Дядя Альберта, как обычно, уехал куда-то на велосипеде. После того, как мы стали кентерберийскими паломниками и нас привезла домой в двуколке с красными колесами дама, которую он назвал своей давно потерянной бабушкой из Индии, он почти не писал, брился каждое утро, а не только когда это необходимо, и то и дело колесил на велосипеде в своем новом норфолкском костюме. Дети не так уж ненаблюдательны, как кажется взрослым, и мы прекрасно понимали: он ищет ту, давно потерянную. Нам очень хотелось, чтобы он ее нашел. Освальд, всегда полный сочувствия к чужим невзгодам, сам несколько раз пытался найти эту даму. Остальные тоже ее искали. Но это называется отступлением от темы; бабушка дяди Альберта не имеет никакого отношения к зубам дракона, о которых пойдет речь.

Все началось с того, что умерла свинья, которую мы хотели сделать цирковой. Катастрофа с неудавшимся цирком никак не связана с ее болезнью и смертью, и все же девочки ныли, как им совестно. Дескать, если бы мы тогда не гоняли свинью, она бы не скончалась. Но Освальд не умеет делать вид, что кто-то прав только потому, что скончался, а ведь при жизни свиньи мы все прекрасно знали, что это она нас гоняла, а не мы ее.

Свинью закопали в огороде. Билл (которому мы сделали надгробие) вырыл могилу, а когда он отлучился на обед, мы тоже принялись копать, потому что нам нравится помогать, а кроме того, при раскопках никогда не знаешь, что найдешь. Один мой знакомый, копая картошку, подцепил вилами золотое кольцо, и вы помните, как мы сами однажды нашли две полукроны, когда искали клад.

Освальд взялся за лопату в свою очередь, а остальные сидели на дорожке и командовали.

– Работай усердней, – сказал Дикки, зевая.

– Жаль, что мы не в книжке, – заметила Элис. – В книжках люди всегда что-то находят, когда копают. Я бы хотела найти тайный ход.

Освальд выпрямился, чтобы вытереть пот с трудолюбивого лба, прежде чем ответить:

– Тайна ничего не сто́ит, когда о ней узнаёшь. Возьми потайную лестницу. Теперь она не годится даже для игры в прятки, потому что скрипит. Я бы предпочел найти горшок с золотом, который мы закопали, когда были маленькими.

На самом деле мы закопали деньги в жестянке всего лишь в прошлом году, но, миновав расцвет молодости (лет эдак в десять) ты как будто очень быстро стареешь.

– А как бы вам понравилось найти гниющие кости солдат-роялистов, подло убитых мерзкими железнобокими? – спросил Ноэль, жуя сливу.

– Если они действительно мертвы, ничего страшного, – сказала Дора. – Чего я боюсь, так это скелета, который может ходить и хватать тебя за ноги, когда ты поднимаешься по лестнице, чтобы лечь в постель.

– Скелеты не могут ходить! – выпалила Элис. – Ты сама знаешь, Дора, что не могут!

И она смотрела на Дору до тех пор, пока та не пожалела о своих словах. Никогда не надо говорить при малышах о том, чего вы боитесь. Не говорите даже о том, с чем просто предпочли бы не встречаться в темноте, иначе, когда придет время ложиться спать, малыши разревутся и скажут, что это вы их напугали.

– Ничего мы не найдем, значит, и бояться нечего, – сказал Дикки.

И тут моя лопата ударилась обо что-то твердое и, судя по звуку, пустое. На одно радостное мгновение я подумал, что мы нашли тот самый горшок с золотом. Но штука, на которую я наткнулся, была длиннее горшка, а раскопав ее побольше, я увидел, что это вовсе не горшок, а что-то похожее на припрятанную Пинчером кость.

– Тут скелет, – сказал Освальд.

Девочки отпрянули.

– Освальд, лучше бы ты этого не находил! – воскликнула Элис.

Мгновение спустя Освальд выкопал находку и поднял обеими руками.

– Голова дракона, – сказал Ноэль.

И вправду было похоже на драконий череп: длинный, узкий, с выпирающими углами и большими желтыми зубами.

Тут вернулся Билл и сказал, что это череп лошади, но Эйч-Оу и Ноэль ему не поверили, а Освальд признался, что ни у одной из виденных им лошадей не было головы такой странной формы. Но спорить он не стал, потому что увидел сторожа. Сторож учил меня ставить силки, и мне захотелось поговорить с ним о хорьках, поэтому я ушел, а вместе со мной – Дики, Денни и Элис. Дейзи и Дора отправились дочитывать «Служение детей», и рядом с черепом остались только Эйч-Оу и Ноэль.

На следующее утро это происшествие совершенно стерлось из памяти Освальда, но перед самым завтраком в столовую вошли Ноэль и Эйч-Оу, разгоряченные и встревоженные. Они встали рано и даже не умылись. Ноэль исподтишка сделал Освальду знак. Все остальные заметили, но из деликатности делали вид, что не замечают.

– Помнишь вчерашний драконий череп? – спросил Ноэль, когда Освальд вышел вместе с ним и Эйч-Оу.

– Ну? – отозвался Освальд быстро, но не сердито. Поторапливать кого-то и сердиться – две совершенно разные вещи.

– Помнишь, что случилось в древнегреческой истории, когда один парень посеял зубы дракона?

– Из них выросли вооруженные люди, – встрял Эйч-Оу, но Ноэль строго приказал ему заткнуться, а Освальд снова спросил:

– Ну?

Если он и говорил нетерпеливо, то потому только, что чуял запах поданного на завтрак бекона.

– Так вот, – продолжал Ноэль, – как думаешь, что бы взошло, если бы мы посеяли драконьи зубы, выдернутые из найденного вчера черепа?

– Ничего бы не взошло, юный болван, – сказал Освальд, вдыхая запах кофе. – Тот рассказ – не история из жизни, а выдумки. Пошли завтракать.

– Нет, не выдумки, а история из жизни! – воскликнул Эйч-Оу. – Мы действительно посеяли…

– Заткнись, – снова велел Ноэль. – Послушай, Освальд. Мы посеяли драконьи зубы на лугу Рэндалла, и что, по-твоему, там выросло?

– Наверное, поганки, – пренебрежительно бросил Освальд.

– Вырос военный лагерь, – сказал Ноэль. – Целый лагерь вооруженных людей. Вот видишь, тот рассказ правдивый! Мы посеяли воинское семя, как Кадм, и оно взошло. Ночь была очень сырая, и семена проросли.

Освальд не знал, кому верить – брату или своим ушам. Поэтому, не говоря ни слова, скрывая противоречивые чувства, он вернулся в столовую.

Он ничего не сказал о воинских семенах, Ноэль и Эйч-Оу тоже промолчали, но когда, разделавшись с беконом, мы вышли в сад, добрый старший брат спросил:

– Почему бы вам не выложить ваши враки остальным?

Так они и сделали, и рассказ был встречен с добродушным недоверием. Но Дикки заметил:

– Все равно пошли посмотрим на поле Рэндалла. На днях я видел там зайца.

И мы пошли. Это поле недалеко от нашего дома, и по дороге недоверие царило в душе каждого, если не считать душ Ноэля и Эйч-Оу. Поэтому вы поймете, почему даже проворное перо автора не в силах описать охватившие его чувства, когда, поднявшись на вершину холма, он вдруг увидел, что младшие братья не соврали. Я не хочу сказать, что обычно они врут, но люди иногда ошибаются, а если вы им верите, результат получатся такой же, как и от вранья.

На поле раскинулся лагерь с настоящими палатками, с солдатами в серых и красных мундирах. Наверное, девочки назвали бы мундиры «куртками». Мы затаились в засаде, слишком ошеломленные, чтобы подумать о том, чтобы в нее залечь, хотя прекрасно знаем, что в засаде полагается лежать. Наша засада находилась в рощице на вершине небольшого холма, между десятиакровым лугом Рэндалла и пастбищем Сагдена на пустоши Уэйк.

– Здесь можно было бы укрыть хоть пару полков, – прошептал Освальд, которого, по-моему, судьба одарила прозорливостью прирожденного генерала.

Элис сказала:

– Тсс! – и мы спустились с холма, чтобы словно невзначай смешаться с войсками и выяснить, что же происходит.

Первый человек, встретившийся нам на краю лагеря, чистил что-то вроде котла, в котором ведьмы варят летучих мышей.

Мы подошли к нему и спросили:

– Кто вы? Англичане или враги?

– Мы враги, – ответил он без малейшего стыда, на очень хорошем для иностранца английском языке.

– Враги! – потрясенно повторил Освальд.

Для лояльного и патриотичного юноши было ужасно видеть, как враг чистит котел на английском поле английским песком и чувствует себя здесь как дома, как будто он не в Англии, а в своей иноземной твердыне.

Враг, с убийственной точностью прочитав мысли Освальда, добавил:

– Англичане где-то по ту сторону холма. Они пытаются не подпустить нас к Мейдстоуну.

После этого наш план смешения с войсками перестал казаться стоящим. Солдат, хоть и читал безошибочно сокровенные мысли Освальда, в других отношениях был не слишком проницателен, иначе никогда бы не выдал своих тайных планов, ведь по нашему выговору он должен был понять, что мы британцы до мозга костей. А может быть (когда Освальд об этом подумал, кровь его одновременно закипела и замерзла, что, по словам дяди, возможно только в Индии), может, солдат решил, что Мейдстоун уже почти взят, поэтому и разболтался. Пока Освальд размышлял, как бы выведать побольше темных тайн врага, Ноэль спросил:

– Как вы сюда попали? Вчера вечером вас здесь не было.

Солдат еще раз потер котел песком и сказал:

– Да уж, мы сработали быстро – лагерь вырос за ночь, как гриб, верно?

Элис и Освальд переглянулись, потом посмотрели на остальных. Слова «вырос за ночь» затронули струну в сердце каждого из нас.

– Вот видите, – прошептал Ноэль, – он не говорит, как здесь оказался. Что теперь скажете про зубы? Это чушь или реальная история?

Освальд, шепотом попросив младшего брата умолкнуть и не суетиться, спросил:

– Значит, вы армия вторжения?

– Ну, – сказал солдат, – вообще-то мы – только костяк армии, но у нас неплохо получается вторгаться.

Вот теперь кровь застыла в жилах даже самых глупых из нас, точно так же, как у сообразительного Освальда. Эйч-Оу разинул рот и стал цвета мраморного мыла: он такой пухлый, что ему не удалось как следует побледнеть.

– Но вы не похожи на всякие там костяки, скелеты, – сказал Денни.

Солдат уставился на него, потом со смехом ответил:

– Все дело в наших плотно подбитых мундирах. Видели бы вы нас на рассвете, когда мы умываемся над ведром!

Мое воображение нарисовало ужасную картину: скелет с расхлябанными костями, моющийся над ведром.

Воцарилось молчание. Мы обдумывали услышанное.

С того момента, как чистящий котел солдат сказал, что хочет взять Мейдстоун, Элис тянула сзади Освальда за куртку. Сперва он не обращал на нее внимания, но, наконец, не выдержал и спросил:

– Ну, в чем дело?

Элис отвела его в сторону, вернее, оттащила так, что он чуть не упал, и прошептала:

– Он разговаривает с тобой только для того, чтобы нас отвлечь.

– Зачем? – спросил Освальд.

– Чтобы мы не предупредили своих, глупый! – ответила Элис.

Освальда так потрясли ее слова, что он забыл рассердиться на слово «глупый».

– Первым делом надо предупредить всех дома, – продолжала Элис. – Вдруг Дом у Рва сожгут, а все припасы конфискуют в пользу врага?

И, смело повернувшись к солдату, она спросила:

– Вы сжигаете фермы?

– Ну, как правило, нет, – ответил он. У него еще хватило наглости подмигнуть Освальду. – Мы уже давненько не сжигали ферм. С тех пор, как… О, уже много лет.

– Наверное, они сожгли ферму еще в Древней Греции, – пробормотал Денни.

– Знайте – цивилизованные воины в наши дни ферм не сжигают! – строго сказала Элис. – Что бы они там ни вытворяли в древнегреческие времена.

Солдат согласился, что с древнегреческих времен многое изменилось. Потом мы как можно торопливей пожелали ему доброго утра: надо быть вежливым даже с врагом, пока дело не дойдет до винтовок, штыков и прочего оружия.

Солдат вполне по-современному ответил:

– Пока! – И мы молча вернулись в засаду… В смысле в рощу.

Освальд подумывал все-таки залечь, но в роще было мокро из-за прошедшего ночью дождя (того, который, по словам Эйч-Оу, помог прорасти посеянным зубам) и Элис шла очень быстро, твердя:

– Вы что, не можете поторопиться? – и волоча за одну руку Эйч-Оу, а за другую – Ноэля.

Когда мы вышли на дорогу, Элис наконец остановилась, повернулась и заявила:

– Это все мы виноваты. Если бы не посеянные драконьи зубы, не было бы никакой армии вторжения.

Мне жаль об этом писать, но Дейзи сказала:

– Не волнуйся, Элис, дорогая. Мы ведь не сеяли те гадкие штуки, правда, Дора?

Но Денни сказал, что все равно, кто из нас это натворил, раз в результате произошла такая беда. Освальд очень обрадовался, увидев, что Дантист начинает понимать, что такое истинная мужественность и честь дома Бэстейблов, хотя сам всего-навсего Фоулкс. Пусть он и Фоулкс, он делает все возможное, чтобы стать не хуже Бэстейблов.

Если ты очень большой или очень умный, наверное, ты кое о чем догадался, но придержи свои догадки при себе, особенно если читаешь эту книжку кому-либо вслух. Что толку выкладывать свои мысли? Главное – в тот момент мы сами ничего путного придумать не могли.

Мы молча стояли на дороге, полные стыда и горя при мысли о том, что случилось из-за посеянных драконьих зубов. Урок для нас – никогда не сей семян, не зная точно, что из них вырастет! Особенно это верно в отношении дешевых семян, которые иногда вообще не прорастают, в отличие от драконьих зубов. Конечно, Эйч-Оу и Ноэль убивались больше остальных – и правильно.

– Как помешать врагам добраться до Мейдстуона? – спросил Дикки. – Кстати, вы заметили красные повязки на их рукавах? Я не удивлюсь, если тряпки откромсали от мундиров убитых английских солдат.

– Если это древнегреческие воины из рода драконьих зубов, им полагается сражаться друг с другом до смерти, – сказал Ноэль. – По крайней мере, они бы сражались, будь у нас шлем, который можно было бы бросить в их гущу.

Но ни у кого из нас не было шлема, и мы отговорили Эйч-Оу возвращаться и бросать в них свою соломенную шляпу.

Вдруг Денни спросил:

– А нельзя ли поменять местами указатели, чтобы они не нашли дорогу в Мейдстоун?

Освальд понял, что пришло время выказать себя настоящим полководцем.

– Денни, принеси все инструменты, какие есть в твоем сундучке. Дикки, ты тоже сходи с ним, будь хорошим парнем, и не дай ему резануть себя по ногам пилой. – Денни однажды такое проделал, споткнувшись. – Встретимся на перекрестке, где у нас был «Благотворительный бар». Смелость и решительность, и смотрите в оба.

Когда эти двое ушли, мы поспешили к перекрестку, и тут Освальду пришла в голову замечательная мысль. Он так умело распоряжался имеющимися в его распоряжении людскими ресурсами, что вскоре посреди дороги на Мейдстоун появилась доска с надписью «Проезд закрыт. За нарушение – штраф». Чтобы доска не упала, мы подперли ее камнями, взятыми из кучи у дороги.

Вернулись Дикки и Денни, и Дикки, взобравшись на столб, отпилил обе стороны указателя, а после мы их снова прибили, но наоборот: указатель с надписью «В Мейдстоун» направлял в Дувр, а указатель с надписью «В Дувр» – в Мейдстоун. Мы решили оставить свою доску с угрозами в адрес нарушителей на настоящей дороге в Мейдстоун в качестве дополнительной защиты.

Проделав все это, мы немедленно отправились в путь, чтобы предупредить беззащитный Мейдстоун.

Некоторые из нас не хотели брать девочек, но сообщить им об этом было бы невежливо. Тем не менее, по крайней мере одно сердце возрадовалось, когда Дора и Дейзи сказали, что предпочли бы остаться здесь и объяснять путникам, где настоящие дороги.

– Будет ужасно, если бы кто-нибудь спешно поедет покупать свиней или за врачом, а после обнаружит, что попал не туда, куда ехал, – заявила Дора.

Но когда подошло время обеда, эта парочка все-таки ушла домой, поэтому пропустила все дальнейшие события. Такое с ними часто случается – просто какой-то загадочный рок.

Мы оставили Марту присматривать за девочками, а Леди и Пинчера захватили с собой.

День клонился к вечеру, но я помню, что никто не упоминал о пропущенном обеде, хотя, может, и думал о нем. Мы не всегда властны над своими мыслями. Позже мы случайно узнали, что на обед были жареные кролики и смородиновое желе.

Мы шли по двое и пели «Британских гренадеров» и «Солдат королевы», чтобы как можно сильней ощущать себя частью британской армии.

В Колдроне один житель подсказал нам, что англичане стоят по другую сторону холма. Но красного цвета нигде не было видно, хотя мы высматривали его так пристально, словно были свирепыми быками.

Мы завернули за поворот… И вдруг наткнулись на множество солдат, только не в красных мундирах, а в серых с серебром. Солдаты лежали, расстегнув ремни, на поросшей утесником лужайке возле места, где разветвлялись три дороги, и курили трубки и сигареты.

– Это не британцы, – сказала Элис. – Господи, господи! Боюсь, это тоже враги. Ты ведь не сеял зубы дракона еще где-нибудь, Эйч-Оу, милый?

Эйч-Оу уверенно ответил, что не сеял.

– Но, может, там, где мы их посеяли, их взошло гораздо больше, – сказал он. – Скорее всего, они уже разрослись по всей Англии. Я не знаю, сколько людей может вырасти из одного драконьего зуба.

– В любом случае, это я во всем виноват, – вдруг заявил Ноэль. – Я не боюсь!

И он пошел прямиком к ближайшему солдату, который чистил свою трубку травинкой.

– Скажите, пожалуйста, вы враги? – спросил Ноэль.

Солдат ответил:

– Нет, юный командир, мы англичане.

Освальд взял командование на себя, спросив:

– А где генерал?

– У нас закончились генералы, фельдмаршал, – вежливо ответил солдат. – Ни единого на складе не осталось. Майоры не подойдут? Еще есть капитаны по дешевке. Отличные капралы за бесценок. И есть очень хороший полковник – отлично подходит, чтобы ездить на нем верхом.

Освальд не возражает против шуточек, когда для них есть время. Но сейчас времени не было, ни секундочки.

– Вы, кажется, очень легко относитесь к тому, что происходит, – презрительно сказал он.

– Еще как легко, – ответил солдат в сером, посасывая свою трубку, чтобы проверить, раскурится ли она.

– Похоже, вам все равно, войдет враг в Мейдстоун или нет! – с горечью воскликнул Освальд. – Будь я солдатом, я предпочел бы смерть поражению.

Солдат отдал честь.

– Добрый старый патриотизм, – сказал он, улыбаясь пылкому мальчику.

Но Освальд больше не мог этого терпеть.

– Который здесь полковник?

– Вон он, стоит возле серой лошади.

– Тот, что закуривает сигарету? – спросил Эйч-Оу.

– Да, но знаешь, малыш, он ненавидит пустую болтовню. Он – само совершенство, но вспыльчивый и может дать тебе пинка. Лучше иди-ка в койку.

– Что я должен сделать? – спросил Эйч-Оу.

– Иди в койку, сваливай, беги, исчезни, смойся, сгинь, – сказал солдат.

– Это ты так сделаешь, когда начнется драка, – огрызнулся Эйч-Оу.

Он часто бывает грубым, но все мы подумали то, о чем он сказал вслух. Солдат только рассмеялся.

Наши оживленные торопливые препирательства закончилась тем, что мы позволили Элис поговорить с полковником. Она сама так захотела.

– Каким бы он ни был вспыльчивым, он не станет пинать девочку, – сказала она и, возможно, была права.

Но, конечно, мы все пошли с ней и вшестером выстроились перед полковником. По дороге мы договорились, что отдадим ему честь на счет «три», и, когда мы приблизились, Дик сказал:

– Раз, два, три! – и мы все очень слаженно отдали честь – кроме Эйч-Оу, который выбрал именно этот момент, чтобы споткнуться о винтовку, оставленную солдатом, и упал бы, если бы человек в треуголке не схватил его сзади за куртку и не выпрямил.

– Отпустите, пожалуйста, – попросил Эйч-Оу. – Вы генерал?

Прежде чем человек в треуголке успел ответить, Элис обратилась к полковнику. Я знал, что она собиралась сказать, потому что мы это обсудили, пробираясь между отдыхающих солдат, но вместо условленных слов она вдруг выпалила:

– О, как вы можете!

– Как я могу что? – сердито спросил полковник.

– Как вы можете курить!

– Милые детки, если вы – юные борцы за здоровый образ жизни, советую вам поиграть где-нибудь в другом месте, – сказал человек в треуголке.

– Сами вы юные борцы, – буркнул Эйч-Оу, но его никто не услышал.

– Мы не борцы за образ, – вмешался Ноэль. – Мы англичане, и вон тот человек сказал, что вы тоже англичане. А Мейдстуон в опасности, и враг в миле отсюда, а вы стоите и покуриваете.

Ноэль плакал (или готов был заплакать).

– Совершенно верно, – поддержала Элис.

– Чушь собачья, – фыркнул полковник.

Но человек в треуголке спросил:

– И как выглядит этот враг?

Мы в точности описали – как, и даже полковник признал, что, возможно, в наших словах что-то есть.

– Можете показать на карте место, где они стоят? – спросил он.

– На карте – нет, – ответил Дикки. – По крайней мере, я так не думаю, а вот на земле могли бы. Мы отведем вас туда за четверть часа.

Человек в треуголке переглянулся с полковником, и тот пожал плечами.

– Что ж, надо что-то делать, – сказал он как будто про себя. – Веди, Макдуф!

Полковник растормошил своих солдат трубным приказом, слова которого, к сожалению, автор не запомнил, и велел нам, мальчикам, идти впереди.

Это было прекрасно – маршировать во главе полка. Элис вез на своем коне Треуголка. У него был могучий серо-чалый конь, точь-в-точь как в балладе. Треуголка объяснил, что в Южной Африке серо-чалых называют «голубыми».

Мы вели британскую армию малолюдными дорогами, пока не добрались до ворот пастбища Сагдена на пустоши Уэйк. Тут полковник тихо приказал остановиться. Выбрав двоих из нас в качестве проводников, бесстрашный и проницательный командир вместе со своим ординарцем пошел дальше пешком. В качестве проводников он выбрал Дики и Освальда. Мы повели его к засаде и прошли через нее как можно тише. Но ветки всегда с треском ломаются как раз тогда, когда вы отправляетесь в разведку или по какой-то другой причине стараетесь остаться незамеченным.

Больше всех трещал ветками ординарец нашего полковника. Если полковник слишком далеко, чтобы узнать его по звездочкам на погонах, его всегда можно узнать по идущему за ним ординарцу, как в игре «следуй за мной».

– Осторожно! – сказал Освальд тихо, но повелительно. – Лагерь вон там, в поле. Вы увидите их, если посмотрите в брешь в кустах.

Он и сам посмотрел – и отпрянул, сбитый с толку, не в силах произнести ни слова. Пока он пытался взять себя в руки, британский полковник тоже заглянул в брешь, тоже отпрянул и произнес слово, которое ему не полагалось говорить… По крайней мере, когда он был мальчиком.

– Но они стояли там лагерем сегодня утром! – заверил Освальд. – Белые палатки, как грибы. Вражеский солдат, чистящий котел…

– Песком, – добавил Дикки.

– Очень убедительно, – сказал полковник, и мне не понравился его тон.

– Послушайте, давайте дойдем вон до того края засады… В смысле, рощи, – попросил Освальд. – Оттуда видны все дороги.

Мы так и сделали. Теперь все шли быстро: треск ветвей больше нас не пугал, так мы пали духом.

Когда мы подошли к краю рощи, патриотическое сердце Освальда взыграло.

– Вон они, на Дуврской дороге! – воскликнул он.

Наши указатели сделали свое дело.

– Клянусь Юпитером, юноша, ты прав! Идут колонной по четыре. Сейчас мы их разделаем под орех, ей-богу, разделаем!

Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь в жизни, а не в книге, говорил «под орех», поэтому понял: затевается что-то из ряда вон выходящее.

Полковник был человеком быстрым и решительным. Он послал ординарца передать майору, чтобы тот выдвинул две роты на левый фланг и укрылся. Затем мы повели полковника обратно через рощу, самым коротким путем, потому что он сказал, что должен немедленно присоединиться к основной группе.

Оказалось, основная группа очень подружилась с Ноэлем, Эйч-Оу и другими, а Элис разговаривала с Треуголкой так, словно знала его всю жизнь.

– По-моему, это переодетый генерал, – сказал Ноэль. – Он столько шоколада нам надавал! У него много шоколадок в седельных сумках.

Освальд вспомнил о жареном кролике, и ему не стыдно в этом признаться, но не сказал ни слова. Но Элис – отличная девчонка, она оставила две плитки шоколада для него и Дикки. Даже на войне девочки могут по-своему пригодиться.

Полковник вдруг заволновался и сказал:

– Прячьтесь!

Все солдаты спрятались в канаве, а лошади и Треуголка вместе с Элис отступили по дороге и скрылись из виду.

Мы тоже прыгнули в канаву. Там было грязно, но в тот опасный миг никто не думал о своей обуви.

Нам показалось, что мы просидели в укрытии очень долго. Освальд чувствовал, как вода хлюпает у него в ботинках. Мы прислушивались, затаив дыхание, а потом Освальд приложил ухо к земле, как индеец. В мирное время он бы так не поступил, но, когда родина в опасности, мало заботишься о чистоте ушей.

Стратегия лесных жителей не подвела. Освальд выпрямился, отряхнулся и сказал:

– Они идут!

Так и было. Теперь шаги приближающегося врага слышались отчетливо даже без прижатого к земле уха. Враг приближался с небрежной развязностью, не подозревая о том, какая ужасная участь его вскоре ждет, не подозревая, что ему вот-вот придется познать всю мощь и превосходство Англии.

Как только противник показался из-за поворота, полковник крикнул:

– Правое подразделение, огонь! – И раздался оглушительный грохот.

Вражеский офицер что-то сказал, и растерянные враги попытались прорваться в поле через изгороди. Напрасно! Теперь наши стреляли не только справа, но и слева. А потом наш полковник подошел к вражескому офицеру и благородно потребовал сдаться. Он мне так потом и сказал, а в каких именно выражениях он выразил свое требование, известно только ему самому и тому полковнику. Вражеский полковник ответил:

– Я скорее умру! – или что-то в этом роде.

Тут наш полковник вернулся к своим людям и отдал приказ:

– Примкнуть штыки!

Даже мужественный Освальд побледнел при мысли о том, какое ужасное кровопролитие сейчас начнется. Но никто никогда не узна́ет, что могло бы произойти, потому что в этот миг всадник на пегой лошади примчался с топотом копыт и перемахнул через изгородь так небрежно, словно воздух не был наполнен свинцом и сталью. За ним ехал еще один человек с пикой, на которой трепетал алый вымпел. Думаю, всадник на пегой лошади был вражеским генералом, который явился, чтобы приказать своим людям не отдавать понапрасну жизни: стоило ему заговорить, как враг сдался на милость победителя. Вражеский полковник отдал честь и приказал своим солдатам снова выстроиться в колонну по четыре. Мне показалось, он и сам был рад закончить битву. Оставив мысль о стойком сопротивлении до смертного часа, он свернул сигарету и имел наглость сказать нашему полковнику:

– Клянусь Юпитером, старина, на этот раз вы меня здорово потрепали! У вас, похоже, отличные разведчики, они точно нас вычислили.

Наступил момент гордости, когда наш полковник положил руку на плечо Освальда и сказал:

– Вот мой главный разведчик.

То была высокая честь, но вполне заслуженная, и Освальд признается, что покраснел от радости и гордости, когда это услышал.

– Вы предатель, молодой человек, – нахально сказал вражеский полковник.

Освальд это стерпел бы, потому что наш полковник не возразил, к тому же надо быть великодушным к поверженному врагу. Но трудно вытерпеть, когда тебя называют предателем, поэтому вместо того, чтобы с молчаливым презрением отмахнуться от слов врага, Освальд ответил:

– Мы не предатели. Мы – Бэстейблы, а вот он – Фоулкс. Мы просто незаметно смешались с солдатами противника и разузнали их тайные планы, как всегда поступает Баден-Пауэлл[38], когда в Южной Африке бунтуют туземцы. Денни Фоулкс придумал поменять местами дорожные указатели, чтобы вас запутать. А если мы и виноваты в случившейся битве и в угрожавшем Мейдстоуну вторжении, то только потому, что не верили, что в Великобритании и Ирландии могут тоже прорасти зубы дракона, как когда-то случилось в Греции. Кроме того, некоторые из нас посеяли эти зубы без спросу.

Тут к нам присоединился человек в треуголке, ведя свою лошадь в поводу, и заставил нас рассказать все с самого начала. Полковник тоже захотел выслушать мой рассказ, и вражеский полковник навострил уши – еще один пример его наглости.

Освальд рассказал всю историю в скромной, но мужественной манере, которая, как некоторые считают, ему присуща. При этом он не забыл похвалить остальных. Его рассказ не меньше четырех раз прерывали криками: «Браво!», и вражеский полковник еще раз доказал, какой он наглец, потому что кричал вместе с другими. К тому времени, как Освальд закончил рассказ, впереди показался еще один лагерь, на этот раз британский.

Полковник пригласил нас выпить чаю в его палатке, и вражеского полковника тоже пригласил, что доказывает, какими великодушными могут быть английские воины на поле боя. Вражина со своей обычной наглостью принял приглашение.

Мы ужасно проголодались и, когда выпили столько чаю, сколько в нас влезло, полковник пожал нам всем руки, а потом сказал Освальду:

– Ну, до свидания, мой храбрый разведчик. Я обязательно упомяну твое имя в донесении военному министерству.

– Его зовут Освальд Сесил Бэстейбл, а меня – Гораций Октавиус, – встрял Эйч-Оу.

Как бы мне хотелось, чтобы Эйч-Оу научился держать язык за зубами! Освальд прилагает все усилия, чтобы никто не узнал, что его второе имя Сесил. До сих пор и вы этого не знали.

– Мистер Освальд Бэстейбл, – продолжал полковник (он был таким достойным человеком, что не упомянул «Сесила»), – вы сделаете честь любому полку. Без сомнения, военное министерство вознаградит вас должным образом за то, что вы совершили ради своей страны. А пока, может быть, вы примете пять шиллингов от благодарного товарища по оружию.

Освальду было очень жаль ранить чувства доброго полковника, но ему пришлось заметить, что он всего лишь выполнил свой долг, а ни один британский разведчик не возьмет пять шиллингов за выполнение долга.

– Кроме того, – заметил он с той справедливостью, которая так свойственна его юному характеру, – другие сделали не меньше моего.

– Ваши чувства, сэр, делают вам честь! – сказал полковник (один из самых вежливых и проницательных полковников, каких я когда-либо видел). – Но, Бэстейблы и… и остальные… – Он не смог вспомнить фамилию Денни, ведь «Фоулкс», конечно, не такое интересное имя, как Бэстейбл. – …вы согласитесь хотя бы принять солдатское жалованье?

– Это вам не дребедень, это счастье – шиллинг в день![39] – в один голос сказали Элис и Денни.

Человек в треуголке обронил что-то о том, что мы никогда не разочаруем, и Киплинг не разочарует.

– Для солдата, конечно, шиллинг был бы счастьем, – сказал полковник, – но дело в том, что положено вычитать из жалованья деньги за паек. И если вычесть с каждого из вас два пенса за чай, останется ровно пять шиллингов.

Всего два пенса за три чашки чая, три яйца, клубничный джем и хлеб с маслом, которые съел Освальд? Так дешево? А ведь ели и остальные, и Леди с Пинчером получали кусочки! Но, наверное, солдатам всё поставляют дешевле, чем гражданским, и это правильно.

Освальд взял пять шиллингов, больше не испытывая угрызений совести.

Едва мы расстались с храбрым полковником и остальными, как увидели приближающегося велосипедиста. Это мчался дядя Альберта. Он спрыгнул с велика и воскликнул:

– Что, черт возьми, вы там делали, посреди военных учений?

Мы рассказали ему о диких приключениях этого дня. Выслушав нас, он признал свою ошибку и взял назад свои слова насчет учений. Но в душе Освальда были посеяны семена сомнения; он не мог избавиться от мысли, что в течение всего богатого событиями дня мы выставляли себя на посмешище. Тогда он промолчал, но после ужина поговорил с дядей Альберта о словах, которые тот взял назад.

Дядя Альберта не исключил возможности того, что драконьи зубы и впрямь проросли, как в старину. Но, с другой стороны, сказал он, возможно и то, что и англичане, и враги были всего лишь участниками военных сборов, человек в треуголке был не генералом, а врачом, а человек с красным вымпелом – арбитром, решающим, кто победил в учебном бою.

Освальд никому об этом не рассказал. Остальных распирало от радости, ведь они спасли свою страну, и было бы бессердечно объяснить, какого они сваляли дурака. Кроме того, Освальд чувствовал, что слишком взрослый для того, чтобы самому оказаться таким дураком. Да и дядя Альберта не был полностью уверен насчет зубов дракона.

Единственное, что заставляет Освальда думать о чудовищной ошибке – это то, что мы не видели ни одного раненого. Но он старается гнать такие мысли прочь. И если он пойдет в армию, когда вырастет, он уже не будет совсем зеленым новичком, теперь у него есть опыт военного искусства и пребывания в военном лагере, и настоящий полковник назвал его «товарищем по оружию», как лорд Роберт называл своих солдат в письмах домой.