Освальд, по-моему, очень скромный мальчик, но даже он не стал бы отрицать, что у него деятельный ум. Автор слышал, как об этом говорили и отец, и дядя Альберта. Часто самые серьезные идеи приходят ему в голову сами собой… Так же, как глупые бесполезные идеи могут прийти в голову вам.

Он придумал кое-что и хотел обсудить это с братьями и сестрами, но как раз в тот миг, когда он собирался изложить свой замысел, появился отец и сказал, что к нам приедет незнакомый кузен. Тот приехал и оказался не только незнакомым, но и странным. Когда судьба сплела нити его тёмной судьбы, и, выкрашенный в синий цвет, он исчез из нашей компании, Освальд вернулся к мысли, которую все это время держал в уме. Слово «целеустремленность» означает умение доводить дело до конца, и это слово всегда напоминает мне о характере юного героя книги. Наверное, братья Освальда – Дикки, Ноэль и Эйч-Оу тоже своего рода герои, но почему-то автор знает о характере и мыслях Освальда больше, чем о характерах и мыслях других. Но я становлюсь слишком многословным.

Итак, Освальд отправился в общую комнату.

Все были чем-то заняты. Ноэль и Эйч-Оу играли в шашки. Дора оклеивала коробки фольгой, чтобы положить в них конфеты для школьного пикника, а Дикки мастерил картонную модель нового винта, который изобрел для океанских пароходов. Но Освальд без колебаний всех отвлёк, потому что Доре не стоит слишком много работать, а игра в шашки всегда заканчивается скандалом… Лучше промолчу о том, что я думаю о винте Дикки.

– Я хочу созвать совет, – сказал Освальд. – Где Элис?

Остальные ответили, что не знают, и поспешно напомнили, что без Элис собирать совет нельзя. Но решительный характер Освальда заставил его приказать Эйч-Оу бросить дурацкие шашки и пойти поискать сестру. Эйч-Оу – наш самый младший брат, он не должен об этом забывать, а значит, делать, что ему велят старшие. Но как раз в тот момент он выигрывал в идиотской шашечной игре, и Освальд понял, что будут проблемы – «большие проблемы», как пишет мистер Киплинг. Он уже готовил свои юные нервы к стычке с Эйч-Оу, не собираясь терпеть возражения младшего брата – дескать, тот не пойдет искать Элис, хотя ему четко приказали отправиться на поиски, – как вдруг пропавшая взволнованно ворвалась в комнату и воскликнула:

– Кто-нибудь из вас видел Пинчера?

– Не видели со вчерашнего вечера, – ответили мы.

– Значит, он пропал, – сказала Элис, состроив противную рожу, которая означает, что через полминуты ты разревешься.

Все вскочили. Даже Ноэль и Эйч-Оу сразу поняли, что шашки – ерунда, а Дору и Дикки, при всех их недостатках, больше волнует Пинчер, чем всякие там коробки и пароходные винты. Пинчер – наш фокстерьер. Он благородных кровей и был у нас еще тогда, когда мы, бедные, заброшенные искатели сокровищ, жили в суровой и скромной обстановке на Люишем-роуд.

Для верного юного Освальда богатый особняк в Блэкхите и всё, что в нем есть (даже любимое чучело лисы с уткой во рту, красующееся в застекленном ящике в передней), как и совет, который он хотел собрать, значили гораздо меньше, чем старина Пинчер.

– Нам надо отправиться на его поиски, – сказала Элис и, доведя до логического завершения состроенную рожу, начала реветь. – Ой, Пинчер! Вдруг с ним что-то случилось? Дай-ка мою шляпку и пальто, Дора! Ой, ой, ой!

Мы все схватили пальто и шапки и вскоре готовы были к выходу. К тому времени Элис уже не ревела, а только всхлипывала – Освальд любезно объяснил ей, что если она не прекратит плакать, мы ее не возьмем.

– Пошли на Пустошь, – сказал Ноэль. – Дорогой покойный пес любил там копаться.

Туда мы и отправились, по пути спрашивая каждого встречного:

– Скажите, пожалуйста, вы не видели породистого фокстерьера с черным пятном вокруг глаза, черным пятном на хвосте и коричневым пятнышком на правом плече?

Все отвечали:

– Нет, не видели, – только одни отвечали вежливее других.

Но спустя некоторое время мы повстречали полицейского, который сказал:

– Когда я дежурил прошлой ночью, я видел похожего фокса. Только он был на веревке, а другой конец веревки держал молодой парень. Собака, похоже, не очень-то хотела с ним идти.

Полицейский сказал еще, что парень и собака ушли по Гринвич-вей.

Мы зашагали по этой улице, чувствуя себя уже не такими опустошенными, ведь у нас появился шанс найти нашего пса. Мы удивились, почему полицейский не вмешался, увидев, что Пинчер упрямится и не хочет идти, но полицейский заявил, что не его дело вмешиваться в такие ситуации.

Теперь мы спрашивали всех подряд, не видели ли они парня и чистокровного фокстерьера с черным пятном. Один или два человека ответили утвердительно, и мы решили, что идем по верному следу, потому что эти люди тоже вспомнили, что собака вела себя как потерянная.

Итак, мы прошли через парк, потом – мимо военно-морского колледжа. Мы даже не остановились, чтобы посмотреть на установленный на спортивной площадке корабль в натуральную величину, на котором учащиеся колледжа должны тренироваться с канатами и реями. Освальд охотно отдал бы год своей юной жизни, чтобы стать хозяином этого корабля. Мы не пошли и в Расписной зал, потому что наши любящие сердца были с Пинчером, и мы не смогли бы по-настоящему наслаждаться, рассматривая картины с кораблекрушениями, на которых тонущие люди выглядят совсем сухими, и даже картины, где молодые герои берут на абордаж суда испанских пиратов (Освальд тоже взял бы кого-нибудь на абордаж, подвернись ему хоть малейший шанс). На тех картинах испанские пираты дерутся в более неестественных и испанских позах, чем пираты любой другой нации. Странно, но в Расписном зале на всех картинах шторм, даже на тех, на которых нет кораблекрушений. А вот когда в книгах описываются пиратские абордажи, небо там безупречно голубое, а море – словно жидкий драгоценный камень.

Автор с сожалением понимает, что отвлекся от темы.

Мы прошлись по Гринвичскому госпиталю и расспросили, не видел ли кто-нибудь Пинчера, потому что я слышал, как отец однажды сказал, что собак крадут, продают в больницы, и они пропадают с концами. Красть нехорошо, но я думаю, врачи забывают об этом из жалости к бедным больным и приводят им собак, чтобы псы играли с больными и развлекали их на ложе страданий. Но в госпитале никто не видел нашего Пинчера, который, казалось, с каждой минутой становился нам все дороже.

Больничные сады очень просторные, здания госпиталя большие; мне там нравится, потому что везде много места.

Миновав сады, мы спустились на террасу над рекой у отеля «Трафальгар». На террасе, облокотясь на перила, стоял моряк, и мы задали ему обычный вопрос. Конечно, мы не сразу поняли, что он задремал, иначе не стали бы его беспокоить. Он очень рассердился, выругался, и Освальд велел девочкам уйти, но Элис отодвинулась от Освальда и обратилась к моряку:

– О, не сердитесь так. Скажите, вы не видели нашего пса? Он…

И она перечислила приметы Пинчера.

– Хо! Видел, – ответил моряк (у него было красное сердитое лицо). – Видел час тому назад с каким-то китайцем – они плыли в лодке через реку. Вам лучше поторопиться!

Моряк с ухмылкой сплюнул – мне он показался отвратительным типом – и добавил:

– Китайцы пускают щенков на начинку для пирогов. Если он вас поймает, щеночки, испечет такой большой пирог, на какой едва хватит корки. А теперь шпарьте отсюда, нахалы!

И мы пошпарили. Конечно, мы знали, что китайцы не людоеды, поэтому не испугались этой чуши; но еще мы знали, что китайцы и вправду едят собак, а еще крыс, птичьи гнезда и другую отвратительную гадость.

Эйч-Оу очень устал и заявил, что натер ноги, а Ноэль стал похож на дроздёнка – сплошные глаза и клюв. Он всегда таким делается, когда устаёт. Остальные тоже устали, но гордость мешала им в этом признаться.

Итак, мы подошли к лодочному сараю отеля «Трафальгар» и спросили человека в шлепанцах, можно ли нам взять лодку. Тот ответил, что пришлет лодочника, и разрешил нам войти внутрь.

Мы миновали полутемное помещение, до потолка забитое лодками, и вышли на то, что напоминало одновременно балкон и пирс. У пирса тоже стояли лодки, даже не знаю, кому может понадобиться такое множество лодок. Потом появился мальчик, и мы объяснили, что хотим переправиться через реку.

– Куда именно? – спросил он.

– Туда, где живут китайцы, – ответила Элис.

– Можете поехать в Миллуолл, если хотите, – сказал он и начал укладывать в лодку весла.

– А в Миллуоле есть китайцы? – спросила Элис.

– Не знаю, – ответил мальчик и добавил, что неплохо бы нам заплатить за поездку.

По счастливой случайности (думаю, отец хотел загладить те му́ки, которые мы претерпели, когда у нас жил кузен) на нас в ту пору дождем сыпались деньги. Освальд и Дикки смогли гордо продемонстрировать целые пригоршни монет; в основном там была медь, но это не ослабило произведенного эффекта.

Мальчик сразу подобрел и помог девочкам забраться в лодку, покачивающуюся у края плавучего неустойчивого плота с отверстиями, сквозь которые виднелась вода. Волны были прямо как на настоящем море.

Мальчик начал грести и отказался уступить нам весла, хотя я тоже умею с ними обращаться, и неплохо. Лодка подпрыгивала и раскачивалась, как морская яхта. Когда мы были примерно на полпути, Ноэль потянул Элис за рукав и спросил:

– Я очень зеленый?

– Да, милый, – мягко ответила она.

– А чувствую себя еще зеленее, – сказал Ноэль… И тут ему стало совсем плохо.

Мальчик засмеялся, но мы сделали вид, будто ничего не заметили.

Хотел бы я описать хотя бы половину того, что мы видели, пока нашу лодку гнали по бурной, неспокойной воде, по которой начинали ходить большие волны всякий раз, когда мимо проплывал пароход. Освальд отлично держался, но некоторые другие почти не раскрывали рта. Дикки говорит, что заметил всё, что заметил и Освальд, но я в этом не уверен. Там были причалы и всякие механизмы, и огромные ржавые краны, раскачивающие гигантские связки железных рельсов, а однажды мы проплыли мимо разбитого корабля. Все его надстройки смыло, и обшивка исчезла, и с него стекала красная ржавчина, окрашивая воду вокруг; казалось, будто судно истекает кровью и скоро умрет. Наверное, было глупо его жалеть, но я жалел. Мне подумалось: как ужасно, что оно никогда больше не выйдет в море, туда, где волны зеленые и чистые, не такие, как черные волны, бушующие вокруг нашей стойкой маленькой лодки. Я никогда раньше не знал, сколько бывает всяких кораблей! Наверное, я мог бы вечно смотреть на суда разных размеров и цветов, мечтая стать пиратом, но тут Элис сказала:

– Освальд, я думаю, Ноэль умрет, если мы в ближайшее время не причалим.

Ноэлю и вправду уже некоторое время было худо, но мне казалось – любезнее не обращать на это внимания.

И вот наше судно прошло между всяких пиратских судов и пришвартовалось к месту высадки, откуда вверх тянулись ступеньки.

Ноэля теперь так тошнило, что мы поняли: нельзя брать его с собой на охоту за китайцем. Эйч-Оу украдкой снял в лодке ботинки и сказал, что у него слишком болят ноги, чтобы снова обуться. Поэтому мы решили, что эти двое сядут в сухом уголке лестницы и будут нас ждать. Дора сказала, что останется с ними.

– Думаю, нам пора домой, – сказала она. – Я совершенно уверена – отцу не понравилось бы, что мы оказались в этих диких, варварских местах. Пинчера должна искать полиция.

Но остальные не собирались сдаваться, тем более что у Доры хватило ума захватить с собой пакет с печеньем, и все, кроме Ноэля, теперь его жевали.

– Может, полиция и должна искать Пинчера, но не будет, – сказал Дикки. – Уф, как жарко! Я оставлю тебе свое пальто на тот случай, если ты замерзнешь.

Освальд как раз собирался сделать такое же мужественное предложение, хотя ему не было особенно жарко. Итак, он и Дикки оставили свои пальто Ноэлю и Доре и начали подниматься по ступенькам. Мы велели Элис не ходить с нами, но она все равно пошла. Оставив позади лестницу и узкий проход, мы смело отправились на охоту за китайцем.

В какой странный квартал мы попали! Улицы узкие; дома, тротуары, грязь на дороге и даже одежда как будто одного и того же тусклого коричневато-серого цвета. Двери домов были открыты, и мы видели, что внутри всё такого же цвета, что и снаружи. Некоторые женщины кутались в синие, фиолетовые или красные шали. Они сидели на пороге, причесывали своих детей и что-то кричали друг другу через улицу. Их, казалось, поразило появление трех путешественников, и порой они отпускали не очень приятные комментарии.

В тот день Освальд сделал открытие, которое позже не раз ему пригодилось. Как бы враждебно ни смотрели на тебя бедные люди, они мгновенно добреют, стоит их о чем-нибудь спросить. Думаю, они не так сильно ненавидят того, кому помогли, даже всего лишь подсказав, который час или как куда-то пройти. В общем, мы неплохо поладили. Вот только неприятно видеть таких бедняков, когда сам живешь в роскошном доме. Книжные герои в таких случаях ощущают неловкость. Я знаю, что это правильно, и все равно терпеть не могу ощущать неловкость. Еще хуже делается, если бедняки к тебе добры.

Мы расспрашивали, расспрашивали, расспрашивали, но никто не видел ни пса, ни китайца. Я уже начал думать, что все пропало (и попробуй продержаться целый день на печенье), но тут мы быстро завернули за угол и столкнулись с такой большой женщиной, каких я еще никогда не видел – она была как будто нескольких ярдов в обхвате. Не успела она как следует разозлиться, как Элис воскликнула:

– Ой, прошу прощения! Мне очень жаль, мы не нарочно! Надеюсь, мы не сделали вам больно?

Мы увидели, как злость женщины испарилась, и, переведя дыхание, та сказала:

– Мне ничуть не больно, дорогая. Куда же вы так торопитесь?

Мы обо всем рассказали. Женщина оказалась вполне дружелюбной, хотя и ужасно толстой, и сказала, что нам не следует разгуливать тут без взрослых. Мы ответили, что с нами все в порядке, хотя, признаюсь, Освальд был рад, что Элис второпях не нашла одежды понарядней и вышла в старом пальто и серой шерстяной шапке (хотя раньше кое-кто об этом жалел).

– Что ж, – сказала женщина, – если вы пойдете по этой улице до самого конца, потом повернете направо по следующей, после повернете налево, а потом снова направо и пройдете по переулку между стенами, вы попадете в Розарий. Там часто бывают китайцы. Если будете возвращаться тем же путем, высматривайте меня. Я найду нескольких парней, которые интересуются собаками, и, возможно, что-нибудь для вас разузнаю.

– Большое вам спасибо, – поблагодарила Элис, и женщина попросила разрешения её поцеловать. Всем всегда хочется поцеловать Элис, не понимаю, почему.

Мы попросили женщину повторить указания и узнали у неё, как называется эта улица – Найтингейл-стрит. А ступеньки, на которых мы оставили остальных, назывались дамбой Буллами. Мы всё это запомнили, потому что по натуре мы настоящие исследователи, а когда нельзя сделать на деревьях зарубки топором или пометить свой путь скрещенными ветками, как делают цыгане, остаётся запоминать названия.

Попрощавшись, мы пошли дальше по серо-коричневым улицам, на которых почти не встречалось магазинов, а те, что мы видели, были очень маленькими и захудалыми. Безо всяких приключений мы добрались до переулка – узкого, зажатого между высокими глухими серо-коричневыми стенами. Судя по запаху, за стенами находились кожевенная мастерская и газовый завод. Переулок был безлюдным, но впереди послышался топот ног, и Освальд сказал:

– Эй, а вдруг там люди, укравшие Пинчера? Вдруг они узнали хозяев пса и удирают?

И мы побежали что было сил, а когда завернули за угол, топот уже стих. Мы увидели пятерых мальчишек, обступивших человека в синей одежде. Синий цвет казался таким неожиданным в этих глухих восточных кварталах, где почти всё было цвета грязи. Подойдя, мы увидели старика с желтым морщинистым лицом, в мягкой фетровой шляпе и синем свободном пальто. Вижу, лучше не скрывать от проницательного читателя, что именно этого человека мы и искали. Вот он, китаец из Поднебесной! И он попал в переплет, потому что мальчишки, как сказала потом Элис, были настоящими дьяволятами в облике смертных. Они смеялись над стариком и выкрикивали такие слова, что я пожалел, что Элис с нами. Но после она призналась Освальду, что даже не понимала, о чем они говорят, до того рассердилась.

– Дерни его за поганую косичку! – крикнул один из этих негодников.

Старик пытался их оттолкнуть, но его морщинистые руки дрожали.

Освальд благодарен своему доброму отцу за то, что тот научил его и Дикки правильной боксерской стойке, иначе неизвестно, чем бы всё кончилось, ведь негодников было пятеро против нас двоих. И никто не ожидал, что Элис сделает то, что она сделала.

Не успел Освальд встать в стойку по всем правилам благородного искусства самообороны, как Элис изо всех сил ударила самого большого мальчика по лицу… А она может бить очень сильно, как слишком хорошо известно Освальду. Потом она схватила второго мальчишку и встряхнула, прежде чем Дикки заехал с левой в глаз уже пострадавшему противнику уроженца Цветущего Востока. Остальные трое мальчишек кинулись на Освальда, но трое против одного – ничто для того, кто надеется в свободное время стать пиратом, когда вырастет.

Спустя мгновение мы уже дрались со всей пятеркой.

Мы с Дикки нанесли неплохие удары, и, хотя Освальд не одобряет участие сестры в уличной драке, он должен признать, что Элис действовала проворно и толково: дергала за уши, выкручивала руки, шлёпала и щипала. Но она совсем забыла, как наносить удар с плеча, а ведь я ей часто показывал.

Битва продолжалась, и Элис часто склоняла чашу весов на нашу сторону своевременным толчком или щипком.

Пожилой уроженец Востока прислонился к стене, тяжело дыша и приложив жёлтую руку к голубому пальто напротив сердца.

Освальд как раз уложил одного мальчишку и придавил его коленями, а Элис пыталась оттащить двух других, наседавших на брата сверху (Дикки не смог справиться с пятым), как вдруг мелькнула синяя вспышка, и еще один китаец бросился в бой.

К счастью, новый китаец не был старым; несколькими хорошо направленными, хотя и странным с виду ударами он завершил работу, так умело начатую храбрыми Бэстейблами, и в следующий миг пятеро отвратительных молодых агрессоров бросились бежать. Освальд и Дикки пытались отдышаться и понять, где именно у них болит и как сильно, а Элис ударилась в слезы. Она рыдала так, будто никогда не перестанет. Самое худшее в девчонках то, что они никогда не могут долго продержаться на должном уровне. Любой смелый поступок, который они внезапно совершают, на мгновение забыв, что не имеют чести быть мальчиками, почти тут же тонет во внезапных потоках слёз. Но больше я ничего не скажу, потому что Элис все-таки нанесла первый удар, а после выяснилось, что мальчики поцарапали ей запястье и пнули по ногам. Девчонки всегда плачут из-за такого.

Почтенный незнакомец с далеких берегов долго что-то объяснял вновь прибывшему на языке, на котором, наверное, говорят Китае – сплошные «хунг», «ли» и «чи». Затем второй китаец повернулся к нам и сказал:

– Милый маленький девоцка, цветоцек, ты мозес взять мой голова, если захочес. Этот старик моя замецательная отец. Грязные белые дьяволы усибать его. Вы драчунов плюх. Вы оцень-оцень мне нравиться.

Элис слишком громко плакала, чтобы ответить (и еще больше расстраивалась из-за того, что никак не могла найти в кармане носовой платок). Я отдал ей свой, и тогда она смогла сказать, что не хочет ничью голову, а хочет домой.

– Это не самый приятный место для маленький белый девоцка, – сказал молодой китаец.

Его косичка была толще, чем у отца, и полностью черная. Волосы старика, вначале седые, ниже казались черными, но на самом деле та часть косички состояла не из волос, а из черных нитей со вплетенными в них лентами и всякими другими украшениями, а на конце косичка была зеленоватой.

– Я долзен отвести его в безопасный место, – продолжал младший из восточных искателей лучшей доли, показывая на своего отца. – А потом пойти с вами, отвести вас туда, откуда вы прийти. Маленькие белые дьяволы здать вас на пути. Вы пойти с нами? Нет? Маленькая девоцка, не плакать. Дзон дать ей плетти-плетти. Идти, поговорить с Хозяйкой Дома.

Думаю, он сказал что-то в этом духе. Во всяком случае, мы поняли: он хочет, чтобы мы пошли повидаться с его матерью, и он подарит Элис что-то красивое, а потом уведет нас в безопасное место из ужасного коричнево-серого квартала. Мы согласились с ним пойти, потому что знали: пятеро мальчишек будут поджидать нас на обратном пути, скорее всего, с сильным подкреплением.

Элис перестала плакать, как только смогла (должен сказать, в этом отношении она лучше Доры), и мы последовали за китайцами. Они шли гуськом, как индейцы, поэтому мы сделали то же самое и разговаривали друг с другом через плечо. Наши благодарные восточные друзья провели нас множеством улиц, открыли ключом дверь, втянули нас в дом и захлопнули дверь. Дику вспомнилось похищение Флоренс Домби и добрая миссис Браун, но у Освальда не было таких некрасивых мыслей.

Мы очутились в маленькой и очень, очень странной комнате. Тут было грязно… Хотя, возможно, невежливо об этом говорить. В одном углу комнаты стояло что-то вроде буфета, задрапированного грязной тканью с вышивкой. На буфете сидел голубовато-белый фаянсовый человек высотой в фут с лишним, очень толстый, мускулистый, кривоногий – должно быть, какой-то идол.

Как только мы вошли, молодой человек зажег маленькие коричневые палочки и поставил их перед идолом. Наверное, благовония. Еще я увидел нечто вроде длинного, широкого и низкого дивана без подлокотников и ножек и стол, похожий на сундук. Перед столом стоял короб, на котором можно сидеть, когда работаешь, а на столе были разложены всевозможные крошечные инструменты, смахивавшие на шила и штифты; в щербатых мисках лежали мундштуки, чашечки трубок и целые трубки, потому что спасенный нами китаец их мастерил. А больше в комнате ничего не было, кроме запаха, который, казалось, наполнял ее до отказа. Тут пахло клеем, порохом, белыми садовыми лилиями и жженым жиром, так что дышалось тяжелее, чем на открытом воздухе.

В комнату вошла китаянка в серо-зеленых блестящих штанах и в голубом платье, с волосами, туго стянутыми за затылке и закрученными в маленькую кичку.

Она хотела простереться перед Элис ниц, но мы ей не позволили. Тогда она начала что-то длинно говорить, наверняка что-то очень милое, но поскольку она говорила на китайском, мы ничего не поняли. Китаец сказал, что его мать тоже хочет, чтобы Элис взяла голову – голову его матери, конечно, а не свою собственную.

Жаль, что мы не задержались там подольше и не постарались лучше понять, что говорят те люди, потому что это было приключение, хотите верьте, хотите нет, и вряд ли мы когда-нибудь увидим что-либо подобное. Но тогда мы были слишком взволнованы, чтобы это уяснить.

Мы твердили:

– Не стоит благодарности, – и тому подобное, а потом Дикки сказал:

– Думаю, нам пора.

И Освальд тоже сказал, что нам пора.

Тут китайцы затараторили на своем языке. Китаянка вышла и, вернувшись, внезапно вручила Элис попугая – красно-зеленого, с очень длинным хвостом и ручного, как домашние оленята, о которых я не раз читал. Попугай прошелся по руке Элис, перебрался с одного плеча на другое и погладил клювом ее лицо. И он не клюнул ни Освальда, ни Элис, ни даже Дикки, хотя поначалу те побаивались, что их клюнут.

Мы благодарили изо всех сил, а старая леди выпалила тысячу китайских слов и много раз повторила: «Холосо, Дзон», – казалось, больше она по-английски ничего не знает.

За всю нашу жизнь вокруг нас так не хлопотали. Думаю, именно это выбило нас из колеи и как будто погрузило в какой-то странный сон, отчего мы не поняли, как глупо второпях оставлять то, чего мы никогда больше не увидим.

И мы ушли. Молодой человек из Поднебесной проводил нас до лестницы Буллами и оставил там с попугаем, окатив на прощание потоками слов, в которых, казалось, все «ж» были заменены на «ц». Мы хотели показать китайца остальным, но он не спустился по лестнице вместе с нами, поэтому мы попрощались с ним и воссоединились с нашими встревоженными родными. Воссоединение прошло не очень гладко, потому что они ужасно беспокоились из-за нашего долгого отсутствия; но когда мы показали попугая и рассказали о драке, остальные согласились, что мы задержались не по своей вине.

Только Дора сказала:

– Что ж, можете говорить, что я всегда читаю морали, но вряд ли отцу понравится, что Элис дралась с уличными мальчишками в Миллуолле.

– Наверное, ты бы убежала, и пусть бы того старика убивали, – огрызнулся Дикки.

Мы помирились только тогда, когда почти добрались до Гринвича. Мы доехали на трамвае до Гринвичского вокзала, а потом, поскольку устали как собаки, взяли кэб до дома (просто разорение, из наличных денег у нас осталось после этого всего четыре полпенни). Кстати, насчет собак! Хоть на поиски и ушло столько сил, мы так и не нашли Пинчера.

Мисс Блейк, наша экономка, ярилась, как никогда. Она так волновалась, что послала полицейских нас искать, но, конечно же, нас не нашли. Нужно снисходительно относиться к поступкам встревоженных людей, поэтому я прощаю мисс Блейк за всё, даже за то, что она сказала: Освальд позорит уважаемый дом. Он признаёт, что после драки мы вернулись слегка грязными.

Когда скандал утих, мы пили чай и ели горы бутербродов с мясом, потому что умирали с голоду. Даже мысль о Пинчере не могла лишить нас аппетита, хотя мы то и дело говорили:

– Бедный старина Пинчер!

– Как бы мне хотелось, чтобы мы его нашли! – и тому подобное.

Попугай расхаживал среди посуды, ручной-преручной. И как раз в тот миг, когда Элис сказала, что завтра мы снова отправимся на поиски нашего верного пса, кто-то поскрёбся в дверь, мы бросились открывать – и увидели Пинчера, здорового, невредимого и безумно радующегося встрече с нами.

Эйч-Оу сразу покраснел, как свекла, и сказал:

– О!

– Что? – спросили мы. – Давай, выкладывай.

Он предпочел бы хранить тайну в глубинах своего сердца, но мы заставили его признаться, что вчера, играя в зоосад, он запер Пинчера в пустой кроличьей клетке. А потом, на радостях, что кузен нас покинул, забыл о своём поступке.

Получается, мы зря переправлялись через реку. Но хотя Освальду жаль всех бессловесных животных, особенно беспомощных, запертых в кроличьих клетках в глубине садов, он не может сожалеть о том, что мы пережили поднебесное приключение и заполучили такого попугая. Потому что Элис сказала, что попугай будет общим – её, Освальда и Дикки. Она потрясающе порядочная, я часто удивляюсь, почему она родилась девочкой. Она гораздо больше похожа на джентльмена, чем половина мальчиков в нашей школе.