Глупо ожидать, что каждый будет с самого рождения знать все на свете. Если бы мы выросли в деревне, то знали бы, что на лису в августе не охотятся. Но на Люишем-роуд даже самый наблюдательный мальчик не замечает дат лисьей охоты.

Просто невыносимо, когда вас обвиняют в том, чего вы и не думали делать! Вот почему я сразу хочу сказать, что никто из нас не стал бы нарочно стрелять в лису, даже ради спасения собственной жизни. Конечно, если мужчина сидит в пещере и должен защищать девушек от нападения стаи диких лис, дело другое. Мужчина обязан защищать женщин и заботиться о них… Хотя, по-моему, они вполне могут и сами о себе позаботиться. Но это входит в «правила игры», как говорит дядя Альберта, поэтому мы обязаны защищать женщин и, если потребуется, сражаться за них до последнего вздоха.

Денни знает стишки про то, какие ужасные вещи могут случиться из-за безобидных причин, какие столкновения могут произойти из-за трилистника[23]. Он говорит, что все великие события имеют три причины («трилистник», как он выразился, или клевер), и причины эти всегда безобидны.

К приключению, о котором я сейчас расскажу, точно привели три причины. Первая – к нам в деревню приехал наш индийский дядюшка. Вторая причина – зуб Денни. Третьей причиной было только наше желание отправиться на охоту. Теперь, если вы сложите вместе все перечисленное, вы поймете, что Денни прав насчет трилистника. И все три причины были безобидными.

Я не люблю пылкие речи. Это не я, а Дора говорила про то, как наш дядя по нам скучает и чувствует, что жизнь ему не мила без своих близких (то есть нас). Как бы то ни было, он приехал без предупреждения – одна из немногих дурных привычек замечательного индийца. Его порывистость не раз приводила к беде… Вспомните, чем все обернулось тогда, когда мы играли в джунгли.

Но на этот раз все обошлось. Он приехал в довольно скучный день, когда никто не придумал ничего забавного. А поскольку пора было ужинать и мы только что умылись, мы встретили его безупречно чистыми (само собой, по сравнению с нашим обычным видом).

Мы как раз садились за стол, и дядя Альберта вонзал нож в горячее сердце мясного пудинга, когда раздался грохот колес, и у садовой калитки остановилась станционная пролетка. А в пролетке, очень прямо, положив руки на колени, сидел наш любимый индийский родственник. Он выглядел нарядным, с розой в петлице, не то что тогда, когда вместе с нами делал вид, будто смородиновый пудинг – это дикий кабан, которого мы убиваем вилками. И все же, несмотря на опрятный вид, его сердце осталось добрым и искренним. Нельзя судить людей строго за то, что они аккуратно одеты.

Дядюшка пообедал с нами, а потом мы показали ему дом и рассказали все, что, по нашему мнению, он хотел бы услышать. Рассказали и о Таинственной Башне, и он сказал:

– У меня кровь закипает в жилах при одной мысли о ней.

Ноэль сказал, что ему очень жаль, ведь все остальные, кому мы рассказывали о башне, признавались, что кровь у них леденела.

– Да, но мы в Индии учимся замораживать и кипятить кровь одновременно, – объяснил дядюшка.

Возможно, в жарком климате кровь всегда близка к точке кипения, и это объясняет горячий нрав индийцев, а вовсе не карри и перец в их блюдах. Но лучше не отвлекаться, ведь в моем рассказе не будет никакого карри. Про горячий нрав не скажу.

Когда за дядей вернулась пролетка, он позволил проводить его на станцию и на прощание дал всем по полфунта, и мальчикам, и девочкам, и малышам, и старшим. Наш индийский дядя – истинный британец, без дураков.

Когда поезд тронулся, мы дружно прокричали прощальные слова, а потом предложили водителю пролетки шиллинг, чтобы он подвез нас обратно до перекрестка. Но этот милый человек подвез нас задаром, сказав, что джентльмен дал ему на чай как раз шиллинг. Как редко встретишь истинную благодарность! Мы похвалили водителя за столь редкую добродетель и отправились домой, чтобы обсудить, куда потратить деньги.

Не могу рассказать обо всех наших покупках, потому что деньги тают, «словно сугробы в оттепель», как говорит Денни, и почему-то чем больше у тебя денег, тем быстрее они тают. Мы отправились в Мейдстуон и вернулись оттуда с прекрасными свертками из коричневой бумаги, в которых лежали вещи, удовлетворявшие наши давние потребности. Но все они не имеют отношения к повествованию, за исключением того, что купили вскладчину Освальд и Денни. А купили они пистолет, истратив на него все наличные деньги. Но если Освальду и стало не по себе при мысли о том, что он расстается со всеми деньгами, он подумал: «Плевать. У нас в доме должен быть пистолет, который умеет стрелять, а не ржавая рухлядь с кремневыми замками. Вдруг к нам заберутся грабители, а мы совершенно безоружны?»

Мы с Денни решили брать пистолет по очереди и упражняться с ним подальше от дома, чтобы не пугать взрослых, которые всегда больше нашего нервничают из-за огнестрельного оружия.

Купить пистолет было идеей Денни. Освальд должен признаться, что это его удивило, но характер Денни вообще сильно изменился. Мы купили пистолет, пока остальные выбирали сладости в кондитерской на Хай-стрит, и молчали о покупке до самого чая, хотя, возвращаясь домой на поезде, с трудом удерживались от того, чтобы пострелять в птиц, сидящих на телеграфных проводах.

После чая мы созвали совет на чердаке с соломой, и Освальд сказал:

– У нас с Денни есть секрет.

– Знаю я ваши секреты, – пренебрежительно отозвался Дикки. – Вы нашли магазин в Мейдстоуне, где мятные леденцы стоят пенни за четыре унции. Мы с Эйч-Оу нашли его еще раньше вашего.

– Заткнись, – ответил Освальд. – Кто не хочет услышать секрет, пусть идет баиньки. Я собираюсь взять с вас тайную клятву.

Это очень торжественная клятва, ее дают только по серьезным поводам и никогда в шутку, поэтому Дикки сказал:

– А, ладно, тогда продолжай. Я думал, ты просто треплешься.

И все дали тайную клятву. Ноэль придумал ее давным-давно, когда нашел гнездо дрозда в саду в Блэкхите (раньше мы никогда не видели гнезд):

Стихи неважные, но обещание очень сильное.

Все, включая Эйч-Оу, его повторили.

– Ну, что там у вас? – спросил Дикки.

Освальд в гордом молчании вытащил из-за пазухи пистолет и протянул ему, и все члены совета заперешептывались в благоговейном почтительном изумлении. Пистолет не был заряжен, поэтому мы позволили даже девочкам его рассмотреть.

А потом Дикки сказал:

– Пошли на охоту!

Он хотел сходить в деревню и купить в лавке дешевые охотничьи рожки, чтобы в них дудеть, как в песне. Мы подумали, что будет скромнее не дудеть в рожки и вообще не шуметь, во всяком случае, пока мы не догоним добычу. Но когда Дикки упомянул о песне, мы решили, что хотим поохотиться на лису. До этого нам было, в общем, все равно, на кого охотиться.

Освальд позволил Денни первым взять пистолет, и тот заснул с пистолетом под подушкой. Но заряжать оружие он не стал, боясь, что ему приснится кошмар и он выхватит пистолет, не успев окончательно проснуться.

Освальд потому уступил первую очередь Денни, что у того разболелся зуб, а пистолет утешает, хоть и не может унять зубную боль. Зуб болел все сильнее, дядя Альберта посмотрел на него и сказал, что он очень шатается. Денни признался, что пытался раскусить персиковую косточку. Пришлось ему принять креозот, положить на зуб ватку с камфарой и рано лечь спать, перевязав щеку красной фланелью.

Освальд знает, что к больным нужно проявлять особую доброту. На следующее утро он не захотел будить страдальца так, как делал обычно, запустив в него подушкой. Вместо этого он встал и подошел, чтобы встряхнуть больного, но увидел, что птичка уже улетела, а гнездышко остыло. Пистолета в гнезде тоже не было, но Освальд нашел его потом под зеркалом на туалетном столике. Он только-только разбудил остальных (запустив в них щеткой для волос, ведь у них не болели зубы), как послышался стук колес, и Освальд, выглянув наружу, увидел, что дядя Альберта и Денни отъезжают от дверей в высокой крестьянской повозке.

Мы оделись очень быстро, чтобы поскорее спуститься и узнать, куда эти двое отправились. Внизу мы нашли записку от дяди Альберта, адресованную Доре. Вот что там было написано: «Зубная боль подняла Денни на рассвете. Он отправляется к дантисту, чтобы разобраться со своим зубом по-мужски. Вернемся домой к ужину».

– Денни увезли к дантисту, – сообщила Дора.

– Думаю, дантист – его родственник, – сказал Эйч-Оу. – Денни, наверное, сокращение от Дантиста.

Он пытался шутить – он очень старается быть смешным, потому что хочет стать клоуном, когда вырастет. Остальные засмеялись.

– Интересно, дадут ему за эту поездку шиллинг или полкроны? – спросил Дикки.

Освальд был погружен в мрачные раздумья, но после слов Дикки встрепенулся и сказал:

– Ну конечно! Я совсем забыл. Он получит деньги за свой зуб, да еще и прокатится, поэтому вполне справедливо будет устроить охоту на лис без него. А я уж было подумал, что придется всё отложить.

Остальные согласились, что поохотиться без Денни не будет нечестным.

– Если он захочет, после мы сходим на охоту еще разок, – сказал Освальд.

Мы знали, что на лис охотятся в красных куртках и верхом, но ни коней, ни красных курток у нас не было, зато у Эйч-Оу нашлась старая красная футбольная фуфайка, которую носил дядя Альберт, когда учился в Лоретто[24]. Эйч-Оу она вполне устроила, но он расстроился, что у нас нет охотничьих рожков.

– Вот было б здорово, если бы они у нас были, – грустно сказал он. – Мне бы хотелось завести такой рожок.

– Мы можем притвориться, будто трубим, – сказала Дора, но Эйч-Оу повторил:

– Хочу завести рожок.

– Заведи свои часы, – отрезал Дикки.

Зря он так сказал, ведь часы Эйч-Оу сломались, и сколько их ни заводи, они знай дребезжат, а стрелка не двигается.

Мы не стали возиться с охотничьими нарядами, только надели треуголки и взяли деревянные сабли. На грудь Эйч-Оу мы повесили картонку с надписью «Охотники на лис из Дома у Рва», а шеи всех собак обвязали красной фланелью – пусть изображают лисьих гончих. И все равно псы не походили на гончих, они просто выглядели так, будто у них заболело горло.

Освальд сунул в карман пистолет и несколько патронов. Он, конечно, знал, что лисиц не отстреливают, но сказал:

– А вдруг мы встретим медведя или крокодила?

Наш охотничий отряд весело двинулся в путь. Мы миновали фруктовый сад и два кукурузных поля, прошли вдоль изгороди еще одного поля, пролезли в брешь, которую случайно проделали в изгороди пару дней назад, играя в «следуй за вожаком», – и очутились в лесу.

Лес был очень тихим и зеленым; наши счастливые собаки сновали туда-сюда. Один раз Пинчер вспугнул кролика. Мы закричали: «Улюлю!» и тут же пустились в погоню, но кролик удрал и спрятался так, что даже Пинчер не смог его найти. Мы отправились дальше, но лисы почему-то не показывались, поэтому мы заставили Дикки стать лисой и погнали его по зеленым тропинкам. Широкие дорожки в лесу всегда называются тропинками, ездят по ним или ходят пешком.

У нас было только три собаки – Леди, Пинчер и Марта, поэтому мы присоединились к радостной стае и изо всех сил бежали за собаками, как вдруг, с лаем выскочив из-за поворота, резко остановились, потому что увидели, что наша лиса больше не удирает. Лиса склонилась над чем-то красноватым, лежащим у тропинки, и сказала:

– Эй, посмотрите! – таким тоном, что мы аж задрожали.

Наша лиса, которую теперь я буду называть Дикки, чтобы не путать двух лис, показала на что-то рыжее, что обнюхивали собаки.

– Настоящая живая лиса, – сказал Дикки.

Так и было. По крайней мере, насчет «настоящей» он не ошибся, но вот живой лиса не была, и, когда Освальд ее поднял, из пулевого ранения потекла кровь. Наверное, лиса не мучилась, а умерла быстро. Освальд объяснил это девочкам, которые заплакали при виде бедного зверька; не скажу, что сам он не почувствовал ни капли жалости.

Лисица уже окоченела, у нее был такой красивый мех, и роскошный хвост, и маленькие лапки. Дикки взял собак на поводки: они слишком интересовались находкой, и мы решили, что так будет лучше.

– Ужасно думать, что ее маленькие глазки ничего больше не увидят, – сказала Дора, сморкаясь.

– И она никогда больше не будет бегать по лесу… Одолжи мне свой платок, Дора, – подхватила Элис.

– И за ней никогда не будут охотиться, и она не залезет в курятник, и не угодит в капкан или еще куда-нибудь, бедняга, – сказал Дикки.

Девочки начали собирать зеленые листья каштана, чтобы прикрыть смертельную рану бедной лисы, а Ноэль принялся ходить взад и вперед, корча рожи – он всегда так делает, когда сочиняет стихи. Одно без другого у него не получается: он не может сочинять стихи без гримас и не может корчить гримасы, не сочиняя стихи. Последнее хоть немного утешает.

– И что нам теперь делать? – спросил Эйч-Оу. – Охотникам полагается отрезать лисе хвост, это точно. Только я сломал большое лезвие своего ножика, а другое никуда не годится.

Девочки толкнули Эйч-Оу, и даже Освальд сказал ему:

– Заткнись.

Почему-то нам всем расхотелось играть в охоту на лис. Теперь, с прикрытой раной, лисица казалась почти живой.

– О, как бы я хотела, чтобы ничего этого не случилось! – сказала Элис.

Дейзи без передышки плакала.

– Я должна помолиться, чтобы Бог ее оживил, – сказала она.

Но Дора поцеловала ее и объяснила, что толку от этого не будет, можно только молить Бога, чтобы он позаботился о бедных детенышах лисы, если они у нее есть. Думаю, с тех пор Дейзи так за них и молится.

– Если бы мы могли проснуться и обнаружить, что нам просто приснился кошмар, – сказала Элис.

Наверное, глупо, что мы так взволновались, раз сами собирались травить лис собаками, но я рассказываю все как на духу. Лапки лисы выглядели такими беспомощными. И у нее виднелось пыльное пятно на боку, которого наверняка не было бы, если бы она была жива и могла себя вылизать.

Ноэль сказал:

– Я написал стих.

Стих всем понравился.

Потом мы заставили Дору снять нижнюю юбку, чтобы завернуть лису: тогда мы могли бы отнести зверя в наш сад, не запачкав кровью куртки, и похоронить его там. С одной стороны, у девчонок дурацкая одежда, но, с другой стороны, от нее иногда бывает польза. Мальчику в случае необходимости нечего снять, кроме пиджака и жилета, иначе он окажется совсем раздетым, но я помню, как Дора однажды сняла две нижние юбки и с виду осталась такой же, как раньше.

Мы, мальчишки, по очереди несли лису. Она была очень тяжелой.

Когда мы подошли к опушке леса, Ноэль сказал:

– Лучше похоронить ее здесь, где листья будут вечно петь над ее могилой скорбные песни, а другие лисы смогут приходить и оплакивать ее, если захотят.

И он уронил лису на мох под молодым дубом.

– Если Дикки принесет лопату и грабли, мы закопаем лису здесь. А заодно пусть он привяжет собак.

– Тебе просто надоело ее нести, – заметил Дикки. Но все-таки отправился домой – с условием, что и остальные мальчики пойдут с ним.

Пока мы ходили туда и обратно, девочки оттащили лису на опушку у тропинки; это был другой край леса, не тот, с которого мы углубились в чащу. В ожидании возвращения могильщиков девчонки собрали много мха и травы, чтобы устлать ими могилку лисы. В августе уже нет лесных цветов, а жаль.

Вернувшись с лопатой и граблями, мы вырыли могилу. Собак мы оставили дома, потому что они слишком горячо интересовались похоронами, чтобы вести себя с подобающим случаю уважительным спокойствием.

Земля оказалась рыхлой, мягкой и после того, как мы убрали граблями обломки веток и сухие листья, копать стало легко. Освальд орудовал граблями, Дикки – лопатой. Ноэль корчил гримасы и писал стихи – в то утро он был в ударе – а девочки сидели и гладили мех бедной лисицы до тех пор, пока могила не стала достаточно глубокой. Потом Дейзи бросила туда листья и траву, а Элис и Дора взяли бедную мертвую лису с двух сторон и помогли положить в могилу.

Мы не смогли опустить ее медленно и просто уронили. Потом засыпали пушистое тело листьями, и Ноэль произнес «Надгробную оду», которую только что сочинил.

По его словам, с тех пор он её не переделывал, но сейчас стихи стали лучше, поэтому он наверняка все-таки что-то поправил:

НАДГРОБНАЯ ОДА ЛИСЕ

Когда стих был дочитан, мы засыпали могилу и забросали сухими листьями и палками, чтобы она не отличалась от остальной древесной подстилки. Не то люди могли бы подумать, что тут зарыто сокровище и попытались бы выкопать его, а нам хотелось, чтобы бедная лиса спала крепко и чтобы ее никто не беспокоил.

Погребение закончилось. Мы сложили окровавленную розовую хлопчатобумажную нижнюю юбку Доры и повернулись, чтобы покинуть печальное место.

Не прошли мы по тропинке и дюжины ярдов, как услышали за спиной шаги, свист, топот и скулеж, и джентльмен с двумя фокстерьерами остановился неподалеку от того места, где мы похоронили лису.

Джентльмен стоял на дорожке за живой изгородью, но его собаки копали – мы видели, как они виляют хвостами и как летит пыль. И мы увидели, где они роют. Мы бросились обратно.

– О, пожалуйста, велите собакам перестать там копать! – попросила Элис.

– Почему? – спросил джентльмен.

– Потому что у нас только что были похороны, и это могила.

Джентльмен свистнул, но фокстерьеры не были обучены так хорошо, как Пинчер, выдрессированный Освальдом. Седоусый джентльмен шагнул через пролом в изгороди и добродушно спросил:

– Кого вы там похоронили, любимую птичку?

На нем были бриджи для верховой езды.

Мы не ответили, потому что впервые подумали, что хоронить лису – подозрительный поступок. Не знаю, почему нам пришло это в голову, но мы покраснели и начали переминаться с ноги на ногу.

Ноэль задумчиво сказал:

Никто, кроме Освальда, его не услышал, потому что Элис, Дора и Дейзи прыгали и с неприкрытой болью приговаривали:

– О, отзовите их! Отзовите! Отзовите! Ой, фу, фу! Не позволяйте им копать!

Увы! Освальд, как всегда, оказался прав. Землю утоптали недостаточно плотно, а ведь он говорил, что надо утоптать получше. Но его благоразумные советы были отвергнуты, а теперь суетливые, пронырливые, озорные фокстерьеры (как они не похожи на Пинчера, который никуда не лезет, если ему не прикажут) разрыли землю и показался красноватый кончик хвоста бедного трупа.

Мы повернулись, чтобы молча уйти. Нам показалось – задерживаться тут нет смысла.

Но усатый джентльмен в тот же миг схватил Ноэля и Дикки за уши – эти двое стояли к нему ближе остальных.

Я рад сказать, что благородному сердцу Освальда чужда трусость; он и не подумал бежать, но велел сестрам спасаться повелительным тоном, не допускавшим отказа.

– Бегите со всех ног, – добавил он сурово. – Мчитесь домой.

И они умчались.

Джентльмен с седыми усами теперь всячески поощрял своих паршивых фокстерьеров продолжать их гнусное и низкое дело, не отпуская ушей Дикки и Ноэля, которые не стали просить пощады. Дикки сделался багровым, а Ноэль – белым.

– Отпустите их, сэр, – сказал Освальд. – Мы не удерем. Даю честное слово.

– И ты еще говоришь о чести! – ответил джентльмен тоном, за который в более счастливые дни, когда люди обнажали блестящие клинки и дрались на дуэлях, я вонзил бы шпагу в его сердце.

Но Освальд жил в наши дни, поэтому остался спокойным и вежливым, как всегда.

– Да, даю честное слово, – повторил он твердым, неумолимым голосом, заставившим джентльмена опустить уши братьев Освальда.

Потом джентльмен вытащил тело лисы из могилы и поднял вверх. Собаки прыгали и тявкали.

– Что ж, ты тут распинался о своем честном слове, – сказал джентльмен. – А можешь ли ты дать правдивый ответ?

– Если вы думаете, что это мы ее застрелили, вы ошибаетесь, – сказал Освальд. – Мы бы никогда такого не сделали.

Белоусый вдруг повернулся к Эйч-Оу.

– А это тогда что такое? – спросил он и покраснел от ярости до самых кончиков больших ушей, показав на карточку на груди Эйч-Оу, на которой было написано: «Охотники на лис из Дома у Рва».

– Мы играли в охоту на лис, – ответил Освальд, – но не нашли никого, кроме кролика, который убежал и спрятался. Поэтому мой брат стал лисой. А потом мы нашли застреленную лису, и я не знаю, кто ее убил. Мы ее пожалели и похоронили – вот и все.

– Не все, – заявил джентльмен в бриджах с улыбкой, которая, кажется, называется горькой, – не все! Это моя земля, и я накажу вас за нарушение границ частного владения и нанесение ущерба. Ну же, без глупостей! Я судья и обер-егермейстер. И лисица моя! Из чего вы ее застрелили? Вы слишком молоды, чтобы иметь оружие. Полагаю, стащили отцовский револьвер?

Освальд вспомнил, что молчание – золото, но молчание ему не помогло. Лесник заставил его вывернуть карманы, и там оказались пистолет и патроны.

Судья язвительно рассмеялся, словно говоря: «Я так и знал!»

– Ну, и где ваше разрешение на охоту? – спросил он. – Вы отправитесь со мной и отсидите неделю или две в тюрьме.

Сейчас я не верю, что он мог бы отправить нас в тюрьму, но тогда мы думали, что он может это сделать и сделает.

Поэтому Эйч-Оу расплакался, но Ноэль, хоть и стуча зубами, заговорил как мужчина:

– Вы нас не знаете. Вы не имеете права не верить нам, пока не уличите нас во лжи. Мы не врем, спросите у дяди Альберта.

– Попридержи язык, – велел седоусый.

Но Ноэль закусил удила.

– Если вы посадите нас в тюрьму без доказательств, – сказал он, дрожа все сильней и сильней, – значит, вы ужасный тиран, как Калигула, Ирод, Нерон или испанские инквизиторы, и я напишу об этом в тюрьме поэму, и люди будут вечно вас проклинать!

– Ну и ну! – сказал седоусый. – Что ж, это мы еще посмотрим.

И он зашагал по тропе, в одной руке держа лису, а другой сжимая ухо Ноэля.

Я думал, Ноэль заплачет или упадет в обморок, но он держался с достоинством – совсем как раннехристианский мученик.

Остальные тоже пошли с ними. Я нес лопату, Дикки – грабли, Эйч-Оу – карточку, а Ноэля вел судья. В конце дорожки мы увидели Элис: она вернулась домой, повинуясь приказу заботливого брата, но тут же снова бросилась обратно, чтобы не оставить своих в беде. В некоторых отношениях она почти достойна быть мальчиком.

– Куда вы его ведете? – спросила она судью.

Возмущенный судья ответил:

– В тюрьму, противная девчонка.

– Ноэль упадет в обморок, – сказала Элис. – Однажды его пытались отправить в тюрьму – из-за собаки. Пожалуйста, пойдемте к нам домой, повидайтесь с нашим дядей… Вообще-то он нам не дядя, но все равно что дядя. Мы не убивали лису, если вы из-за этого злитесь… Честно-пречестно, не убивали! Боже, как бы мне хотелось, чтобы вы вспомнили о собственных сыновьях и дочках, если они у вас есть, или о том времени, когда сами были маленьким. Если бы вы об этом вспомнили, вы не вели бы себя так ужасно!

Не знаю, о чем из перечисленного вспомнил хозяин собак, но он сказал:

– Ладно, веди, – и отпустил ухо Ноэля.

Элис прижалась к Ноэлю и обняла его.

Испуганная процессия (все ее участники были бледны от тревоги – за исключением седоусого джентльмена, красного от гнева) вступила в наши ворота и вошла зал с черно-белым мраморным полом и старой дубовой мебелью.

В дверях стояли Дора и Дейзи. Розовая нижняя юбка валялась на столе, вся в пятнах крови. Дора посмотрела на нас и поняла, что дело плохо. Она выдвинула большой дубовый стул и очень любезно спросила седоусого судью:

– Не хотите ли присесть?

Тот хмыкнул, но все-таки сел. Потом огляделся в молчании, которое нас не успокоило. Мы тоже огляделись.

Наконец, он сказал:

– Что ж, вы не попытались сбежать. Говорите правду, я вас выслушаю.

Мы повторили то, что уже рассказали раньше.

Судья положил лису на стол, на Дорину юбку, достал нож, и девочки закрыли лица руками. Даже Освальд не захотел смотреть. Одно дело – раны в бою, но совсем другое – когда мертвую лису режут ножом.

В следующее мгновение судья вытер что-то носовым платком, брякнул этот предмет на стол, а рядом положил один из моих патронов. Первым предметом была пуля, убившая лису.

– Сами взгляните! – предложил он.

И мы яснее ясного поняли, что пули одинаковые.

Дрожь отчаяния пробежала по телу Освальда. Теперь он знал, как себя чувствует герой, несправедливо обвиненный в преступлении, когда судья надевает черную шапочку, и улики вопиют, и все защитники в отчаянии.

– Ничем не могу помочь, – сказал он. – Мы ее не убивали, вот все, что я могу сказать.

Седоусый судья, может, и был обер-егермейстером, но плохо умел держать себя в руках – а я думаю, держать себя в руках важнее, чем держать на сворке целую прорву проклятых собак. Он произнес несколько слов, которые Освальд никогда бы не повторил, не говоря уже о том, чтобы использовать их в беседе, а кроме того, назвал нас «упрямыми маленькими отродьями».

И вдруг среди тишины, полной отчаянных размышлений, вошел дядя Альберта.

Обер-егерь встал и рассказал свою историю: почти вся она была лживой, а если выражаться вежливей, в ней почти не было правды, даже если сам он верил в то, что говорил.

– Мне очень жаль, сэр, – произнес дядя Альберта, глядя на пули. – Вы не возражаете, если я попрошу детей рассказать их версию событий?

– О, конечно, сэр, конечно, – кипя от злости, ответил судья.

– Что ж, Освальд, – сказал дядя Альберта. – Я знаю, что могу тебе доверять: ты расскажешь чистую правду.

Освальд так и сделал.

Затем седоусый обер-лис положил пули перед дядей Альберта, и я почувствовал, что его вера в нас подвергнется испытанию гораздо худшему, чем дыба или тиски для больших пальцев во времена Великой Армады.

Тут вошел Денни и при виде лисы на столе спросил:

– Значит, вы ее нашли?

Обер хотел что-то сказать, но дядя Альберта его опередил:

– Минуточку, Денни. Ты уже видел эту лису?

– Ну, как сказать, – ответил Денни. – Я…

Но дядя Альберта снова перебил:

– Подумай, прежде чем ответить, и говори только правду. Нет, не шепчись с Освальдом. Этот мальчик, – обратился он к пострадавшему джентльмену, – был со мной с семи часов утра. Его рассказ, что бы он ни рассказал, будет независимым свидетельством.

Но Денни молчал, хотя дядя Альберта снова и снова просил его говорить откровенно.

– Я не могу, пока не спрошу кое о чем Освальда, – наконец, пробормотал Денни.

– Все это выглядит подозрительно, а? – спросил седоусый.

Но Освальд сказал:

– Не шепчи, старина. Спрашивай у меня все, что хочешь, но говори громче.

– Я не могу, не нарушив тайной клятвы.

Освальд начал кое-что понимать.

– Забудь про клятву и говори, – разрешил он. – Ничего страшного!

Денни глубоко облегченно вздохнул и начал:

– Ну тогда вот как было дело. У нас с Освальдом есть пистолет – мы на него скинулись – и вчера вечером пистолет был у меня. Прошлой ночью я не мог заснуть из-за зубной боли, встал и рано утром вышел из дома, а пистолет взял с собой. Я зарядил его просто ради забавы. Вдруг я услышал в лесу скулеж, пошел посмотреть, а там бедная лиса попалась в железный капкан. Я ее выпустил, а она меня укусила – вот, видите укус? И пистолет выстрелил, и лиса умерла, и мне очень жаль.

– Но почему же ты не рассказал об этом остальным?

– Они еще не проснулись, когда мы уехали к дантисту.

– Но почему ты не рассказал дяде, если провел с ним все утро? – спросил седоусый.

– Из-за клятвы, – догадался Эйч-Оу:

Седоусый ухмыльнулся.

– Что ж, вижу, это был несчастный случай, мой мальчик.

Затем он повернулся к нам и сказал:

– Я должен извиниться за то, что усомнился в ваших словах. Должен извиниться перед всеми вами. Надеюсь, мои извинения будут приняты.

Мы сказали, что все в порядке и извиняться не нужно. Но все равно мы ненавидели его за то, как он себя вел. Потом он попытался загладить свое недостойное поведение, предложив дяде Альберта пострелять кроликов, но мы все равно не желали прощать судью до тех пор, пока он не прислал Элис серебряную рисовальную кисточку из шерсти лисы. К кисточке была приложена записка, где Элис хвалили за храбрость, с которой она вступилась за своих братьев.

Нам прочли лекцию о том, что нельзя играть с огнестрельным оружием, но не наказали, потому что мы, по словам дяди Альберта, вели себя не греховно, а просто глупо.

Пистолет и патроны у нас отобрали.

Надеюсь, на дом не нападут грабители. Если это произойдет, пусть дядя Альберта пеняет на себя! Ведь только он виноват в том, что нам придется встретиться с бандитами совершенно безоружными и стать их легкой добычей.