Вообще-то он был не таким уж плохим малышом – для младенца, с круглым и чисто вымытым лицом, а по вашим юным родственникам вы наверняка знаете, что дети редко бывают чистыми. Дора сказала, что его пелеринка отделана настоящим кружевом, что бы это ни значило – я лично не понимаю, как одно кружево может быть более настоящим, чем другое. Когда мы увидели ребенка, он лежал в шикарной коляске, стоящей на дорожке, которая вела к мельнице.

– Интересно, чей он? – спросила Дора. – Ну разве он не прелесть, Элис?

Элис согласилась, что прелесть, и сказала, что, скорее всего, это ребенок благородных родителей, похищенный цыганами.

– Держу пари, его украла вон та парочка, – заявил Ноэль. – Разве не видите, как они лежат? В их позах есть что-то преступное.

Он показал на двух бродяг, которые разлеглись в тени на травке чуть подальше от того места, где стояла коляска с ребенком. Оба крепко спали, оба были оборваны, и их храп действительно звучал зловеще.

– Думаю, они украли титулованного наследника глубокой ночью и с тех пор удирали со всех ног, пока не заснули, вконец вымотанные, – сказала Элис. – Представляю, как мать-аристократка просыпается утром и видит, что ее маленького аристократа нет в постели рядом с мамочкой. Душераздирающая сцена!

Ребенок крепко спал, иначе девочки поцеловали бы его. Просто странно, как они любят целоваться. Сам автор никогда не видел в поцелуях ничего хорошего.

– Если его украли цыгане, – сказала Дора, – может, они его продадут? Интересно, сколько они возьмут за ребенка?

– А что бы ты сделала с ребенком, если бы его заполучила? – спросил Эйч-Оу.

– Конечно, усыновила бы, – ответила Дора. – Я часто думала, что было бы здорово кого-нибудь усыновить. Это тоже стало бы золотым деянием, а в нашей книге их маловато.

– По-моему, нас в семье и так предостаточно, – сказал Дикки.

– Да, но вы же не младенцы, – возразила Дора.

– Если не считать Эйч-Оу: иногда он ведет себя, как младенец.

Дикки сказал так потому, что утром застукал Эйч-Оу, когда тот удил рыбу, сложив червей в шкатулку, в которой Дикки хранил свои серебряные запонки, полученную в школе медаль и сломанные часы с цепочкой. Выстланная красным бархатом шкатулка после червей выглядела не очень красиво, а Эйч-Оу с ревом твердил, что Дикки его побил и вел себя по-свински. Мы думали, что они помирились, и были огорчены, увидев, что ссора грозит вспыхнуть снова. Поэтому Освальд сказал:

– Оставьте младенца в покое, пойдем уже!

Остальные послушались.

Мы шли к мельнику, чтобы попросить мешок отрубей для свиней и сказать, что нам не прислали муку.

Дорожка тянется до клеверного поля, за ним есть кукурузное, а после по еще одной дорожке можно попасть на мельницу. Это очень хорошая мельница; вообще-то там их даже две – водяная и ветряная, а рядом есть дом и хозяйственные постройки. Раньше я никогда не видел мельниц, а вы совершенно точно не видели.

Если бы мы жили в сказке, жена мельника отвела бы нас в чистенькую кухню с полом, выскобленным песком, где старая дубовая скамья от времени почернела и стерлась. Мельничиха смахнула бы пыль со стульев (там стояли бы старые коричневые виндзорские стулья), а потом дала бы каждому из нас по стакану сладкого ароматного вина с первоцветом и по толстому ломтю пышного домашнего пирога. А на столе в старинной фарфоровой вазе красовались бы свежие розы. Но мы жили не в сказке, поэтому мельничиха пригласила нас всех в гостиную и угостила лимонадом «Эйфелева башня» и печеньем «Мари». Стулья в ее гостиной были из «гнутого дерева», на столе не стояло никаких цветов, кроме восковых под стеклянным колпаком, но все равно она была очень добра, и мы были очень ей благодарны. Но вскоре мы поспешили к мельнику, и в гостиной остались только Дора с Дейзи: хозяйка рассказывала им о своих жильцах и о своих лондонских родственниках.

Мельник – настоящий человек! Он показал нам обе мельницы, позволил забраться на самый верх ветряной и показал, как она вращается, чтобы лопасти могли ловить ветер, а еще мы видели большие кучи красных и желтых зерен (красные – это английская пшеница), и эти кучи сползали понемногу в квадратное отверстие и текли к жерновам. Зерно издает шелестящий мягкий звук, очень похожий на шум моря, его слышно сквозь все другие шумы.

Потом мельник позволил нам пройтись по всей водяной мельнице. Внутри нее просто сказочные хоромы. Все густо запорошено белой мукой – ее много, как сахару на блинчиках, когда тебе разрешают сыпать его сколько угодно. Мельник открыл дверь и показал нам огромное водяное колесо: с него капала вода, оно вращалось медленно и уверенно, «как огромный круглый гигант», по выражению Ноэля. Потом мельник спросил, рыбачим ли мы.

– Да, – тут же ответили мы.

– Тогда почему бы вам не порыбачить в заводи возле мельницы? – спросил он.

Мы вежливо согласились, а когда он ушел, чтобы что-то сказать своему помощнику, признались друг другу, что мельник просто потрясающий человек.

Он все делал основательно. Вывел нас из мельницы, вырезал нам ясеневые удочки, дал лески и крючки, а еще несколько разных видов наживки, включая горсть красивых червей, которых Освальд положил в карман.

Когда дело дошло до насаживания наживки на крючок, Элис сказала, что уходит домой с Дорой и Дейзи. Девочки – странные, загадочные и глупые существа. Элис всегда наслаждается охотой на крыс, пока крыса не поймана, но ненавидит рыбалку от начала и до конца. Нам, мальчикам, рыбалка должна нравиться. Сейчас мы уже не так к ней равнодушны, как в тот день, когда открыли шлюз и сорвали соревнование удильщиков.

Мы отлично порыбачили. Не могу понять, почему мельник был к нам так добр. Может быть, в его мужественной груди зародились товарищеские чувства к своим собратьям-удильщикам, ибо он и сам был благородным рыболовом.

Мы великолепно провели время и поймали восемь плотвиц, шесть карасей, трех угрей, семь окуней и молодую щуку, но щуренок оказался таким маленьким, что мельник попросил его отпустить, что мы, конечно, и сделали.

– Он будет жить, пока однажды не клюнет снова, – сказал мельник.

Его жена дала нам хлеба, сыра и еще лимонада «Эйфелева башня», и наконец мы отправились домой, слегка промокшие, но очень гордые, неся рыбу на продетой сквозь жабры веревочке.

Это был потрясающий день – один из тех дней, которые сами собой случаются в деревне. Деревенские жители гораздо дружелюбнее городских. Думаю, потому, что в деревне живет меньше людей, им не надо тратить свою доброту на огромные толпы, поэтому их добрые чувства толще… Ну, как слой масла, если его намазать на один ломоть хлеба, а не на дюжину. Дружелюбие в деревне – не жалкий ошметок, как в Лондоне.

Даже Дикки и Эйч-Оу забыли об утренней размолвке и о своих оскорбленных чувствах. Эйч-Оу досталась лучшая удочка, и он поменялся ею с Дикки, а Дикки насадил Эйч-Оу наживку на крючок. В общем, они вели себя, как любящие бескорыстные братья в брошюрках для воскресных школ.

Шагая через кукурузное и клеверное поля, мы разговаривали о рыбалке, а когда вышли на дорожку, где раньше стояла коляска с ребенком, увидели, что бродяги исчезли, коляска исчезла и, конечно, ребенок тоже исчез.

– Интересно, в самом ли деле те цыгане украли ребенка, – сонно сказал Ноэль.

Он поймал мало рыбы, зато сочинил стихи. Такие:

– Если они действительно украли ребенка, – продолжал Ноэль, – их выдаст роскошная коляска. Можно замаскировать ребенка, одев в тряпье и вымазав ему лицо ореховым соком, но коляску не замаскируешь.

– Можно было бы замаскировать ее под тачку, – сказал Дикки.

– Или забросать ее листьями, как делают со своими гнездами дрозды, – вставил Эйч-Оу.

Мы велели ему заткнуться и не болтать чепухи, но потом нам пришлось признать, что даже младший брат иногда может сказать что-то дельное.

Мы шли домой кратчайшим путем – он начинается с большой бреши в живой изгороди, а дальше трава вытоптана ногами людей, которые опаздывают в церковь и слишком спешат, чтобы идти по дороге. Наш дом стоит рядом с церковью, как я уже, кажется, писал.

Короткая тропинка идет через подлесок на краю рощи (рощу называют Пасторской, потому что она принадлежит священнику). Деревья здесь давно не прореживали, и они растут кто во что горазд. И вот среди орешника, каштана и поросли кизила мы увидели что-то белое. Мы тут же ощутили себя исследователями, обязанными проверить, что же там такое, даже если это всего лишь хвост дохлого кролика, попавшего в ловушку.

Но белое оказалось коляской. Не помню, говорил ли я, что коляска была выкрашена белой эмалью – не той, которой вы рисуете дома и из-за которой из кисточки вылезают волоски, а гладкой, как ручки самых лучших дамских кружевных зонтиков. И тот, кто бросил беспомощную коляску в этом уединенном месте, сделал именно то, о чем говорил Эйч-Оу – забросал ее зелеными листьями, только некоторые из этих листьев упали на землю.

Все, кроме Освальда, очень взволновались, решив, что у них есть шанс стать настоящими детективами. Сейчас или никогда! Только Освальд сохранял видимость спокойствия. Именно он сказал, что лучше не мчаться сразу в полицейский участок.

– Давайте попробуем выяснить что-нибудь сами, прежде чем сообщать в полицию. У полицейских ведь как заведено: как только они узнаю́т о найденном трупе, у них тут же появляется ключ к разгадке. Кроме того, если мы сейчас пойдем домой, Элис сможет принять участие в событиях. И мы еще не обедали.

Доводы Освальда были столь сильны и убедительны – а вы, наверное, заметили, что его доводы часто бывают такими, – что остальные согласились. Еще Освальд объяснил своим недалеким братьям, почему лучше не брать с собой брошенную коляску.

– Мертвое тело (или любую другую находку) всегда оставляют в том виде, в каком обнаружили, пока на них не посмотрят полицейские, коронер, следователь, доктор и скорбящие родственники. Кроме того, вдруг кто-нибудь увидит нас с этой дрянью и решит, что мы ее украли. Тогда у нас спросят: «А что вы сделали с ребенком?» Представляете, чем это для нас закончится?

Братья Освальда не нашлись с ответом, и снова победили присущие Освальду красноречие и дальновидность.

– Давайте запихнем бесхозную коляску подальше в рощу, – сказал Дикки.

Так мы и сделали, а потом отправились домой. Там нас уже поджидал обед и Элис с Дейзи, но Доры не было.

– У нее… Ну, она не придет на ужин, – сказала Элис, когда мы спросили, где Дора. – Она сама потом расскажет, в чем дело.

Освальд решил, что у сестры болит голова, плохое настроение или фартучек порвался, поэтому ничего больше не сказал, но как только миссис Петтигрю подала обед и вышла из комнаты, начал увлекательный рассказ о покинутой коляске. Он повествовал о находке с величайшим жаром, но Дейзи и Элис слушали вполуха.

– Да, очень странно, – иногда говорила Элис, но обе девчонки как будто думали о другом.

Они переглядывались, еле сдерживали смех, и Освальд понял, что у них какой-то дурацкий секрет.

– Ну и ладно! – сказал он. – Не больно-то надо обо всем вам рассказывать. Я просто подумал, что Элис не захочет пропустить такую историю. А история выйдет что надо! Там будут полицейские и, возможно, судьи.

– Где будут? – спросил Эйч-Оу. – В коляске?

Дейзи поперхнулась, попыталась отпить из чашки, захлебнулась, побагровела, и ее пришлось хлопать по спине. Но это не умиротворило Освальда.

– Продолжай, я уверена, что нам понравится твой рассказ, – сказала Элис, но Освальд очень вежливо ответил:

– О нет, спасибо. Я предпочитаю не втаскивать в такое девчонок.

– Куда не втаскивать – в коляску? – снова встрял Эйч-Оу.

– Это мужская работа, – продолжал Освальд, не обращая на него внимания.

– Ты и вправду думаешь, что если там ребенок, делом должны заниматься только мужчины? – спросила Элис.

– Но ребенка там нет, – сказал Эйч-Оу. – Если ты говоришь о коляске.

– Черт бы побрал тебя и твою коляску! – заявил Освальд с видом хмурого долготерпения.

Элис пнула Освальда под столом и сказала:

– Не злись, Освальд. Вообще-то у нас с Дейзи есть секрет, только это секрет Доры, и она хочет сама тебе рассказать. Если бы секрет был мой или Дейзи, мы бы сразу всё тебе рассказали, правда, Мышка?

– Сию же секунду, – ответила Белая Мышка.

И Освальд согласился принять их извинения.

Потом принесли пудинг, и больше никто не разговаривал, если не считать просьб передать сахар, воду, хлеб и так далее.

Когда мы покончили с пудингом, Элис сказала:

– Ну, пошли.

И мы пошли. Нам не хотелось быть невежливыми, но мы бы предпочли сделаться детективами и изучить коляску сверху донизу. Но мальчики должны интересоваться секретами своих сестер, какими бы глупыми эти секреты ни были, таковы обязанности хорошего брата.

Элис повела нас через поле, где овца однажды упала в ручей. Мы перешли через этот ручей по дощечке. В дальнем конце следующего поля стояло что-то вроде деревянного домика на колесах: там спит пастух, когда у овец рождаются ягнята. Он следит, чтобы ягнят не украли цыгане, прежде чем хозяева их пересчитают.

К этой хижине Элис и привела своих добрых братьев и доброго брата Дейзи.

– Дора там, – сказала она. – Со своим Секретом. Мы боялись держать его в доме, чтобы он не разорался.

В следующее мгновение Секрет перестал быть тайным, потому что мы увидели Дору, сидящую на мешке на полу хижины с Секретом на коленях.

Она держала Высокородного Младенца!

Освальд был так ошеломлен, что где стоял, там и сел, как Бетси Тротвуд в «Дэвиде Копперфилде». Это показывает, какой Диккенс правдивый автор.

– На этот раз не мы, а ты натворила дел, – сказал Освальд. – Ты понимаешь, что стала похитительницей младенцев?

– Я его не похищала, – ответила Дора. – Я его усыновила.

– Значит, это вы бросили коляску в роще? – спросил Дикки.

– Да, – призналась Элис. – Мы не смогли бы перелезть через изгородь, если бы Дора не вынула ребенка, и мы боялись, что он обожжет ножки крапивой. Его зовут лорд Эдвард.

– Но, Дора, ты ведь не думаешь и вправду его?..

– На моем месте вы бы сделали то же самое, – твердо заявила Дора. – Цыгане ушли. Их явно что-то спугнуло, и они бежали от правосудия. А малыш проснулся и протянул ко мне ручки. Нет, он ни капельки не плакал, и я всё знаю о детях, потому что часто нянчила ребенка дочери миссис Симпкинс, когда та приносила его по воскресеньям. Дети едят хлеб и молоко. Возьми его, Элис, а я пойду принесу хлеба и молока.

Элис взяла благородного младенца. Ребенок был ужасно шустрый, извивался у нее на руках и рвался поползать по полу. Она успокаивала его, приговаривая такие слова, о которых мальчику было бы стыдно даже подумать, вроде: «ути-пути» и «бай-байки». Когда Элис с ним разговаривала, ребенок смеялся, хихикал и отвечал «даддадда», «бабаба» и «гульгульгуль». Но если Элис умолкала хоть на мгновение, существо морщило рожицу, как будто собиралось заплакать, только она не давала ему на это времени.

Это был странный зверек.

Потом вернулась Дора с хлебом и молоком, и девочки накормили благородного младенца. Он был жадным и слюнявым, но все три девочки не могли от него оторваться и смотрели на него так, как будто он был прехорошеньким.

Мы, мальчишки, молча таращились на них. Теперь нам было не до веселья, потому что Освальд понял: Секрет Доры погубил все детективное дело с коляской.

Когда юный аристократ наелся, он уселся на колени Элис и принялся играть с янтарным сердечком, которое дядя Альберта привез ей из Гастингса после истории с фальшивым шестипенсовиком и благородным поступком Освальда.

– Итак, – сказала Дора, – у нас совет, и я хочу вести себя по-деловому. Очаровательный Утеночек был украден; его злые похитители бросили Сокровище. А мы его забрали. Возможно, его родовые чертоги находятся за много миль отсюда. Я голосую за то, чтобы мы оставили себе маленького Милого Утенка, пока о его похищении не объявят в газетах.

– Если дядя Альберта вам позволит, – мрачно ответил Дикки.

– О, не говори «вам», – возразила Дора. – Я хочу, чтобы это был наш общий ребенок. У него будет пять отцов и три матери, и дед, и прекрасный дядя Альберта, и двоюродный прадедушка. Я уверена, что дядя Альберта позволит нам его оставить… Во всяком случае, до тех пор, пока не кто-нибудь не откликнется на объявление.

– А если на него никогда не откликнутся? – спросил Ноэль.

– Тем лучше, – сказала Дора. – Да, Маленький Утеночек?

Она снова принялась целовать ребенка. Освальд, как всегда рассудительный, спросил:

– Ты обедать-то будешь?

– Ну его, этот обед! – ответила Дора. Так по-девчоночьи. – Ну, вы согласны быть его отцами и матерями?

– Что ни сделаешь ради спокойной жизни, – проворчал Дикки, а Освальд сказал:

– Да, если тебе так хочется. Но вот увидишь, нам не позволят его держать.

– Ты говоришь так, будто он кролик или белая крыса, – возмутилась Дора. – А он не кролик и не крыса, он маленький человек.

– Ладно, пусть не кролик, а человек. Пошли, Дора, поешь что-нибудь, – сказал добросердечный Освальд, и Дора отправилась домой вместе с ним и другими мальчиками.

С Элис остался только Ноэль. Похоже, малыш ему действительно приглянулся. Когда я обернулся, Ноэль стоял на голове, чтобы позабавить ребенка, но, похоже, не нравился младенцу ни вверх ногами, ни вниз.

Наскоро пообедав, Дора вернулась в пастушеский дом на колесах. Миссис Петтигрю очень сердилась на Дору за то, что та пропустила обед, но все равно оставила ей немного горячей баранины. Экономка хорошая женщина. Еще от обеда остался тушеный чернослив. Мы тоже перекусили, чтобы Доре не было скучно есть в одиночестве. Потом мы, мальчишки, пошли ловить рыбу во рву, но ничего не поймали.

Перед самым чаем мы все вернулись в хижину, и не успели дойти даже до середины последнего поля, как услышали завывание Секрета.

– Бедняга, – сказал Освальд с мужественной нежностью. – Должно быть, они втыкают в него булавки.

Мы нашли девочек и Ноэля бледными и запыхавшимися. Дейзи расхаживала взад и вперед с Секретом на руках, напоминая Алису в Стране Чудес, когда та пыталась успокоить ребенка, который после превратился в поросенка. Освальд так и сказал и добавил, что младенец вопит в точности как поросенок.

– Да что с ним такое? – спросил он.

– Не знаю, – ответила Элис. – Дейзи устала, а мы с Дорой совершенно выдохлись. Он плачет уже много часов. Возьми его ненадолго.

– Только не я, – твердо ответил Освальд, пятясь от Секрета.

Дора возилась с поясом в самом дальнем углу хижины.

– По-моему, он замерз, – сказала она. – Я хотела снять нижнюю юбку из байки, но ужасные тесемки завязались тугим узлом. Освальд, я возьму твой ножик.

С этими словами она сунула руку в карман куртки Освальда. В следующее мгновение она уже терла руку о платье и вопила почти так же громко, как ребенок, а потом начала смеяться и плакать одновременно. Это называется истерика.

В душе Освальда жалость мешалась с досадой. Он совсем забыл, что его карман набит червями, подаренными добросердечным мельником. Вообще-то Доре следовало бы знать, что мужчина всегда носит нож в кармане брюк, а не в кармане куртки.

Дора упала на груду мешков в углу, и Элис с Дейзи бросились к ней. Титулованный младенец на мгновение перестал вопить, чтобы прислушаться к крикам Доры, но почти сразу завёлся снова.

– Принесите же воды! – воскликнула Элис. – Дейзи, сбегай за водой!

Белая Мышка, всегда послушная и услужливая, сунула ребенка в руки ближайшему человеку, которому пришлось подхватить парня, чтобы тот не разбился. Ближайшим к Дейзи человеком оказался Освальд. Он попытался передать ребенка другим, но никто не захотел его брать. Ноэль бы взял, но он был занят тем, что целовал Дору, умоляя ее успокоиться.

Итак, наш герой (его вполне можно так назвать) оказался смиренной нянькой маленького, но разъяренного ребенка.

Освальд боялся положить малыша на землю. Вдруг тот в ярости разобьет себе голову о твердую землю? Освальду вовсе не хотелось стать причиной, пусть даже неумышленной, такого кошмара. Поэтому он вышел и принялся с серьезным видом расхаживать возле хижины, беспрестанно хлопая ребенка по спине, в то время как остальные возились с Дорой, которая вскоре перестала кричать.

Внезапно Освальда поразило, что Высокородный тоже перестал кричать. Он уставился на ребенка, не в силах поверить такому счастью, а потом, затаив дыхание, поспешил обратно к овчарне.

Остальные повернулись к нему, упрекая его за червей в кармане, но он ответил шепотом, без всякого гнева:

– Заткнитесь. Разве не видите, что он уснул?

Измученные, как после очень долгого спортивного состязания, юные Бэстейблы и их друзья потащились через поля домой. Освальд был вынужден и дальше держать титулованного младенца, опасаясь, что тот проснется, если его передадут из рук в руки, и снова начнет кричать. Фланелевая нижняя юбка Доры была каким-то образом снята – не стремлюсь выяснить, как именно ее сняли – и Секрет укутали в нее. Остальные как можно теснее окружили Освальда, чтобы укрыть Секрет на тот случай, если мы встретим миссис Петтигрю. Но берег оказался чист. Освальд унес Секрет к себе в спальню. Миссис Петтигрю редко туда ходит, для этого надо одолеть слишком много лестниц.

Затаив дыхание, Освальд осторожно положил ребенка на кровать. Высокородный вздохнул, но не проснулся. Потом мы по очереди сидели с ним, следя, чтобы он не вскочил и не бросился с кровати: он вполне мог такое проделать в новом приступе ярости.

Дядя Альберта должен был вернуться с минуты на минуту. Наконец хлопнула калитка, но дядя Альберта не вошел в дом. Мы выглянули в окно и увидели, что он разговаривает с каким-то человеком на пегой лошади мельника. У человека был расстроенный вид.

Нас охватил трепет сомнения. Мы не могли припомнить, чтобы в гостях у мельника сделали что-нибудь дурное, но кто знает? Как странно, что мельник послал к нам человека на своей лошади. Мы понаблюдали еще немного, и наши страхи развеялись, а любопытство разгорелось, потому что мы поняли, что расстроенный – не деревенский житель, а джентльмен.

Вскоре он ускакал, а дядя Альберта вошел в дом. В дверях его встретила целая делегация – все мальчики и Дора, потому что это ведь она придумала усыновить ребенка.

– Мы тут кое-что нашли, – сказала Дора, – и хотим знать, можно ли оставить это себе.

Остальные промолчали. Мы не очень-то стремились оставить ребенка себе после того, как услышали, до чего громко и долго он может выть. Даже Ноэль сказал, что понятия не имел, как ужасно может кричать младенец. Дора сказала: он плачет только потому, что хочет спать, но ведь ему наверняка и дальше захочется спать раз в день, если не чаще.

– Что там у вас такое? – спросил дядя Альберта. – Давайте посмотрим на ваше сокровище. Какой-то дикий зверек?

– Пойдемте посмотрим, – сказала Дора, и мы повели дядю Альберта в нашу комнату.

Элис с глупой гордостью развернула байковую нижнюю юбку и показала спящего юного наследника, толстого и розового.

– Ребенок! – воскликнул дядя Альберта. – Ребенок! Разрази меня гром!

Он говорит «разрази меня гром», когда приходит в отчаяние, но не злится.

– Где вы его?.. Впрочем, неважно. Об этом поговорим после!

Он выскочил из комнаты, и спустя минуту-другую мы увидели, как он сел на велосипед и умчался.

Вскоре он вернулся вместе с расстроенным всадником.

Это оказался ребенок всадника, и вовсе не титулованный. Всадник и его жена жили на мельнице, а ребенка нянчила деревенская девушка. Она сказала, что оставила ребенка всего на пять минут, а сама пошла поговорить со своим дружком, который работал садовником в Красном доме. Но мы-то знали, что она ушла на час, не меньше, а то и на целых два.

Я никогда еще не видел, чтобы человек так радовался, как тот расстроенный всадник.

Когда нас начали расспрашивать, мы объяснили, что приняли ребенка за жертву цыган, а расстроенный всадник стоял, обнимая ребенка, и благодарил нас.

Когда он ушел, нам прочитали короткую лекцию о том, что не стоит лезть не в свое дело, но Дора все еще считает свой поступок правильным. Что касается Освальда и большинства остальных, они сошлись на том, что лучше всю жизнь заниматься только своими делами, чем хотя бы час возиться с ребенком.

Если вы никогда не имели дела с младенцем, которому мучительно хочется спать, вы представить себе не можете, как звучат его крики. А если сами пережили нечто подобное, вы поймете, что мы легко смирились с потерей ребенка, которого можно было бы усыновить.

Освальд настоял на том, чтобы случившееся было занесено в «Книгу Золотых Дел». Конечно, подвиг Освальда нельзя было описать, не рассказав о великодушном усыновлении Дорой несчастного брошенного младенца, но Освальд не может забыть, что именно он убаюкал ребенка.

Представляю, как мучаются с ним мистер и миссис Расстроенный Всадник, особенно теперь, когда они уволили няньку.

Если Освальд женится (наверное, когда-нибудь это произойдет), он наймет по десять нянек на каждого ребенка. Восьми не хватит. Мы точно это знаем, потому что пытались ввосьмером ухаживать за брошенным младенцем, который в конце концов оказался вовсе не высокородным.