговоры про геральдику – про всякие там геральдические полосы, львов, червленый цвет и тому подобное, а потом дядя Альберта сказал, что, по словам мистера Тернбулла, такой герб вырезан на мосту где-то в Кембриджшире. Беседа свернула на темы, о которых дядя Альберта говорил с членами Антикварного общества Мейдстоуна. В другой своей книжке я рассказал о том, как антиквары приехали осмотреть наш старинный дом в деревне, а мы организовали для них раскопки освященных временем римских черепков.

Услышав слова «центральный столб», «средник», «лепнина» и «фундамент», Освальд спросил, можно ли выйти из-за стола. Мы ушли, захватив с собой десерт, и съели его в нашей собственной гостиной, где можно с легким сердцем жарить каштаны, не обращая внимания на то, испачкал ты руки или нет.

Когда мы познакомились с Дейзи, мы прозвали ее Белой Мышкой. Ее брат Денни тоже смахивал на мышонка, но вы же знаете, как обманчива бывает внешность. А может, дело в том, что мы научили Денни быть счастливым, и в конце концов он сильно изменился, да и Дейзи оказалась неплохой девчонкой, хотя мы так и не смогли излечить ее от желания быть «леди». По-моему, «леди» – самое ужасное в мире слово, и дядя Альберта со мной согласен. Он говорит, что если у девочки не получается быть леди, значит, надо бросить попытки ею стать, выкинуть эту затею из головы и жить свободно и счастливо, пусть даже не примерно.

Но я собирался рассказать совсем о другом. Просто в голову автора помимо рассказа приходит много разных других вещей, и иногда он их записывает. Так поступают Теккерей, Общество религиозных трактатов, а еще миссис Хамфри Уорд[4]. Вряд ли вы слышали о миссис Уорд, хотя ее книги многим нравятся. Но, может, эти «многие» – ее друзья. Ее книга про Баронета мне не понравилась. Я прочитал ее дождливым воскресеньем, когда в доме не нашлось ничего, кроме справочника «Брэдшоу» и «Элси», иначе я бы не стал браться за эту книгу. Всё, больше никаких отступлений, сейчас я расскажу, что же произошло перед Рождеством.

– Я вот подумал об антикварах, – заметил Денни сразу после того, как обжег пальцы каштаном, который оказался гнилым (такова жизнь), закончил облизывать пальцы и выкинул каштан.

– И что там с антикварами? – спросил Освальд. Он всегда старается вести себя с Денни любезно и ласково, зная, что помог превращению юного Мышонка в мужчину.

– Вряд ли так уж трудно быть антикваром, – сказал Денни.

– Ну не знаю, – отозвался Дикки. – Антиквары должны читать множество очень скучных книг и даже помнить прочитанное.

– Вряд ли, – возразила Элис. – Бьюсь об заклад, девчонка, которая приезжала с антикварами, вообще ничего не читает. Ну та, о которой дядя Альберта сказал, что она обтянута красным плюшем, как мебель.

– Нехорошо биться об заклад, особенно в воскресенье, – упрекнула Дора, и тогда Элис повторила свои слова, изменив «бьюсь об заклад» на «можете не сомневаться».

– Ладно, и дальше что? – спросил Освальд Денни. – Выкладывай.

Он видел, что у его юного друга появилась идея, которую не получалось высказать. Всегда надо терпеливо выслушивать чужие идеи, даже самые глупые.

– Мне бы очень хотелось, чтобы меня не торопили, – сказал Денни, тревожно щелкнув пальцами.

Мы постарались быть терпеливыми.

– Почему бы нам ими не стать? – наконец сказал Денни.

– Он имеет в виду антикваров, – объяснил Освальд сбитой с толку публике. – Но нам некуда поехать на поиски древностей… А если мы куда-то и приедем, там нечем будет заняться.

Дантист (так мы прозвали Денни, а по-настоящему его зовут Де́нис) пошел красными пятнами и отвел Освальда к окну, чтобы посекретничать. Освальд слушал как можно внимательней, хотя Денни всегда жужжит, когда шепчет.

– Верно, – заметил он, когда из шепота Дантиста смог понять, куда тот клонит. – Хотя глупо стесняться нас после всего, что мы вместе пережили летом.

Затем Освальд повернулся к вежливым и внимательным остальным и сказал:

– Помните, как мы ездили с дядей Альберта в Бексли-Хит? Мы там видели дом, в котором, как сказал дядя Альберта, живет умный писатель, а в старину жил какой-то исторический парень… Сэр Томас. Денни считает, что хозяин дома может позволить нам поиграть там в антикваров. С железнодорожной станции место выглядит просто потрясающе.

Там и вправду был прекрасный большой дом, и великолепные сады, и лужайка с солнечными часами, и самые высокие деревья в округе.

– Но что мы будем там делать? – спросил Дикки. – Вряд ли хозяин угостит нас чаем.

Хотя мы гостеприимно угостили чаем антикваров, которые приезжали к дяде Альберта.

– Ну не знаю, – сказала Элис. – Мы могли бы нарядиться, надеть очки и читать научные статьи. Это было бы прекрасно и помогло бы скоротать рождественские каникулы… Я имею в виду, скоротать дни перед свадьбой. Давайте так и сделаем.

– Хорошо, не возражаю. Думаю, это пойдет нам на пользу, – согласилась Дора. – Нам придется прочесть много всякой всячины по истории. Займитесь подготовкой, а я покажу Дейзи наши платья подружек невесты.

Увы! Она была права – вскоре дядя Альберта должен был жениться, отчасти в результате нашей ошибки… Но эта история о другом.

Итак, две Д. пошли любоваться одеждой – уж такие они, девочки – но Элис, которая жалеет, что родилась девочкой, осталась с нами, и мы держали долгий и серьезный совет.

– Тут есть одна заковыка, – сказал Освальд, – быть антикваром наверняка хорошо, поэтому, возможно, позабавиться не удастся.

– О, Освальд! – воскликнула Элис таким укоризненным тоном, каким обычно говорит Дора.

– Я не то имею в виду, – ответил Освальд с высокомерным презрением. – Я хочу сказать, что когда делаешь то, что не может быть плохим, это не так… ну… В смысле, если делаешь то, что может быть плохим, но все равно ведешь себя хорошо, это очко в твою пользу. А если то, что ты делаешь, может быть плохим, и, как это часто бывает, в самом деле оказывается плохим – ну вы сами знаете, приключения иногда заводят невесть куда, но тогда редко случаются неинтересные события…

Дикки велел Освальду замолчать – чего, конечно, никто не должен терпеть от младшего брата. Освальд так ему и сказал, хотя в глубине души чувствовал, что выражался довольно туманно. Когда Освальд и Дикки закончили ругаться, мы занялись приготовлениями.

Каждый должен был написать статью – и прочитать ее.

– Если статьи окажутся слишком длинными, чтобы прочитать их, когда мы прибудем на место, можно будет читать их долгими зимними вечерами, собравшись дома у камина, – сказал Ноэль. – Я напишу статью в стихах об Азенкуре.

Некоторые решили, что писать об Азенкуре нечестно, потому что вряд ли какой-нибудь рыцарь, принимавший участие в этом хорошо известном сражении, жил в Красном Доме. Но Элис уговорила нас согласиться на Азенкур: она сказала, что будет очень скучно, если все мы напишем только о сэре Томасе Как-Его-Там… Освальд пообещал узнать его точное имя, а потом написать статью об этом всемирно известном человеке, известном каждой семье. Денни хотел написать о Карле Первом, потому что как раз проходил его в школе.

– Я напишу о том, что произошло в тысяча шестьдесят шестом году, – заявил Эйч-Оу. – Я это знаю.

– Если я напишу статью, – сказала Элис, – то о Марии, королеве Шотландии.

Тут как раз вернулись Дора и Дейзи, и выяснилось, что все девочки хотят писать только об этой злополучной, но симпатичной даме. Поэтому Элис уступила и решила писать о Великой хартии вольностей, а уж Дора и Дейзи пусть решают, кто из них в конце концов откажется от Марии, королевы Шотландии. Мы все сошлись на том, что материалов о несчастной обладательнице жемчуга и черного бархата не хватит на две статьи.

Всё уже утряслось, как вдруг Эйч-Оу спросил:

– А если он нам не позволит?

– Кто не позволит нам что?

– Человек из Красного Дома не позволит нам читать в его доме статьи.

Об этом мы не подумали. Неужели кто-то может настолько пренебречь правилами гостеприимства, чтобы нам отказать? И все же никому из нас не хотелось писать письмо в Красный Дом с просьбой о разрешении. Мы бросили жребий, кто все-таки напишет, только Дора решила, что нехорошо бросать монетку в воскресенье, поэтому мы подбросили вместо пенни книгу религиозных гимнов.

Мы все выиграли, кроме Ноэля. Ноэль сказал, что напечатает письмо на пишущей машинке дяди Альберта, которая в то время гостила у нас в ожидании, пока мистер Ремингтон заберет ее, чтобы починить букву «м». Наверное, клавишу сломал дядя Альберта, слишком часто печатая слово «Маргарет» (так зовут леди, на которой он обречен жениться).

Девочки принесли письмо, присланное когда-то дяде Альберта секретарем Мейдстоунского общества антикваров, мы исправили даты и имена синим мелком, вставили вопрос о том, можно ли нам будет покататься на коньках во рву, и отдали письмо Ноэлю. Тот уже начал сочинять стихи об Азенкуре, поэтому пришлось его встряхнуть, прежде чем он обратил на нас внимание.

Тем же вечером, когда отца и нашего индийского дяди не было дома, мы отобрали у Ноэля стихи и карандаш и заперли его в комнате отца с пишущей машинкой «Ремингтон», к которой нам не запрещалось прикасаться. И вряд ли Ноэль так уж сильно ее повредил, если не считать того, что у него сразу запали клавиши с буквами «М», «Т» и клавиша со значком «процент». Но Дикки вскоре исправил их с помощью отвертки.

Дела у Ноэля продвигались не очень хорошо, но он снова и снова печатал «ДомТ у Рва» и «ДоТм Рва», каждый раз беря новый листок бумаги, пока пол не оказался усыпан обрывками; мы оставили его за этим занятием и пошли играть в знаменитых художников. Даже Дора не говорит, что в такое нехорошо играть по воскресеньям, ведь большинство художников рисовали картины на библейские темы.

Прошло много времени, и вот дверь библиотеки хлопнула один раз, а входная дверь дважды. Потом вошел Ноэль и сказал, что отправил письмо. Он тут же снова погрузился в поэзию, и его пришлось трясти, когда пришла пора ложиться спать.

Только на следующий день он признался, что пишущая машинка оказалась замаскированным дьяволом, и письмо получилось таким странным, что он сам едва смог его прочитать.

– Ненавистная машина разрушения совершенно не слушалась, – сказал он. – Я забил почти всю мусорную корзинку лучшей бумагой отца, испугался, что он сейчас войдет и будет ругаться, поэтому просто допечатал как получилось, исправил опечатки синим мелом… Потому что вы умыкнули мой карандаш. И я не сообразил, каким именем подписался, пока не лизнул и не наклеил марку.

У его добрых братьев и сестер ёкнули сердца, но, взяв себя в руки, они спросили:

– И каким же именем ты подписался?

– Эдвард Тернбулл, конечно… Как и было подписано письмо, с которого я перепечатывал. Вы же вычеркнули только адрес, а не подпись.

– Да, я не вычеркнул подпись, – сухо ответил Освальд. – Потому что решил: как бы мало ты ни знал, уж свое-то дурацкое имя ты знаешь!

Тут Элис заявила, что Освальд ведет себя грубо, хотя, как вы понимаете, он вовсе не грубил. Элис поцеловала Ноэля и сказала, что будет с ним по очереди высматривать почтальона, который, конечно же, принесет ответ на имя Тернбулла, а не Бэстейбла. Элис надеялась – им удастся перехватить письмо до того, как служанка успеет сказать почтальону, что не знает никаких Тернбуллов.

На следующий вечер пришел ответ. В письме очень вежливо, по-взрослому, говорилось, что нам будут рады, и мы сможем прочитать наши статьи и покататься на коньках во рву. У Красного Дома есть ров, как и в Доме у Рва, только не такой заброшенный и опасный. Мы еще никогда не катались на коньках в замерзшем рву, потому что мороз закончился как раз тогда, когда у нас начались каникулы. Такова жизнь, в ней всё мимолетно, как летящие вверх искры. (Последнее высказывание называется поучительным рассуждением).

Итак, получив разрешение мистера Красный Дом (я не буду называть его по имени, потому что он писатель с мировой известностью, и ему может не понравиться, что я о нем рассказал), мы приступили к написанию статей. Это было хорошим развлечением, хотя дело оказалось довольно трудным. Дора никогда не знала, какой том энциклопедии ей нужен, ведь в ее статье упоминались Эдинбург, Мария Стюарт, Шотландия, Босуэлл, Холиуэлл, Франция и многое другое. Освальд тоже никогда не знал, что ему может понадобиться, поскольку не мог точно припомнить выдающееся и бессмертное имя сэра Томаса Как-Его-Бишь, который в древности жил в Красном Доме.

Ноэль по уши увяз в Азенкуре, но это мало что изменило. Он всегда по уши в каких-нибудь стихах, и если бы не писал об Азенкуре, писал бы о чем-нибудь другом. По крайней мере, мы настояли на том, чтобы он не читал нам, о чем сейчас пишет.

В начале каникул Эйч-Оу сильно испачкался чернилами, а потом выпросил у отца сургуч и большой конверт, вложил что-то в него, заклеил и сказал, что он свое дело сделал.

Дикки не сказал, о чем будет его статья, сказал только, что напишет что-то особенное. Он позволил Эйч-Оу помогать, наблюдая, как он изобретает новые патентованные винты для кораблей.

Ученые антиквары обязаны носить очки, и раздобыть их оказалось непросто. Мы взяли три пары дядиных и одну пару у дедушки экономки, но нам требовалось девять пар очков, потому что соседский Альберт захотел к нам присоединиться. Он сказал, что если мы примем его в игру, он напишет статью о Кларендонских конституциях[5]. Мы решили, что такое дело ему не под силу, поэтому его приняли. А он взял да и вправду написал статью.

В конце концов Элис отправилась в деревню в магазин Беннетта. Мы считаемся там хорошими клиентами, потому что относим туда часы в починку всякий раз, когда они останавливаются. Беннет одолжил нам много пустых оправ от очков, зная, что мы за них заплатим, если сломаем или позволим им заржаветь.

И вот приготовления подошли к концу. Приближался роковой день свадьбы дяди Альберта; каникулы еще не кончились. Конечно, каникулы были только у нас, а не у отца: его бизнес не дает ему передышки ни днем ни ночью, за исключением Рождества и тому подобных праздников. Поэтому мы не стали спрашивать у отца, можно ли нам поехать в Красный Дом. Освальд подумал, что будет намного лучше, если мы потом позабавим папу рассказом об этой поездке.

Денни, Дейзи и Альберт приехали, чтобы провести с нами день.

Мы сказали миссис Блейк, что нас пригласил мистер Красный Дом, и она позволила девочкам надеть свою почти парадную одежду, а именно – пальто с пелеринами и красные шерстяные береты с помпонами. В таких просторных пальто очень хорошо играть в разбойников с большой дороги.

Мы привели себя в порядок и уже перед самым выходом обнаружили, что Эйч-Оу разрисовал лицо обгоревшими спичками. Он хотел изобразить морщины, но получилось похоже не на морщины, а просто на грязь, поэтому мы заставили его все смыть. Тогда он захотел раскраситься красным, под клоуна, но мы решили, что замаскируемся только с помощью очков. Даже очки мы уговорились не надевать без команды Освальда.

Ни одному склонному к подозрениям наблюдателю не пришло бы в голову, что девять легкомысленных и беспечных людей, с самым беззаботным видом направляющихся на станцию Блэкхит, на самом деле – прожженные члены Общества антикваров.

Мы сели в пустой вагон. На полпути между Блэкхитом и следующей станцией Освальд дал команду, и мы надели очки. С собой мы везли тетради, свернутые и перевязанные бечевками – наши антикварные научные исторические труды.

Начальник станции и носильщик (на станции нашлось только по одному экземпляру того и другого) посмотрели на нас с уважением, когда мы вышли из поезда. Мы направились прямиком под железнодорожную арку, а после – к зеленым воротам Красного дома. У дома есть сторожка, но она пустовала. Мы заглянули в окно и не увидели в сторожке ничего, кроме старого улья и рваной упряжи.

Мы немного постояли у входа, ожидая, когда мистер Красный Дом выйдет нас поприветствовать, как дядя Альберта приветствовал взрослых антикваров, но никто не вышел. Тогда мы обследовали сад. Он был очень хмурым и влажным, но в нем нашлось много такого, что не часто увидишь: например, летние домики из утесника. А в красной стене вокруг сада мы увидели отверстия, куда в старые времена могли замуровывать еретиков. Некоторые отверстия были достаточно большими, чтобы в них мог поместиться маленький еретик. Еще мы нашли сломанные качели и пруд с рыбкам, но мы прибыли сюда по делу, и Освальд настоял на том, что надо почитать статьи.

– Пошли к солнечным часам, – сказал он. – Там, кажется, посуше, а то у меня совсем заледенели ноги.

Там и вправду оказалось суше, потому что часы находились на мокрой зеленой лужайке, а лужайку окружала наклонная дорожка, вымощенная маленькими квадратами красного и белого мрамора. Дорожка осталась совершенно сухой, ее освещало солнце, и она была теплой на ощупь (для рук, босыми ногами мы не могли ее потрогать, потому что были в ботинках).

Освальд попросил Альберта читать первым. Альберт не очень умный мальчик. Он не входит в нашу компанию, и Освальду хотелось побыстрее разобраться с Конституциями. Ведь Альберт почти никогда не бывает забавным, даже когда шутит, а если пытается выпендриться, становится невыносим.

Вот что он прочел:

– Кларендонские конституции. У Кларендона (иногда его называют Кларенсом) была только одна конституция. Должно быть, это очень плохо, поэтому его утопили в бочке с мальвазией. Будь у него больше конституций, он бы дожил до глубокой старости. Это предупреждение для нас всех.

Мы так и не узнали, как он до такого додумался и помогал ли ему писать дядя.

Мы, конечно, поаплодировали, но не от души, в душе мы просто шипели, а затем Освальд начал читать свою статью. У него не было возможности узнать у дяди Альберта фамилию всемирно известного сэра Томаса, поэтому пришлось представить его как сэра Томаса Инкогнито. Незнание имени Освальд компенсировал ярким описанием сцен, которые лучше поддавались воображению, чем описанию. Мы знали, что саду пятьсот лет, поэтому там могли происходить любые события, начиная с 1400 года.

Освальд как раз читал о солнечных часах, которые заметил из поезда во время поездки в Бексли-хит[6]. По-моему, получилось неплохо.

– Скорее всего, эти солнечные часы показывали время в тот день, когда обезглавили Карла Первого, и отсчитывали часы всепожирающего Великого Пожара и Великой Чумы в Лондоне. Нет никаких сомнений в том, что солнце часто светило даже в те бедственные дни, поэтому можно представить себе сэра Томаса Инкогнито, ведущего здесь счет времени и замечающего… О боже!

Последние слова относились к тому, что заметил сам Освальд. Конечно, историческая персона никогда бы их не произнесла.

Чтец вдруг услышал неистовый звук, как будто стучали друг о друга гигантские палки. Звук раздавался сзади, ужасающе близко, и, поспешно оглянувшись, он увидел очень сердитую даму в ярко-синем платье с меховой опушкой, какие рисуют на картинах, и в очень больших деревянных башмаках – они-то как раз и стучали. Глаза дамы смотрели свирепо, рот был плотно сжат: не то чтобы она выглядела отвратительно, скорее смахивала на ангела-мстителя. Конечно, мы знали, что она всего лишь смертная, поэтому сняли шапки.

Примчавшийся вместе с ней джентльмен тоже подскочил к нам, перепрыгнув через грядки с овощами, – он играл роль резервной атакующей группы.

Леди заявила, что мы вторглись на чужую территорию и что здесь частные владения. Ее голос звучал не так яростно, как ожидал Освальд, глядя на ее лицо, но все-таки был сердитым. Эйч-Оу тут же ответил, что сад ведь не ее, верно? Но, конечно, мы поняли, что это ее сад, потому что она примчалась без шляпы, пальто и перчаток, в деревянных башмаках, которые надевают, чтобы не промочить ноги, но на улицах не носят.

Освальд сказал, что у нас есть разрешение, и показал письмо мистера Красный Дом.

– Но это письмо адресовано мистеру Тернбуллу, – сказала дама. – Как оно к вам попало?

Мистер Красный Дом устало попросил нас объясниться, что Освальд и сделал, в той ясной, прямой манере, которая, как думают некоторые, ему свойственна. Под конец он сказал, как куда хуже было бы, если бы сюда явился тонкогубый мистер Тернбулл в плотно облегающих брюках, а мы – Бэстейблы, и что бы о нас ни думали, намного симпатичней любого человека в облегающих брюках.

Дама выслушала объяснение, весело улыбнулась и попросила продолжить чтение наших статей.

Было ясно, что все неприятности позади, и чтобы даже самые глупые это поняли, она тут же пригласила нас на обед. Не успели мы вежливо согласиться, как Эйч-Оу, как обычно, полез поперед батьки в пекло и сказал, что он точно принимает приглашение, даже если обед совсем невкусный, потому что дама ему очень нравится.

Леди рассмеялась, и мистер Красный Дом рассмеялся, а потом она сказала, что не будет мешать чтению статей. Эти двое ушли, оставив нас у солнечных часов.

Конечно, Освальд и Дикки настояли на том, чтобы продолжить чтение, хотя девочкам хотелось поговорить о миссис Красный Дом: о том, какая она милая и какого покроя ее платье. Освальд дочитал свою статью, но после пожалел, что поторопился, потому что спустя некоторое время миссис Красный Дом вернулась и сказала, что хочет принять участие в игре. Она изображала очень старого антиквара и веселилась от души, а остальные читали ей свои статьи. Освальд знает, что больше всего даме понравилась бы его статья, потому что он написал лучше всех, хоть самого себя хвалить и нехорошо.

Статья Дикки оказалась про патентованный винт – дескать, Нельсон бы не погиб, будь на его корабле такой винт.

Дейзи написала статью о леди Джейн Грей[7], и у нее с Дорой были совершенно одинаковые статьи, самые скучные, потому что они все списали из книг.

Элис ничего не написала, потому что помогала Ноэлю перепечатывать его стих.

В статье Денни речь шла о короле Карле, он написал очень по-взрослому, с горячей любовью к этому злополучному монарху и белым розам.

Миссис Красный Дом повела нас в летние домики, где было теплее. Так чудесно оказались устроены сады Красного Дома, что для каждой статьи, кроме статей Ноэля и Эйч-Оу, нашлась своя беседка. Ноэль и Эйч-Оу читали свои труды в конюшне. Лошадей там не было.

Больше всех написал Ноэль. Его стихи начинались так:

И так далее, и так далее, пока некоторые из нас не задались вопросом, зачем вообще изобрели поэзию. Но миссис Красный Дом сказала, что стихи ей очень понравились, и Ноэль предложил:

– Если хотите, оставьте их себе. У меня дома есть еще один экземпляр.

– Я буду хранить их у сердца, Ноэль, – сказала она.

И вправду сунула стихи под синее пальто с опушкой.

Эйч-Оу должен был выступать последним, но, когда до него дошла очередь, не захотел читать свою статью, поэтому Дора вскрыла его конверт. Внутри лежали две промокашки, а между ними – листок со словами: «1066 год. Вильгельм Завоеватель»[8].

И всё.

– Ну я ведь сказал, что напишу всё, что знаю о тысяча шестьдесят шестом годе, – объяснил Эйч-Оу. – Я не могу написать больше, чем знаю, верно?

Девочки с ним согласились, но Освальд подумал, что Эйч-Оу мог хотя бы попытаться.

– Не стоило из-за этого пачкать лицо, – сказал Освальд.

Но миссис Красный Дом громко смеялась. Она сказала, что Эйч-Оу написал прекрасную статью, в которой рассказывается всё, что она хотела узнать о 1066 годе.

Потом мы снова пошли в сад и стали бегать наперегонки, а миссис Красный Дом держала наши очки и подбадривала нас. Она сказала, что играет роль патентованного автоматического финишного столба. Она нам очень понравилась.

Обед стал славным завершением выездного заседания Антикварного общества и Полевого клуба.

А после обеда началось настоящее приключение, какое вряд ли когда-нибудь выпадет на долю взрослых антикваров. Я расскажу о нем в следующей главе, а эту закончу французской цитатой из газеты. Цитату мне подкинул дядя Альберта, поэтому я знаю, что она подходящая. Любой из ваших знакомых взрослых вам ее переведет: «Au prochain numero je vous promets des emotions».

Постскриптум. Если ваших знакомых взрослых нельзя беспокоить, я переведу сам: «В следующем номере я обещаю эмоции». «Эмоции», к вашему сведению, это переживания.