Вы наверняка читали о прелестях Лондона и о том, как живущие в деревне люди тоскуют по веселой круговерти городской жизни, потому что в деревне очень скучно. Вот уж неправда! В Лондоне (или, во всяком случае, в Люишеме) ничего никогда не произойдет, если вы сами это не организуете. А если что-то и случается само собой, то не с вами, а с незнакомыми людьми. Но в деревне интереснейшие события происходят сплошь да рядом не только с другими, но и с вами – и очень часто разворачиваются сами собой.

В деревне зарабатывать на жизнь гораздо веселее, чем в городе, ведь сеять, жать, ухаживать за животными намного интересней, чем торговать рыбой, выпечкой или маслом. Водопроводчики и газовщики не в счет, их работа что в городе, что в деревне одинаковая, очень увлекательная и похожа на работу инженера.

Я помню, какой славный человек пришел однажды перекрыть газ в нашем старом доме в Люишеме, когда отцовские дела шли из рук вон плохо. Газовщик оказался настоящим джентльменом и подарил Освальду и Дикки больше двух ярдов отличных свинцовых труб, медный кран, в котором не хватало только шайбы, и целую горсть винтиков, чтобы мы делали с ними все, что заблагорассудится. И вот как-то вечером, когда наша служанка Элиза ушла, мы завинтили заднюю дверь. Был ужасный скандал. Мы не хотели ее огорчать, просто подумали: как забавно будет, спустившись утром за молоком, обнаружить, что дверь не открывается. Но хватит о доме в Люишеме. Мне просто нравится вспоминать, как мы там жили, хотя тамошние события не имеют никакого отношения к нашему решению стать исследователями или бобрами.

Дора и Дейзи относятся к тем девчонкам, которые вырастут очень хорошими и, возможно, выйдут замуж за миссионеров. Я рад, что Освальда, судя по всему, не ждет скучное будущее.

Мы снарядили две экспедиции: одну на поиски истоков Нила, вторую – к Северному полюсу, и Дейзи с Дорой не участвовали ни в одной из вылазок из-за привычки держаться вместе и заниматься унылыми и похвальными делами – например, шить и помогать бедным, относя им всякие деликатесы. Хотя нога Доры уже зажила, отправляйся хоть на Северный полюс, хоть на экватор, эти двое сказали, что им не жаль пропустить экспедицию, потому что они не любят пачкаться – еще одна их странная причуда.

После первой экспедиции они сказали, что провели время лучше, чем мы. (Всего лишь заходили в гости священник с женой и к чаю были горячие пирожки). После второй экспедиции они заявили, что им повезло, что их там не было.

Возможно, они и правы. Но позвольте приступить к повествованию. Надеюсь, вам оно понравится. Теперь я постараюсь писать по-другому, чтобы получилось, как в книгах, которыми награждают в школе для девочек (я имею в виду «школу для юных леди», а не обычную, в обычных таких глупостей не бывает). Вот, оцените мой новый стиль:

– Увы мне! – вздохнула стройная девушка лет двенадцати, снимая изящную шляпку и легко проводя тонкими пальцами по своим светлым локонам. – Как печально созерцать, не правда ли, как здоровые молодые люди и юные леди проводят драгоценные летние часы в праздности и неге!

Она укоризненно, но с искренней нежностью посмотрела на группку юношей и девиц, сидящих под тенистым буком и поедающих черную смородину.

– Дорогие братья и сестры, – покраснев, продолжала девушка, – не могли бы мы сейчас, в одиннадцатом часу, прекратить растрачивать жизнь впустую и найти какое-нибудь занятие, приятное и в то же время служащее самосовершенствованию?

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, дорогая сестра, – ответил самый умный из ее братьев, на чьем челе было написано…

Нет, не получается. Я не могу писать, как в тех книгах. Интересно, как это удается их авторам?

На самом деле мы лопали в саду черную смородину, насыпав ее на капустный лист, и Элис сказала:

– Слушайте, давайте что-нибудь придумаем. Просто глупо терять впустую такой день. Уже почти одиннадцать часов. Пошли!

Освальд спросил:

– Куда?

Так все и началось.

Ров вокруг нашего дома наполняется благодаря ручейкам, и один из них течет по открытой трубе, которая выходит из речушки с дальней стороны сада.

Именно эту речушку имела в виду Элис, когда спросила:

– Почему бы не отправиться на поиски истоков Нила?

Конечно, Освальд прекрасно знает, что исток настоящего египетского Нила больше не скрыт таинственной завесой, которая так долго его скрывала[19], но он не собирался об этом говорить. Великий дар – знать, когда лучше придержать язык.

– А может, организуем арктическую экспедицию? – предложил Дикки. – Тогда можно будет взять ледорубы и питаться ворванью. Кроме того, это звучит круче.

– Голосуем! Голосуем! – крикнул Освальд.

Так мы и сделали.

Освальд, Элис, Ноэль и Денни проголосовали за реку ибисов и крокодилов. Дикки, Эйч-Оу, Дора и Дейзи – за царство вечной зимы, богатое ворванью.

– Ладно, решим по ходу дела, – сказала Элис. – А пока давайте начнем!

Сперва нужно было утрясти вопрос с экипировкой. Каждый хотел взять что-то свое, и каждый считал, что от предложений других не будет толку. Иногда так случается даже во время подготовки взрослых экспедиций. Тогда Освальд, которому по плечу справиться с самыми тяжелыми затруднениями, сказал:

– Пусть каждый возьмет что хочет. Тайным складом будет сарай в углу конюшенного двора, где мы раздобыли дверь для плота. А потом уж начальник экспедиции скажет, что брать, а что оставить.

Так мы и сделали. Может, вы думаете, что на подготовку к экспедиции много времени не надо? Это неверно, особенно если вы еще не уверены, куда устремится ваша исследовательская группа – в Центральную Африку или в мир айсбергов и белых медведей.

Дикки решил взять топор, отбойный молоток, одеяло и макинтош.

Эйч-Оу приволок кучу хвороста на случай, если нам придется разжигать костры, и пару старых коньков, которые заметил в кладовке, – вдруг экспедиция все-таки забредет во льды.

Ноэль стащил дюжину коробков спичек, лопату и совок, а еще раздобыл невесть где банку маринованного лука.

У Денни была трость (мы никак не можем отучить его ходить с тростью), книжка, чтобы почитать, если он устанет быть первооткрывателем, сачок для бабочек, пробка в коробке, теннисный мяч (вдруг нам захочется поиграть в лапту в перерывах между исследованиями), два полотенца и зонтик на случай, если мы разобьем лагерь или если ручей разольется так широко, что удастся искупаться или упасть в него.

Элис взяла шерстяной шарф для Ноэля (мы могли вернуться довольно поздно), ножницы, иголку и вату, а еще две новые свечи для исследования пещер. И она предусмотрительно захватила скатерть с маленького столика в столовой, чтобы можно было сложить все наши вещи в один узелок и нести его по очереди.

Освальд всецело сосредоточился на жратве. Остальные тоже не пренебрегли съестными припасами.

Все экспедиционные запасы разложили на скатерти, а потом связали ее углы вместе. Сверток получился таким тяжелым, что даже мускулистые руки Освальда не смогли его поднять, поэтому мы решили взять только самое вкусное, а остальное спрятали на чердаке с соломой. В жизни много взлетов и падений, и еда, как и остальные припасы, могут пригодиться в любое время. Маринованный лук тоже пришлось припрятать, но он недолго оставался брошенным на произвол судьбы.

Тут пришли Дора и Дейзи, как всегда, в обнимку, как на картинке в рекламке бакалейщика, и сказали, что никуда не пойдут.

День, как я уже говорил, был очень жарким, и между исследователями возникли разногласия по поводу того, какую еду следует взять. Эйч-Оу потерял одну подвязку и не позволил Элис любезно заменить ее своим носовым платком. Наконец довольно хмурая экспедиция выступила под ярким солнцем на поиски истоков реки, по которой плыла Клеопатра в пьесе Шекспира (или на поиски ледяных равнин, описанных в большой книге мистера Нансена[20]). Но благоухающее спокойствие мирной природы вскоре подняло многим настроение. Что касается Освальда, он вообще не сердился, он просто не любит идти на поводу у других. К тому времени, как мы, шагая вдоль ручья, увидели водяную крысу и швырнули в нее камнем, гармония была восстановлена. В крысу мы не попали.

Как вы понимаете, мы не из тех людей, что могут долго пробыть у ручья, не измерив его глубины. Вообще-то именно в этот ручей овца отважно прыгнула тогда, когда мы хотели устроить цирковое представление, и раньше мы часто шлепали по его мелководью, но теперь мы думали только об исследованиях. По крайней мере, нам полагалось думать только о них, но Дикки, завидев деревянный овечий мост, закричал:

– Разбиваем лагерь! – И все мы радостно уселись на траву.

Совсем не так должны вести себя настоящие первооткрыватели. Они не знают покоя ни днем, ни ночью, пока не доберутся до цели своего путешествия (к Северному полюсу или в центральную точку того, что на картах обозначено как «пустыня Сахара»).

Участники экспедиции раздобыли много вкусных припасов: пирог, крутые яйца, сосиски, смородину, лимонные сырники, изюм и холодные пирожки с яблоками. Все это, конечно, здорово, но Освальд не мог отделаться от ощущения, что исток Нила (или Северный полюс) находятся где-то очень далеко и, возможно, не будут представлять из себя ничего особенного, когда мы туда доберемся. Поэтому он даже обрадовался, когда Денни, доев свою порцию и растянувшись на боку, ковырнул берег реки и сказал:

– Думаю, это глина. Вы когда-нибудь лепили тарелки и чашки из глины, чтобы потом высушить их на солнце? Я читал в книжке «Грязная игра», как это делается. Там еще запекали в глине черепах, устриц и все такое прочее.

Он взял кусочек глины и начал мять его, как замазку. И тотчас тяжелый мрак, нависший над исследователями, рассеялся. Все мы забрались в тень, под мост, и принялись возиться с глиной.

– Как здорово! – сказала Элис. – А потом можно будет раздать тарелки беднякам, которым не хватает обычной посуды. Вот оно – самое настоящее золотое дело.

Лепить большие тарелки куда сложнее, чем об этом читать. Как только слепишь тарелку, неважно, какого размера, глина рвется, если сделать ее чуть потоньше, а загнутые края трескаются. Но, сняв ботинки и чулки, мы не обращали внимания на мелкие неприятности. Невозможно сердиться, когда держишь ноги в холодной воде, и есть что-то успокаивающее в гладком беспорядке глины, что усмиряет самое дикое сердце… Как бы ты ни перемазался.

В конце концов мы все-таки отказались от затеи слепить большие тарелки и попробовали лепить всякие мелочи. Мы сделали несколько блюдец, похожих на те, что ставят под цветочные горшки, а Элис слепила миску, сложив вместе кулаки и заставив Ноэля обмазать их глиной. Потом они разгладили изнутри и снаружи влажными пальцами то, что получилось, и оказалось, что это миска… По крайней мере, они так заявили.

Налепив много всякой всячины, мы выставили поделки сушиться на солнце. Нам хотелось сделать всё на совесть, поэтому мы развели костер и, когда он догорел, поставили глину на мягкую, белую, горячую золу среди маленьких красных искорок, забросали пеплом и положили сверху еще дров. Это был прекрасный костер.

Потом нам показалось, что уже близится время пить чай, и мы решили вернуться на следующий день, чтобы забрать обожженные горшки и тарелки.

Мы шли домой через поля, когда Дикки оглянулся и сказал:

– А костер-то здорово разгорелся.

Остальные тоже обернулись. Так и есть! Огромные языки пламени вздымались ввысь на фоне вечернего неба. А ведь мы оставили костер еле тлеющей кучкой.

– Должно быть, глина загорелась, – сказал Эйч-Оу. – Может, это такой горючий вид глины. Честно слово, я о таком слышал. А еще бывает съедобная глина.

– Ой, да заткнись ты! – с тревогой и негодованием откликнулся Дикки.

Не сговариваясь, мы повернули назад. Мы чувствовали, что происходит что-то ужасное, причем по нашей вине.

– А вдруг мимо костра проходила красивая молодая леди в муслиновом платье, и на нее полетела искра, и теперь она катается в агонии, объятая пламенем? – спросила Элис.

Лес заслонил от нас огонь, и все же мы надеялись, что Элис ошиблась.

Но когда показалось то место, где мы недавно занимались лепкой, стало ясно, что все еще хуже, чем в самых диких фантазиях Элис: деревянный забор у моста загорелся и пылал, как в преисподней.

Освальд пустился бегом, остальные за ним.

– Сейчас не время думать о своей одежде, – сказал он себе на бегу. – Смелее, Освальд!

Он вел себя очень смело.

Добежав до места пожара, Освальд понял, что если набирать воду в кепки и соломенные шляпы и быстро и рьяно передавать их из рук в руки, огонь ни за что не удастся погасить. Богатая событиями жизнь помогла ему не растеряться перед лицом стихийного бедствия.

– Дикки, намочи в ручье наши куртки и сбивай ими огонь, – велел он. – Элис, отойди подальше, не то твое дурацкое девчоночье платье точно загорится!

Дикки и Освальд сорвали с себя куртки, Денни тоже, но мы не позволили ему и Эйч-Оу намочить свою одежду. Отважный Освальд осторожно подошел к концу горящих перил моста и накинул на них мокрую куртку, как льняную припарку на горло больного бронхитом. Горящее дерево зашипело и задымилось, Освальд упал навзничь, едва не задохнувшись от дыма. Но он тотчас схватил вторую мокрую куртку и положил ее на другое место. Как он и думал, это помогло, и все-таки пришлось немало потрудиться. Наконец разъедающий глаза дым заставил молодого героя позволить Дикки и Денни его сменить, как они предлагали с самого начала.

Все закончилось благополучно; ненасытная стихия была побеждена. Мы зашвыряли ужасный костер глиной, чтобы он не наделал новых бед, и Элис сказала:

– Теперь мы должны пойти и во всем признаться.

– Конечно, – коротко ответил Освальд.

Он и сам хотел так поступить.

Мы отправились к фермеру из Дома у Рва, отправились немедленно, ведь когда собираешься сообщить такие новости, от задержек становится только хуже.

Мы рассказали о случившемся, и фермер вскричал: «Ах вы, маленькие!..» Умолчу о том, что он сказал дальше. Уверен: он пожалел о своих словах в следующее воскресенье, когда пошел в церковь, если не раньше.

Не обращая внимания на ругань, мы твердили, как сожалеем, но он не принял по-мужски наши извинения, а только талдычил свое, как женщина. Потом фермер пошел посмотреть на свой мостик, а мы отправились пить чай. Наши куртки уже никогда не стали прежними.

По-настоящему великих исследователей не обескуражили бы грубые слова фермера, тем более его недостойные ругательства. Дядя Альберта был в отъезде, поэтому мы избежали двойной выволочки, а на следующий день снова отправились искать истоки реки порогов (или землю ледяных гор и айсбергов).

Мы захватили большой пирог, испеченный Дейзи и Дорой, и шесть бутылок имбирного эля. Думаю, настоящие исследователи носят имбирный эль не в бутылках, а в чем-нибудь полегче. Может, в бочке? К тому же бочка эля обойдется дешевле бутылок, и можно заставить девчонок нести ее на спине, как на картинках делают дочери полков.

Когда мы миновали место всепожирающего пожара, одна мысль о нем вызвала у нас такую жажду, что мы решили тут же выпить имбирный эль и припрятать бутылки в укромном месте. Разделавшись с элем, мы двинулись дальше, твердо решив в тот же день добраться до места назначения, тропического или полярного.

Денни и Эйч-Оу хотели задержаться и попытаться устроить модную купальню там, где ручей разливался маленьким морем, но Ноэль сказал:

– Не надо.

– Ты поэт и должен уважать моду, – заявил Денни. – Мистер Коллинз написал «Оду моде»[21], а он был великим поэтом.

– Поэт Мильтон написал длинную поэму о сатане, – ответил Ноэль, – но из-за этого я не обязан любить сатану.

– Люди не обязательно должны любить все, о чем кто-то пишет, не говоря уже о том, что они читают, – поддержала Элис. – Вспомните «О смерть, расправься с королём!»[22] и все стихи о войне, тиранах и убитых святых… И твой стих о таракане, Ноэль.

К тому времени мы уже оставили пруд позади, и опасность остановки миновала, но остальные продолжали говорить о поэзии целых полтора поля (пока мы шли по берегу ручья мимо целого поля и еще половины). Ручей здесь был широким и мелким, мы видели прорву маленьких рыбок, камешки и гравий на дне и что-то вроде пауков, катающихся на коньках по поверхности. Денни сказал, что вода должна быть ледяной, чтобы они могли по ней ходить, значит, Северный полюс где-то близко. Но Освальд, увидев зимородка на краю леса, назвал его ибисом, а ибис доказывал, что мы приближаемся к истоку Нила.

Освальд был уже по горло сыт поэзией и предложил:

– Давайте станем бобрами и построим плотину.

Членам экспедиции было так жарко, что они с радостью согласились. Мы как можно выше подобрали одежду, и наши розовые ноги стали казаться зелеными, когда мы залезли в воду.

Сооружать плотину очень весело, хотя и нелегко, так говорится в любой книге о бобрах.

Дикки сказал, что раз мы бобры, здесь должна быть Канада, а значит, мы и вправду на пути к полярным широтам. Но Освальд показал на его потный лоб, и Дикки признал, что для полярных широт жарковато. Дикки нес ледоруб (его иногда называют топором), и Освальд, всегда готовый и способный командовать, приказал ему и Денни среза́ть с берега дерн, пока мы будем громоздить камни поперек ручья. Берега и дно были глинистыми, иначе даже хорошо обученный бобер ни за что не смог бы соорудить в этом месте плотину.

Сделав гряду из камней, мы положили на них дерн, почти перекрыв ручей, оставив всего около двух футов свободными, чтобы текла вода. Потом навалили на дерн еще камней, а сверху – комья глины, которые утоптали изо всех сил. Трудолюбивые бобры трудились несколько часов, сделав только один перерыв, чтобы съесть пирог. Наконец плотина достигла уровня берегов. Бобры собрали большую кучу глины, подняли ее вчетвером и бросили в отверстие, по которому текла вода. Полетели брызги, но, как сказал Освальд, истинный бобер не обращает внимания на небольшую влагу.

Работа была завершена. Мы, наверное, использовали тонны глины; в насыпи над плотиной, откуда мы ее вынули, осталась большая, длинная дыра.

Выполнив свою бобриную задачу, мы пошли дальше. Дикки так вспотел, что ему пришлось снять куртку и заткнуться насчет айсбергов.

Я не могу рассказать обо всех поворотах ручья; он бежал через поля, леса и луга, берега его становились круче и выше, деревья над головой таинственно изгибали мрачные ветви, и мы чувствовали себя принцами из сказки, которые отправились на поиски своей судьбы.

Вдруг мы увидели то, ради чего стоило проделать весь этот путь: ручей внезапно исчез под темной каменной аркой, и сколько мы ни стояли в воде, опустив голову ниже колен, так и не смогли увидеть по другую сторону арки ни малейшего проблеска света.

Ручей стал гораздо у́же, чем был в том месте, где мы трудились, будучи бобрами.

Любезный читатель, вы сразу догадаетесь, кто сделал следующее предложение:

– Элис, у тебя есть свечка. Давайте исследуем, что там!

Доблестное предложение встретило прохладный отклик. Остальные сказали, что им все равно, что там, и как насчет чая? Мне часто кажется просто отвратительным, как люди пытаются прикрыть свою трусость необходимостью пить чай.

Освальд не обратил внимания на отговорки. Он просто сказал в своей обычной полной достоинства манере, ничуть не обиженно:

– Как хотите. Я собираюсь исследовать тоннель, но если боитесь, лучше возвращайтесь домой и пусть няни уложат вас в постельки.

После этого все, конечно согласились пойти с ним.

Освальд двинулся первым со свечой в руке. Тот, кто спроектировал темный подземный ход, и представить себе не мог, что кто-нибудь наберется храбрости и поведет стаю бобров в его чернильные закоулки, иначе построил бы тоннель достаточно высоким, чтобы можно было идти, выпрямившись во весь рост. А так мы согнулись почти под прямым углом, в очень неудобной позе.

Но вожак бесстрашно шагал вперед, не обращая внимания на стоны своих верных товарищей и на их жалобы на ноющие спины.

Туннель оказался очень длинным, и даже в голосе Освальда не слышалось сожаления, когда он сказал:

– Я вижу дневной свет.

Товарищи приветствовали эту весть, как могли, и продолжали шлепать за ним. Пол тоннеля был каменный, как и свод, так что идти было легко. Думаю, товарищи повернули бы назад, будь там острые камни или гравий.

Пятно дневного света в конце туннеля становилось все больше, и вскоре бесстрашный вожак обнаружил, что моргает на ярком солнце, а свеча в его руке выглядит просто нелепо. Он вышел из тоннеля, остальные – за ним. Все выпрямились, и с нескольких уст слетело слово «здо́рово». Это действительно было захватывающее приключение.

У выхода из туннеля росли кусты, поэтому мы почти ничего не видели. Размяв спины, мы пошли вверх по течению, и никто не говорил, что ему надоело, хотя не в одной юной голове таилась эта мысль.

Приятно было снова оказаться на солнышке. Я раньше и не знал, как под землей холодно. Ручей становился все у́же и у́же.

– Наверное, внутри туннеля скрывался поворот к Северному полюсу, да мы его пропустили, – сказал Дикки. – Не зря там была такая холодина!

Но тут ручей изогнулся и вывел нас из кустов.

– Посмотри на изобилие диковинной, дикой, тропической растительности, – сказал Освальд. – Такие цветы ни за что не распустились бы в холодном климате.

Он был прав: экспедиция очутилась в болотистом месте, похожем на джунгли, полном странных растений и цветов, каких мы никогда не видели ни до, ни после. Ручей стал совсем тонким. Идти было невыносимо жарко, под ногами хлюпало. Тут росли камыши и невысокие ивы, а еще море всякой-разной травы, среди которой здесь и там блестели лужи. Мы не видели диких зверей, но вы не представляете, сколько там было разных мух и жуков, а еще стрекоз и мошек. Элис нарвала много цветов. Я знаю названия некоторых из них, но не буду их перечислять, ведь эта книга – не учебник. Поэтому назову только тысячелистник, таволгу, кипрей и подмаренник.

Теперь всем хотелось домой. Тут было гораздо жарче, чем в обычных полях. Скинуть бы с себя все, что можно, и поиграть в дикарей, вместо того чтобы чинно шествовать в ботинках! Но приходилось идти обутыми, потому что кругом было полно колючек.

Освальд убедил остальных, что будет слишком скучно возвращаться домой тем же самым путем. Показав на телеграфные провода вдалеке, он сказал:

– Там должна быть дорога, айда к ней!

Он часто говорит так просто и скромно, не ожидая за свои предложения никакой благодарности.

Так мы и шлепали, царапая ноги ежевикой, и вода хлюпала у нас в ботинках, и голубое муслиновое платье Элис было разодрано крест-накрест – такие прорехи особенно трудно зашивать.

Мы больше не следовали течению ручья. Он превратился в такую жалкую струйку, что мы знали: источник найден. Становилось все жарче и жарче, пот утомления выступил у каждого на лбу, капельки скатывалась с носов и подбородков. Мухи жужжали, мошки кусались, и Освальд доблестно постарался приободрить Дикки, когда тот споткнулся о корягу и упал на куст ежевики.

– Вот видишь, мы открыли истоки Нила, – сказал Освальд. – Что стоит в сравнении с этим Северный полюс?

– Да, но подумай, какой там лед! – отозвалась Элис. – Думаю, тебе тоже сейчас хочется на полюс…

Освальд по натуре своей вожак, особенно когда следует настоять на своем, но он знает, что у вожаков есть и другие обязанности помимо руководства. Одна из таких обязанностей – помогать слабым или раненым членам экспедиции, все равно, полярная она или экваториальная.

Поэтому остальные ушли вперед, пока Освальд помогал Денни, спотыкающемуся на кочках. У Денни болели ноги, ведь когда он был бобром, чулки выпали у него из кармана, а идти в ботинках без чулок – не фунт изюму. И вообще ему часто не везет с ногами.

Вскоре мы подошли к пруду, и Денни сказал:

– Давай купнемся.

Освальд любит, когда Денни выдвигает предложения. Инициативность идет на пользу мальчику, и, как правило, Освальд в таких случаях его поддерживает, но сейчас было уже поздно, другие ушли вперед, поэтому он ответил:

– Вот еще! Шагай себе!

Обычно Денни легко убедить, но даже червяк извивается, если ему очень жарко… И если он натер ноги.

– Ты как хочешь, а я купнусь! – заявил Денни.

Освальд посмотрел сквозь пальцы на этот бунт, не напомнил, кто тут главный, а просто сказал:

– Ну так не тяни.

Он добросердечный мальчик и умеет быть снисходительным.

Денни, сняв ботинки, вошел в воду.

– О, просто потрясающе! – сказал он. – Полезай и ты!

– Пруд кажется ужасно грязным, – заметил его терпеливый предводитель.

– Да, тут слегка грязно, – сказал Денни, – но грязь холодная, как вода, и такая мягкая, что выдавливается между пальцами. Босиком совсем другое дело, не то, что в ботинках!

Он начал плескаться и все просил Освальда залезть в пруд. Но некий внутренний голос помешал Освальду это сделать… А может, он не вошел в воду потому, что оба его шнурка оказались крепко-накрепко завязаны узлами. У Освальда были причины благословлять внутренний голос, или шнурки, или что там еще удержало его на берегу.

Денни дошлепал до середины пруда. Он плескался, насквозь промочил одежду и был вне себя от счастья. Но увы! Самое светлое облако может превратиться в грозовую тучу. Денни как раз говорил:

– Какой ты глупый, Освальд. Лучше бы ты… – как вдруг издал пронзительный крик и начал лягаться.

– Что случилось? – вскричал готовый к бою Освальд. Слушая крики Денни, он испугался худшего, хоть и знал, что в этом глухом месте посреди джунглей неоткуда взяться старой консервной банке вроде той, которая была во рву, когда акула укусила Дору.

– Не знаю, оно меня кусает! Кусает за ноги! Ой, что же делать? Ой, как больно! Ой! Ой! Ой! – вопил Денни.

Не переставая кричать, он поплюхал к берегу. Освальд вошел в воду, подхватил его и помог выбраться. Правда, Освальд остался в ботинках, но я знаю – он не испугался бы неизвестных ужасов бездны даже босиком. Я почти уверен, что не испугался бы.

Итак, Освальд помог Денни выкарабкаться на берег и с ужасом и изумлением увидел, что его ноги сплошь облеплены большими черными слизняками. Денни позеленел, даже Освальду стало немного не по себе, потому что он сразу понял, что это за черные ужасные твари. Он читал о них в книге «Увлекательные рассказы»: там была девчонка по имени Феодосия, которая умела блестяще играть на пианино, но другая девочка знала все о пиявках, что гораздо полезнее и достойно занесения в «Книгу Золотых Дел».

Освальд попытался отцепить пиявок, но они впились намертво, и Денни взвыл так, что попытки пришлось прекратить. Из «Увлекательных рассказов» Освальд помнил, как заставить пиявок кусаться (та девочка для этого намазывалась сливками), но не мог припомнить, как сделать так, чтобы они перестали кусаться, а пиявки не хотели подсказывать, с чего начать.

– О, что же мне делать? Что же делать? Ой, как больно! Ой-ой-ой! – хныкал Денни.

– Будь мужчиной! – сказал Освальд. – Возьми себя в руки! Если ты не дашь мне их отцепить, тебе придется идти домой с ними.

При мысли об этом из глаз несчастного юноши тут же потекли слезы. Но Освальд подал ему руку, в другую руку взял его ботинки, и Денни согласился приободриться. Они вдвоем двинулись к остальным: все уже возвращались, встревоженные криками Денни. Он переставал реветь только для того, чтобы сделать вдох, и никто не должен винить его за это – посмотрим, как вы бы себя повели с одиннадцатью пиявками на правой ноге и с шестью на левой. Итого в Денни впилось семнадцать пиявок, как подсчитал Дикки.

Оказалось, Денни повезло, что он завопил, потому что его вопли заинтересовали человека, шагавшего по дороге там, где были телеграфные провода. Человек примчался к нам через болото и, увидев ноги Денни, сказал:

– Провалиться мне, я так и думал!

Он поднял Денни и понес под мышкой, а Денни с прежним жаром продолжал твердить: «Ой!» и «Как больно!».

Наш спаситель, оказавшийся красивым широкоплечим молодым человеком в расцвете сил и батраком по профессии (на нем были вельветовые штаны), отнес несчастного страдальца в хижину, где жил со своей престарелой матерью… И тут Освальд вспомнил, что пиявок можно заставить отцепиться с помощью соли. Мать цветущего юноши посыпала пиявок солью, и они, извиваясь, с тошнотворным звуком шлепнулись на кирпичный пол.

Затем молодой человек в вельветовых штанах и в расцвете сил отнес Денни домой на спине. Денни перевязали ноги, и он стал похож на раненого воина, вернувшегося с поля брани.

Это случилось недалеко от дороги, хоть и на большом расстоянии от начала пути юных исследователей.

Батрак был хорошим человеком. Добрые поступки сами по себе являются наградой, и все равно я рад, что дядя Альберта дал ему две полукроны (тем самым тоже совершив хороший поступок). Но я не уверен, что Элис следовало писать о батраке в «Книгу Золотых Дел», ведь туда полагается заносить только наши дела.

Может, вы думаете, что на том и закончилась экспедиция, снаряжённая на поиски истоков Нила? Или Северного полюса? Если вы так думаете, это показывает, как сильно может ошибиться даже самый благосклонный читатель.

Раненый путешественник лежал на диване, обмотанный бинтами, мы все пили чай с малиной и смородиной, в котором остро нуждались после бурных приключений, как вдруг экономка миссис Петтигрю просунула голову в дверь и позвала дядю Альберта:

– Можно вас на минутку, сэр?

Она говорила таким тоном, какой всегда заставляет детей после ухода взрослых переглянуться и молча застыть, не откусив очередной кусок бутерброда и не донеся до рта чашку с чаем.

Мы встревожились не зря. Дядя Альберта долго не возвращался. Мы, конечно, не воздерживались все это время от бутербродов и решили, что с тем же успехом можно доесть малину и белую смородину. Мы оставили дяде Альберта самые лучшие ягоды, но, вернувшись, он не заметил нашего заботливого бескорыстия. Он вошел с тем выражением лица, которое означает: «Марш в постель!» И даже: «Марш в постель без ужина!».

Когда он заговорил, в его голосе было спокойствие раскаленного добела железа, может, даже спокойствие отчаяния:

– Опять двадцать пять! Что, черт возьми, заставило вас построить плотину?

– Мы были бобрами, – гордо ответил Эйч-Оу.

В отличие от нас, он не понял, что означает тон дяди Альберта.

– Не сомневаюсь. – Дядя Альберта запустил пальцы в волосы. – Не сомневаюсь! Не сомневаюсь! Ну что ж, мои бобры, марш в постель и стройте плотины из подушек! Ваша плотина запрудила ручей; выкапывая для нее глину, вы оставили канал, по которому хлынула вода и погубила свежесобранного ячменя фунтов на семь. К счастью, фермер вовремя это заметил, иначе вы могли бы испортить урожай и на семьдесят фунтов. А вчера вы сожгли мост.

Мы сказали, что сожалеем. Больше сказать было нечего, только Элис добавила:

– Мы не хотели вести себя плохо.

– Конечно, не хотели, – сказал дядя Альберта. – Вы никогда этого не хотите. О да, я поцелую тебя… Но все равно марш в постель, а завтра напишете двести строчек: «Берегись Бобриного Бытия. Плохо Поджигать, Плохо Плотинами Портить Посевы!» Это будет контрольная работа на заглавные буквы «Б» и «П».

Последние слова дяди Альберта дали нам понять, что, хотя он все еще раздражен, но уже не в ярости; и мы пошли спать.

На следующий день еще задолго до заката солнца меня уже тошнило от заглавных букв «Б» и «П».

Засыпая, Освальд окликнул Дикки:

– Знаешь что?

– Ну? – отозвался тот.

– Есть в этой истории кое-что хорошее. Плотина-то получилась на славу!

И с этой приятной мыслью усталые бобры (они же исследователи полюса или истоков Нила) заснули.