Эта история началась за завтраком утром пятнадцатого августа – в день рождения Наполеона Великого, Освальда Бэстейбла и одной очень славной писательницы.[26] Освальд должен был отпраздновать свой день рождения в субботу, когда отец сможет вырваться из города. День рождения, если тебе всего лишь спели «С Днем Рожденья тебя!», слегка похож на воскресенье или сочельник. Освальд получил только пару поздравительных открыток, но не жаловался, потому что знал: ему возместят отложенный день рождения. И он с нетерпением ожидал субботы.

Дядя Альберт, как обычно, получил целую пачку писем и вскоре бросил одно Доре со словами:

– Что скажешь, маленькая леди? Позволим им прийти?

Но Дора, как всегда, перемазавшая пальцы маслом, не поймала конверт, Дик с Ноэлем тоже не поймали, и письмо шлепнулось туда, где раньше лежал бекон, а теперь медленно затвердевало замерзшее озеро беконного жира. После письмо каким-то образом угодило в джем, и, когда Эйч-Оу наконец взял его со стола, Дора сказала:

– Не суй мне эту жирную липкую гадость.

Поэтому Эйч-Оу начал читать письмо вслух:

– Мейдстоунское Общество любителей мерзостей. Четырнадцатое августа тысяча девятисотого года. Уважаемый сэр, на заседании…

Тут Эйч-Оу застрял, да и почерк был отвратительным, как будто по листу поползал паук, побывав в чернильнице и не вытерев после этого лапки о коврик. Освальд не заботят какие-то там пятна джема и беконного жира, он взял письмо и, прочитав начало, сказал:

– Тут написано не «мерзости», а «древности», дурачок.

– Мне больше понравилось «мерзости», – сказал дядя Альберта. – И я никогда не обзываюсь за завтраком, это вредит пищеварению, мой вопиющий Освальд.

– Вы сами его только что обозвали, – упрекнула Элис. – К тому же словом из «Сталки»[27]. Продолжай, Освальд.

И Освальд продолжил читать с того места, на котором его прервали:

– Мейдстоунское Общество любителей древностей. Четырнадцатое августа тысяча девятисотого года. Уважаемый сэр, на заседании комитета общества было решено, что двадцатого августа состоится очередная поездка. Общество предполагает посетить интересную церковь в Айвибридже, а также римские развалины по соседству. Наш президент, мистер Лонгчампс, получил разрешение на раскопки кургана на пастбище «Три дерева». Осмеливаемся спросить, не позволите ли вы членам общества прогуляться по вашим землям и осмотреть – разумеется, снаружи – ваш прекрасный дом, который, как вы, несомненно, знаете, представляет большой исторический интерес, поскольку в течение нескольких лет был резиденцией знаменитого сэра Томаса Уайета[28]. Искренне ваш, Эдвард К. Тернбулл (секретарь общества).

– Ну как, позволим ли мы оку мейдстоунских древностей осквернить наш священный покой, а его ноге засыпать пылью наши гравийные дорожки? – спросил дядя Альберта.

– У нас все дорожки травяные, – сказал Эйч-Оу.

А девочки принялись восклицать:

– О, конечно, пусть приезжают!

– Почему бы не пригласить их на чай? – предложила Элис. – Они очень устанут, приехав из такой дали, как Мейдстоун.

– Тебе действительно этого хочется? – спросил дядя Альберта. – Боюсь, они окажутся скучными малыми, высохшими мумиями, чопорными старыми джентльменами, в чьи петлицы вставлены амфоры вместо орхидей, а из карманов торчат родословные.

Мы рассмеялись, потому что знали, что такое амфора. Если вы не знаете, можете поискать слово в словаре. Амфора – не цветок, хотя название похоже на название цветка из книги по садоводству.

Дора заявила, что если любители придут в гости, это будет великолепно.

– И мы могли бы поставить на стол самый лучший фарфоровый сервиз, – сказала она, – и букеты цветов в вазах. Можно сервировать чай в саду. С тех пор, как мы сюда приехали, мы ни разу не устраивали вечеринок.

– Предупреждаю, что гости могут показаться вам скучными, но будь по-вашему.

С этими словами дядя Альберта отправился приглашать на чай мейдстоунских антикваров. Я знаю, что неправильно называть их «антикварами», но почему-то мы их так называли.

Через день или два дядя Альберта пришел к чаю со слегка затуманенным челом.

– В хорошенькую историю вы меня втянули, – сказал он. – Я пригласил антикваров на чай и небрежно поинтересовался, сколько их будет. Я подумал, что нам понадобится, по крайней мере, дюжина лучших чашек. И вот их секретарь ответил, принимая мое любезное приглашение…

– Здорово! – воскликнули мы. – И сколько их приедет?

– О, всего около шестидесяти, – со стоном ответил дядя Альберта. – Возможно, и больше, если выдастся исключительно погожий денек.

Сперва мы были ошеломлены, но после решили, что все сложилось прекрасно. Еще никогда, ни разу в жизни мы не закатывали такой большой вечеринки.

Девочкам разрешили помогать на кухне, где миссис Петтигрю целый день без передышки пекла пирожные. Нас, мальчишек, туда не пустили, хотя я не вижу ничего плохого в том, чтобы сунуть палец в пирожное до того, как оно испечется, а потом облизать палец, если в следующий раз постараться сунуть в пирожное уже другой палец. Торт перед выпечкой тоже очень вкусный и мягкий, как крем.

Дядя Альберта говорил, что он в тисках отчаяния. Однажды он отправился в Мейдстоун, а когда мы спросили, зачем он туда едет, ответил:

– Постричься. Если мои волосы останутся прежней длины, я буду вырывать их горстями всякий раз, как вспомню об этих бесчисленных антикварах.

Но потом мы узнали, что на самом деле он ездил за чашками и другой посудой, чтобы было из чего угощать антикваров, хотя и вправду заодно постригся, потому что он – сама правдивость.

У Освальда получился очень хороший день рождения, и среди прочего ему подарили луки со стрелами. Думаю, это компенсировало пистолет, который забрали после приключения с лисьей охотой, и позволило нам, мальчикам, чем-то себя занять между празднованием дня рождения в субботу и средой, когда должны были приехать антиквары.

Мы не дали девочкам играть с луками, ведь им-то разрешили помогать с пирожными, а нам – нет. Девчонки почти не скандалили.

Во вторник мы отправились посмотреть на римское место, где собирались копать антиквары. Мы сидели на римской стене, грызли орехи и вдруг увидели, что через свекольное поле идут двое рабочих с кирками и лопатами и очень молодой тонконогий человек с велосипедом. Впоследствии оказалось, что у велосипеда есть колесо свободного хода[29] – мы такое еще никогда не видели.

Все они остановились у кургана возле римской стены, рабочие сняли куртки и поплевали на руки.

Разумеется, мы сразу слезли. Тонконогий велосипедист очень подробно и точно ответил на наши вопросы насчет его велосипеда, а потом мы увидели, что рабочие режут дерн, переворачивают и складывают в кучу. Мы спросили тонконогого джентльмена, что они делают.

– Это предварительные раскопки, – ответил он. – Подготовка к завтрашнему дню.

– А что будет завтра? – спросил Эйч-Оу.

– Завтра мы собираемся раскопать курган и посмотреть, что в нем.

– Значит, вы – антиквар, – догадался Эйч-Оу.

– Я секретарь, – ответил джентльмен, натянуто улыбнувшись.

– О, вы все придете к нам на чай! – сказала Дора и с тревогой спросила: – Как думаете, сколько вас будет?

– Не больше восьмидесяти или девяноста, – сообщил джентльмен.

От этой цифры у нас перехватило дыхание, и мы отправились домой. По дороге Освальд, который замечает многое, чего не замечают легкомысленные и беззаботные люди, увидел, что Денни хмурится.

– В чем дело? – спросил Освальд.

– Меня пришла в голову одна идея, – сказал Дантист. – Давайте созовем совет.

Дантист (мы так прозвали его со дня охоты на лис) уже привык к нашим обычаям и созвал совет так небрежно, будто созывал их всю жизнь; а ведь мы знали, что раньше он жил, как белая мышь в мышеловке, пока кошка, тетка-Мёрдстон, наблюдала за ним сквозь прутья. Это я употребил образные выражения, о них мне рассказал дядя Альберта.

Наши советы проходили на чердаке с соломой. И вот, когда мы все там собрались, расселись и перестали шуршать, Дикки спросил:

– Надеюсь, твоя идея не имеет никакого отношения к Послушарикам?

– Нет, – поспешно ответил Денни, – совсем наоборот.

– Надеюсь, ты предлагаешь что-то хорошее, – дуэтом сказали Дора и Дейзи.

– Это… это будет как «здравствуй, дух веселый»[30], – сказал Денни. – Я имею в виду, будет так же весело.

– Никогда не знаешь наперед, – сказал Дикки. – Продолжай, Дантист.

– Ну вы ведь читали книгу «Ромашковый венок»?

Мы ее не читали.

– Ее написала мисс Шарлотта Мэри Янг[31], – перебила Дейзи. – Там про семью бедных сирот, которые так старались быть хорошими, и ходили на конфирмацию, и устроили благотворительный базар, и посещали церковные службы, а одна из девушек вышла замуж и носила черное муаровое платье с серебряной вышивкой. Ее ребенок умер, и она жалела, что не была ему хорошей матерью, и…

Тут Дикки встал и сказал, что ему нужно смастерить кое-какие ловушки и пусть ему потом расскажут, чем закончился совет. Но он успел дойти только до люка, когда быстроногий Освальд прыгнул на него и они вместе покатились по полу, пока все остальные кричали:

– Вернись назад! Вернись назад! – как курицы на заборе.

Сквозь этот шум Освальд, борясь с Дикки, услышал, как Денни бубнит одну из своих бесчисленных цитат:

Когда тишина была восстановлена и Дикки согласился остаться, Денни сказал:

– На самом деле в «Венке» говорится совсем о другом. Это потрясная книга. Один из мальчиков переодевается в леди и идет в гости, а другой пытается ударить мотыгой свою сестренку. Книга здоровская, честное слово.

Денни учится говорить так, как думает, как и все нормальные мальчишки. Живя под тетушкиной пятой, он никогда бы не сказал «потрясная» и «здоровская».

Позже я прочел «Ромашковый венок». Да, здоровская книга – для девчонок и младенцев.

Но тогда мы не хотели говорить о «Ромашковом венке», поэтому Освальд спросил:

– Так что за веселье ты предлагаешь?

Денни порозовел и сказал:

– Не торопи меня. Сейчас расскажу, только дай минуту подумать.

Он на мгновение зажмурился, потом открыл глаза, встал и затараторил:

– Друзья, римляне, сограждане, обратите ко мне слух свой! Как вы знаете, завтра собираются разрыть курган, чтобы найти в нем римские останки. Вам не кажется, что будет жаль, если там ничего не найдут?

– А может, и найдут, – сказала Дора.

Но Освальд увидел, куда клонит Денни, и подбодрил оратора:

– Первоклассно! Продолжай, старина.

Дантист продолжал:

– В «Ромашковом венке» описаны раскопки римского лагеря. Однажды дети пришли на место раскопок раньше всех и оставили там самодельную глиняную посуду, а один мальчишка, Гарри, подкинул еще старую медаль с герцогом Веллингтоном. Доктор помог им с помощью какого-то вещества частично стереть надпись с медали, и все взрослые купились. Я подумал, что мы могли бы, знаете…

Денни сел под гром аплодисментов.

Идея и вправду была отличная, по крайней мере, для него. Без такой проделки визиту мейдстоунских антикваров будет чего-то недоставать. Провести за нос антикваров? Великолепно! Само собой, Дора поспешила заметить, что у нас нет старой медали с герцогом Веллингтоном и нет доктора, который смог бы стереть ненужное – и так далее и тому подобное, но мы строго приказали ей заглохнуть. Мы не собирались в точности повторять выходку детей из «Ромашкового венка».

Слепить горшки оказалось нетрудно. Мы сделали это у ручья, который изображал Нил, когда мы искали его исток. Высушив глиняные изделия на солнце, мы обожгли их в костре, как описано в «Грязной игре». Бо́льшая часть горшков получилась такой странной формы, что они сошли бы за что угодно – за римские, греческие, египетские кувшины, даже за допотопные плошки или за осколки молочника пещерных людей, как сказал дядя Альберта. Горшки, к счастью, не пришлось потом нарочно пачкать, чтобы они выглядели ископаемыми, потому что мы зарыли их в смесь песка и ила для улучшения цвета и забыли отмыть.

Совет одобрил все, что мы наваяли. Еще мы взяли несколько ржавых дверных петель, горсть медных пуговиц и напильник без ручки.

Девочки несли весь этот хлам, спрятав в передниках, а мужчины тащили инструменты, которыми собирались копать. Узнав о пользе разведчиков из книг о Трансваальской войне, мы выслали вперед Эйч-Оу и Дейзи, но в вечерней тишине на римских развалинах все было спокойно.

Придя на место, мы выставили часовых: они должны были лежать на животах на стене и длинно негромко свистнуть, если бы кто-нибудь приблизился.

Первым делом мы вырыли туннель, как тогда, когда искали сокровища и похоронили в туннеле соседского мальчишку. Копать пришлось долго, но никто не осмелится сказать, что Бэстейблы уклоняются от трудов, если на карту поставлена веселая проделка. Мы сложили принесенное барахло как можно естественней и забросали землей, чтобы курган выглядел таким же, как раньше. А потом отправились домой.

Мы опоздали к чаю, ну и ладно: горячих тостов не было, только хлеб с маслом, а он не остывает, если съесть его чуть попозже.

Мы уже поднимались в спальню, когда Элис шепнула Освальду:

– Встретимся за дверью, когда остальные уснут. Тсс! Ни слова.

– Не разыгрываешь? – спросил Освальд.

Элис ответила, что нет.

Поэтому Освальд не стал засыпать, прикусывая язык и дергая себя за волосы – он не боится боли, если нужно потерпеть для благого дела. Когда остальные уснули сном невинной юности, он встал и вышел. Элис ждала его на площадке, уже одетая.

– Я нашла на шкафу в библиотеке несколько разбитых глиняных кувшинов, которые намного больше похожи на римские, чем наши, – сказала она. – Если ты пойдешь со мной, мы их закопаем – просто чтобы посмотреть, как удивятся остальные.

Это был дикий и дерзкий поступок, но Освальд не возражал.

– Подожди немножко, – сказал он, вернулся к комнату, надел бриджи и куртку и сунул в карман несколько мятных леденцов на случай простуды. Такая дальновидность свойственна прирожденному исследователю и искателю приключений. Еще Освальд взял с собой лопату и лист газеты.

Мы вышли через парадную дверь, которая не запирается, пока дядя Альберта не ложится спать в двенадцать или в час ночи, быстро и бесшумно побежали через мост и зашагали через поля к римским руинам. Было холодновато, но нам так понравился белый лунный свет, что мы решили однажды в лунную ночь совершить еще какой-нибудь дерзновенный поступок.

После Элис призналась мне, что в темноте она бы боялась. Но луна светила так ярко, что все было видно почти как днем.

Мы захватили не все найденные Элис предметы, а только целые – два кривых кувшина из материала, похожего на тот, из которого лепят цветочные горшки.

Сделав две длинные насечки лопатой, я приподнял дерн, поскреб землю под ним и очень осторожно вынул ее горстями на газету, углубив яму. Потом мы сунули в дыру кувшины, засыпали их землей и разровняли дерн. Дерн тянется, как резина. Мы проделали это в двух ярдах от того места, где люди раскапывали курган, причем с газетой мы действовали так аккуратно, что вокруг не осталось рыхлой земли.

Потом мы пошли домой через лунную мокреть – во всяком случае, трава была очень мокрой, – посмеиваясь и держа за щекой мятные леденцы. Никто не заметил нашего отсутствия, и мы легли спать.

На следующий день приехали антиквары. День выдался очень жаркий. Под деревьями на лужайке расставили столы, как на большом и очень шикарном празднике воскресной школы. На столах были разные пирожки, хлеб с маслом – белым и коричневым, тосты с джемом, тарелки с крыжовником и сливами, а еще цветы, которые нарвали девочки: голубая живокость и белые кентерберийские колокольчики.

Около трех часов на дороге послышались голоса, и вскоре в парадные ворота начали входить антиквары. Они встали на лужайке по двое и группками с застенчивым и неловким видом, в точности как ученики на празднике в воскресной школе. Вскоре явились еще какие-то джентльмены, похожие на учителей; эти не стеснялись и направились прямиком к двери. Дядя Альберта, который не слишком гордился тем, что вместе с нами наблюдает за людьми на лужайке из-под коротких занавесок в нашей комнате, сказал:

– Полагаю, это члены комитета. Пошли!

Мы спустились вниз в своих воскресных нарядах, и дядя Альберта принял комитет с таким видом, будто он – феодальный барон, а мы – его вассалы.

Он говорил о датах, столбах, фронтонах, каких-то там средниках, фундаментах, письменных свидетельствах, сэре Томасе Уайетте, поэзии, Юлии Цезаре, римских руинах, крытых проходах, церквях и лепнине, пока у Освальда не закружилась голова. Полагаю, дядя Альберта заметил, что мы стоим с разинутыми ртами (верный признак того, что у нас зашел ум за разум), потому что прошептал:

– Брысь отсюда и незаметно смешайтесь с толпой!

Мы ушли на лужайку, где толпились мужчины и женщины. С ними была одна толстая девочка, и мы попытались с ней заговорить, хотя она нам не понравилась. (Она была обтянута красным бархатом, как кресло). Но девчонка не захотела отвечать. Сперва мы подумали, что она из приюта для глухонемых, где добрым наставникам удается научить бедолаг говорить только: «да» и «нет», но потом поняли, что ошиблись, потому что Ноэль услышал, как она сказала своей матери:

– Зря ты меня сюда привела, мама. Мне не дали красивой чашки, и мне ни капельки не понравилось угощение.

А ведь она слопала пять кусков торта, не считая маленьких пирожных и умяла почти целую тарелку слив, а красивых чашек было всего двенадцать.

Несколько взрослых поговорили с нами самым безразличным тоном, а потом председатель прочитал газетную заметку о Доме у Рва. Мы ничего в ней не поняли. Другие люди произносили речи, которые мы тоже не могли понять, если не считать слов о добром гостеприимстве – после этих слов мы не знали, куда девать глаза.

Потом Дора, Элис, Дейзи и миссис Петтигрю разлили чай, а мы раздали чашки и тарелки.

Дядя Альберта отвел меня за кусты, чтобы я посмотрел, как он рвет на себе остатки волос: он подсчитал, что антикваров явилось сто двадцать три. Я слышал, как председатель сказал секретарю, что «они всегда едут туда, где будут угощать».

Пришло время отправляться на римские руины, и наши сердца забились быстрее. Мы сняли шляпы – все шло в точности, как в воскресной школе – и присоединились к многолюдной процессии нетерпеливых антикваров. Многие из них взяли зонтики и пальто, хотя погода стояла жаркая и безоблачная. Вот странные люди! Все дамы были в чопорных шляпках, и никто не снимал перчаток, хотя мы живем в деревне, где запросто можно их снимать.

Мы собирались встать поближе к раскопкам, но дядя Альберта сделал нам загадочный знак и отвел в сторону.

– Партер и бельэтаж предназначены для гостей. Хозяева и хозяйки удаляются на галерку, откуда, как мне достоверно известно, открывается прекрасный вид.

Итак, мы забрались на римскую стену и поэтому пропустили самый смак, ведь оттуда нельзя было как следует разглядеть, что происходит. Но мы видели, что люди копают и что-то вынимают из земли, а потом передают по кругу, чтобы все антиквары могли это рассмотреть. Мы знали, что они откопали наши римские древности, но антикваров они не слишком взволновали, хотя мы слышали звуки довольного смеха. Наконец копальщики добрались до того места, где мы оставили найденные Элис горшки, и мы с ней обменялись многозначительными взглядами. Вдруг толпа сомкнулась, мы услышали возбужденные голоса и поняли, что на этот раз антиквары действительно купились!

Вскоре шляпки и пальто начали расходиться, потянулись обратно к дому, и мы поняли, что скоро все закончится. Мы срезали путь назад как раз вовремя, чтобы услышать, как председатель говорит дяде Альберта:

– Настоящее открытие, очень интересная находка. Вы и вправду должны оставить одну себе. Ну, если вы настаиваете…

Мало-помалу толпа антикваров рассосалась с лужайки; вечеринка закончилась, остались только грязные чашки и тарелки, примятая трава и приятные воспоминания.

У нас был замечательный ужин – тоже на открытом воздухе: бутерброды с вареньем, пирог и все прочее, что осталось после антикваров. А когда мы смотрели на заходящего монарха небес (я имею в виду солнце) Элис повернулась ко мне и сказала:

– Давай признаемся.

Именно Дантист предложил веселую шутку, поэтому он и получил слово. Но мы немного ему помогли, потому что он еще не научился рассказывать истории по порядку.

Когда мы закончили, дядя Альберта сказал:

– Ну, я рад, что это вас позабавило. А вы будете рады узнать, что это позабавило и ваших друзей-антикваров.

– Разве они не приняли те штуки за римские? – спросила Дейзи. – В «Ромашковом венке» люди купились.

– Нисколько они не купились, но казначея и секретаря очаровали ваши хитроумные приготовления к их приезду.

– Мы не хотели, чтобы они уехали с пустыми руками, – объяснила Дора.

– Они не уехали с пустыми руками, – сказал дядя Альберта. – Чуть в стороне от изготовленных вами сокровищ они нашли два образца настоящей римской керамики, которые заставили всех до единого благодарить звезды за то, что он родился счастливым маленьким антикваром.

– Это были наши кувшины, – заявила Элис. – Значит, актиквары действительно купились!

И она поведала о том, как мы принесли кувшины и закопали их при лунном свете в кургане; остальные слушали с глубоким почтительным интересом.

– На этот раз у нас все здорово получилось, не так ли? – заключила она тоном вполне заслуженного триумфа.

Но Освальд почти с самого начала рассказа заметил, как странно смотрит на Элис дядя Альберта. У Освальда возникло ощущение, что надвигается нечто такое, что раньше уже несколько раз леденило его благородную кровь. Молчание дяди Альберта заморозило эту кровь прямо как в Арктике.

– Не так ли? – повторила Элис, не сознавая того, что уже уловил ее чуткий брат. – У нас ведь получилось их провести?

– Раз ты так настойчиво спрашиваешь, – заговорил наконец дядя Альберта, – не могу не признать, что у вас это действительно получилось. Горшки на верхней полке библиотечного шкафа – римская керамика. Амфоры, которые вы спрятали в кургане, вероятно (не могу сказать наверняка) бесценны и принадлежат владельцу этого дома. Вы их стащили и закопали. Председатель Мейдстоунского антикварного общества увез их в сумке. Что вы теперь собираетесь делать?

Мы с Элис не знали, что сказать и куда посмотреть. Остальные усугубляли наше болезненное положение невежливым гудением, утверждая, что мы не так умны, как себе вообразили.

Наконец воцарилась очень неприятная тишина.

Освальд встал и сказал:

– Элис, выйдем на минутку, я хочу с тобой поговорить.

Поскольку дядя Альберта не давал никаких советов, Освальд решил не спрашивать его разрешения.

Элис с Освальдом вышли в сад, сели на скамейку под айвой и пожалели, что попытались сыграть собственную шутку с антикварами. «Частную распродажу», как назвал это впоследствии дядя Альберта. Но, как почти всегда бывает, сожаления не помогли; надо было что-то предпринять.

Но что?

Освальд и Элис сидели в безмолвном отчаянии, а с лужайки доносились веселые беззаботные голоса: бессердечные юнцы играли в пятнашки. Как они могли играть в такое время, не понимаю! Освальд не стал бы играть в пятнашки, когда его брат и сестра угодили в ужасный переплет, но Освальд – исключение из правил. Правда, Дикки позже сказал мне, что все решили, будто дядя Альберта просто над нами подшутил.

Сумерки все больше сгущались, плоды айвы уже с трудом можно было отличить от листьев, а Элис с Освальдом все сидели, измученные тяжкими мыслями, и ничего не могли придумать. Наконец, совсем стемнело, взошла луна… И тут Элис вскочила – как раз в тот миг, когда Освальд открыл рот, чтобы сказать, что кое-что придумал.

– Я знаю, что делать! – воскликнула она. – Пошли, Освальд.

Они ушли в дом.

Освальд был слишком горд, чтобы спросить у кого-нибудь совета, он просто небрежно спросил, нельзя ли им с Элис на следующий день съездить в Мейдстоун – купить проволочную сетку для кроличьей клетки и еще кое-что.

Дядя Альберта ответил:

– Да, конечно.

Освальд и Элис поехали на поезде вместе с управляющим фермы, который отправился покупать овец и свиней. В другое время Освальд не смог бы расстаться с управляющим, не увидев купленных свиней, но не в этот раз. Они с Элис несли на плечах груз воровства, пусть и невольного, и никакие свиньи не могли увлечь юного благородного Освальда, пока позорное пятно не будет смыто.

Итак, он проводил Элис к секретарю мейдстоунских антикваров, но мистера Тернбулла не оказалось дома. Горничная любезно сообщила, где живет председатель, и вскоре дрожащие ноги несчастных брата и сестры ступили на безупречно чистые гравийные дорожки виллы Кэмпердаун.

Мы спросили, дома ли мистер Лонгчампс, и нам ответили, что дома. Затем, обуреваемые неописуемыми чувствами, мы ждали хозяина виллы в большой комнате с книгами, мечами на стене и застекленными полками. Лежащие под стеклом вещи казались паршивым разномастным барахлом, но мистер Лонгчампс был коллекционером, а значит, хватал все подряд, как бы уродливо и глупо эта вещь ни выглядела, лишь бы она была старой.

Хозяин вошел, потирая руки, и очень любезно поздоровался. Он сказал, что прекрасно нас помнит, и спросил, чем может нам помочь.

Освальд в кои-то веки лишился дара речи. Он не мог найти слов, чтобы признаться, каким он был ослом. Но Элис вылеплена из менее деликатного теста. Она сказала:

– О, нам ужасно жаль, и мы надеемся, что вы нас простите, но мы решили, что вам и всем другим бедным дорогим антикварам будет очень жаль проделать такой долгий путь и не найти ничего римского, поэтому мы положили несколько кувшинов и других штук в курган, чтобы вы их нашли.

– Я так и понял, – ответил председатель, поглаживая белую бороду и улыбаясь самым приятным образом. – Всего лишь безобидная шутка, моя дорогая! Молодежь любит шутить. Ничего страшного, и пожалуйста, не думайте больше об этом. Очень благородно с вашей стороны зайти и извиниться.

На его челе появились озабоченные морщины – так выглядит человек, который рад избавиться от гостей и вернуться к своим делам, от которых его оторвали.

– Мы пришли не за этим, – покачала головой Элис. – Все гораздо хуже. Мы положили в курган два настоящих римских кувшина, и вы их забрали. Кувшины не наши. Мы не знали, что они настоящие, римские. Мы хотели надуть антикваров… В смысле, любителей древностей, но надули самих себя.

– А вот это уже серьезно, – сказал джентльмен. – Я полагаю, вы узнали бы… Хм… «Кувшины», если бы снова их увидели?

– В любое время, – ответил Освальд с доверчивой опрометчивостью человека, который сам не знает, о чем говорит.

Мистер Лонгчампс открыл боковую дверь и поманил нас за собой. Мы очутились в маленькой комнате среди полок и шкафов, уставленных всевозможной глиняной посудой. Целых две полки были заняты такими же кувшинами, как те, за которыми мы приехали.

– Ну, – сказал председатель с тонкой, угрожающей улыбкой, похожей на улыбку злого кардинала, – которые из них?

– Не знаю, – ответил Освальд.

– Я бы их узнала, если бы вы дали мне их в руки, – сказала Элис.

Председатель терпеливо снимал кувшины один за другим, и Элис пыталась заглянуть внутрь. Потом качала головой и отдавала посудины обратно. Наконец, она спросила:

– Вы их не мыли?

Мистер Лонгчампс, содрогнувшись, ответил:

– Нет.

– Понимаете, внутри обоих кувшинов кое-что написано свинцовым карандашом. Мне жаль, что я это написала, и лучше бы вам этого не читать. Я не знала, что кувшины попадут в руки такого милого старого джентльмена, я думала, они попадут тому молодому человеку с тонкими ногами, который почти не улыбается.

– Мистер Тернбулл. – Председатель безошибочно понял, кого имеет в виду Элис. – Ну-ну, какой спрос с мальчика… В смысле, с девочки. Я не буду сердиться. Осмотри все «кувшины»; проверим, найдешь ли ты свои.

И Элис их нашла. Заглянув в следующий кувшин, она сказала:

– Этот.

А еще через два кувшина добавила:

– А вот второй.

– Что ж, – сказал председатель, – это и вправду те самые экспонаты, которые я получил вчера. Если ваш дядя ко мне зайдет, я их ему верну. Но для меня это разочарование, да. Думаю, вы должны позволить мне заглянуть внутрь.

Заглянув в первый кувшин, он ничего не сказал. А заглянув во второй, рассмеялся.

– Ну-ну, нельзя ожидать от юных головок зрелого ума. Вы не первые, кто пошел стричь овец и сам вернулся остриженным. В следующий раз, когда решите надуть антикваров, позаботьтесь о том, чтобы вас самих не надули. Не позволяйте этому происшествию очень вас опечалить, – обратился он к Элис. – Благослови вас господь, я и сам когда-то был маленьким, хоть и трудно в это поверить. До свидания.

В конце концов мы все же успели увидеть, как покупают свиней.

Я спросил Элис, что она нацарапала внутри мерзких кувшинов, и она призналась, что просто для полноты картины написала в одном «Попался!», а в другом «Опять попался, глупый». Но мы-то хорошо знаем, кто на самом деле попался. И если к нам снова явятся на чай какие-нибудь антиквары, они не найдут даже пуговицы от древнегреческого жилета.

Я не имею в виду председателя, потому что тот вел себя неплохо. Для человека его возраста, думаю, он вел себя очень хорошо. Освальд может вообразить, какая сцена разыгралась бы из-за вонючих кувшинов, если бы председатель оказался человеком другого склада. Но это настолько неприятная сцена, что Освальд не будет огорчать вас ее описанием. Если хотите, можете представить сами, чем бы тогда все закончилось.