Тень окончания отдыха нависла грозовой тучей над вашими преданными слугами. Как сказал дядя Альберта:

– Школа разинула пасть и жаждет проглотить свои жертвы.

Очень скоро мы отправимся обратно в Блэкхит, и вся пестрая прелесть деревни превратится в увядшие цветы нашей памяти. (Мне не очень нравится такой стиль. Это ужасно трудно – то и дело выискивать заковыристые слова и все такое).

Говоря обычным языком, наши каникулы почти закончилось. Мы провели потрясающее лето, но вот-вот должна была наступить осень. Мы очень об этом жалели, хотя, конечно, нам нравилось думать о том, как мы вернемся к отцу и расскажем другим ребятам о нашем плоте, открытом шлюзе, Таинственной Башне и обо всем остальном.

Когда до отъезда осталось совсем немного, Освальд и Дикки случайно встретились на яблоне. (Вы можете подумать, что мы залезли туда не случайно, но я просто веду правдивый рассказ).

– Осталось всего четыре дня, – сказал Дикки.

– Да, – ответил Освальд.

– Надо кое-что уладить. То проклятое общество… Мы же не хотим, чтобы и после возвращения домой оно не давало нам покоя. Надо распустить его до отъезда.

Дальше состоялся такой диалог:

Освальд:

– Ты прав. Я всегда говорил, что это чушь собачья.

Дикки:

– Я тоже.

Освальд:

– Давай созовем совет. Но не забывай – мы должны быть тверды.

Дикки согласился, и разговор завершился поеданием яблок.

Совет собрался в подавленном настроении, что облегчило задачу Освальду и Дикки. Когда люди пребывают в мрачном отчаянии по одному поводу, они соглашаются почти на все по-другому. (Такие наблюдения называются философскими обобщениями, говорит дядя Альберта).

Освальд начал свою речь так:

– Мы испытали затею с Обществом Послушариков, и, возможно, это пошло нам на пользу. Но теперь настало время каждому из нас быть хорошим или плохим самим по себе, без оглядки на других.

Остальные промолчали.

Освальд продолжал:

– Я предлагаю, чтобы мы бросили, в смысле, распустили Общество Послушариков. Его задача выполнена. Если мы справились плохо, вина его, а не наша.

– Верно! Верно! – подхватил Дикки. – Я голосую за это предложение вторым!

Дантист вдруг сказал:

– Я голосую третьим. Сперва я думал, что общество поможет, но потом увидел, что оно, наоборот, заставляет стремиться быть непослушным. Просто потому, что ты стал Послушариком.

Признаться, Освальд удивился. Мы сразу поставили предложение на голосование, пока Денни не передумал. Эйч-Оу, Ноэль и Элис проголосовали за роспуск общества, поэтому Дейзи и Дора остались, что называется, в безнадежном меньшинстве. Мы пытались скрасить эту безнадежность, позволив им зачитать вслух записи в «Книге Золотых Дел». Ноэль закопался в солому, чтобы мы вместо того, чтобы слушать, не смотрели, какие он корчит рожи, сочиняя стихи. А когда Общество Послушариков было окончательно распущено, он сел с соломинками в волосах и сказал:

– Эпитафия!

«Эн» – это сокращённо от «Ноэль», чтобы была рифма, понимаете?

Мы поняли, и кроткий поэт остался доволен.

На этом совет был распущен. Освальд почувствовал, что с его плеч свалилась огромная тяжесть, и, как ни странно, никогда еще не чувствовал себя таким хорошим и образцовым мальчиком.

Мы уже спускались по лестнице с чердака, когда он сказал:

– Но есть одно дело, которое надо провернуть до отъезда домой. Мы должны найти давно потерянную бабушку дяди Альберта.

В груди Элис, как известно, бьется честное и верное сердце.

– Именно об этом мы с Ноэлем говорили сегодня утром, – сказала она. – Осторожно, Освальд, паршивец, ты швыряешь мне мякину в глаза.

Она спускалась по лестнице прямо подо мной.

После того как младшая сестра согласилась с Освальдом, мы созвали еще один совет, но не на чердаке с соломой. Мы решили устроить его в совершенно новом месте и отвергли идею Эйч-Оу собраться в молочной и идею Ноэля собраться в погребе. Новый совет, решая, что делать, заседал на потайной лестнице. Это был очень интересный совет, и, когда он закончился, Освальд так радовался кончине Общества Послушариков, что добродушно, игриво, нежно, по-братски, любя толкнул Денни и Ноэля, сидевших ступенькой ниже, и сказал:

– Спускайтесь живей, пора пить чай!

Ни одному читателю, разбирающемуся в настоящей справедливости, даже в голову не придет винить Освальда в том, что те двое спустились, кубарем слетев с лестницы и распахнув своими телами дверь внизу. И хотел бы я знать, чья вина, что миссис Петтигрю в ту минуту оказалась по другую сторону двери? Дверь распахнулась, и стремительно катящиеся Ноэль с Денни врезались в миссис Петтигрю, опрокинув ее вместе с подносом, на котором она несла чай. Оба мальчика до костей промокли от чая и молока, пара чашек разбились, миссис Петтигрю упала, но ничего себе не сломала.

Ноэля и Денни хотели отправить спать без ужина, но Освальд заявил, что это он во всем виноват. Вообще-то он сказал так, чтобы дать другим шанс совершить благородное, золотое дело, поведав правду и очистив его доброе имя. Но в нашем мире ни на кого нельзя положиться. Денни с Ноэлем только потирали шишки на головах и молчали. Поэтому в постель отправили Освальда, и он тяжело переживал такую несправедливость.

В постели он прочитал «Последнего из могикан» и задумался. Когда Освальд задумывается, его почти всегда осеняет полезная мысль. Вот и теперь ему в голову пришло кое-что получше того, что мы придумали на потайной лестнице. Мы собирались дать в «Кентиш Меркьюри» объявление – дескать, если пропавшая бабушка дяди Альберта зайдет в Дом у Рва, ее ждут интересные вести. Но Освальду подумалось: почему бы не отправиться в Хейзелбридж и не найти бакалейщика мистера Манна? Того, кто привез нас домой и чья лошадь больше слушалась неправильного конца кнута? Бакалейщик должен знать даму в красной шляпе и на красных колесах, которая заплатила ему за то, чтобы он отвез нас домой в вечер кентерберийского паломничества. Конечно, она ему заплатила, ведь даже бакалейщики не настолько щедры, чтобы возить по округе совершенно незнакомых людей, да еще пятерых.

Как видите, несправедливость и укладывание в постель невиновного могут все-таки пойти на пользу делу, и пусть это послужит утешением каждому, с кем обошлись несправедливо. Ведь если бы братья и сестры Освальда благородно поддержали его, как он того ожидал, он не предавался бы в одиночестве размышлениям и не разработал бы великий план поиска бабушки.

Конечно, когда остальным тоже пришло время ложиться, все они явились, сели на кровать Освальда и стали твердить, как им жаль. Он с благородным достоинством отмахнулся от извинений, не желая тратить на них время, и сказал, что у него есть идея, по сравнению с которой все планы совета выеденного яйца не стоят. Но он не рассказал о своей задумке, а заставил всех ждать до утра – не из обиды, а по доброте душевной. Освальд хотел, чтобы им было чем занять свои мысли кроме воспоминаний о том, как никто не заступился за него, когда его ругали за распахнувшуюся дверь и за поднос с чаем и молоком.

На следующее утро Освальд любезно все объяснил и выкликнул добровольцев для форсированного марша на Хейзелбридж. Слово «доброволец» юный Освальд произнес не без душевной боли, все еще помня, как вчера никто добровольно его не поддержал, но, надеюсь, он может вынести любую душевную боль.

– Имейте в виду, – добавил он, скрывая обиду под кажущейся суровостью, – я не потерплю в экспедиции тех, кто засовывает в башмаки что-нибудь, кроме собственных ног.

Невозможно выразиться более деликатно и достойно, но Освальда часто понимают неправильно. Даже Элис сказала, что нехорошо попрекать Денни горохом. Когда маленькая неприятность рассосалась (нескоро, потому что Дейзи плакала, а Дора говорила: «Вот видишь, до чего ты ее довел, Освальд!»), нашлось семь добровольцев, а вместе с Освальдом – восемь, то есть в поход собрались все.

Те, кто отправился в Хейзелбридж, не запаслись ни шляпами с ракушками, ни сандалиями с лентами, ни посохами, ни сумками, ничем романтическим и благочестивым. Но в их душах было больше искреннего желания сотворить добро (по крайней мере, за душу Освальда я ручаюсь), чем во времена мерзкого Общества Послушариков.

Был прекрасный погожий день. И почти все лето было прекрасным и погожим, так оно запомнилось Освальду, а может, почти все интересные события происходили именно в хорошие дни.

С легким сердцем, без гороха в ботинках мы упорно шагали к Хейзелбриджу, захватив с собой закуску и наших милых собак. Впоследствии мы пожалели, что не оставили одного из псов дома. Но всем им так хотелось пойти с нами, да и Хейзелбридж ближе, чем Кентербери, что даже Марте разрешили одеться… В смысле, на нее надели ошейник и взяли с собой. Она труси́т медленно, но впереди был целый день и мы никуда не спешили.

В Хейзелбридже мы зашли в бакалейную лавку Манна и попросили имбирного эля. Нам его дали, хотя и удивились, что мы захотели выпить его прямо в лавке. Стакан был теплым, только что вымытым. Вообще-то мы спросили эля только для того, чтобы завязать разговор с Манном, бакалейщиком, и раздобыть у него сведения, не вызывая подозрений. Осторожность никогда не повредит.

После того как мы похвалили эль и расплатились, оказалось не так-то просто вытянуть из бакалейщика Манна хоть пару слов. Наступило тревожное молчание, пока он возился за прилавком среди мясных консервов и бутылок из-под соуса, со свисающей над головой бахромой подбитых гвоздями сапог.

И тут внезапно заговорил Эйч-Оу. Такой уж он человек, что вечно лезет «туда, где даже ангелы ступают с опаской», как выражается Денни.

– Послушайте, вы же помните, как отвозили нас домой. А кто вам заплатил?

Конечно, Манн, бакалейщик, не был таким простофилей (мне нравится это слово, оно подходит ко многим моим знакомым), чтобы сразу всё выложить.

– Мне хорошо заплатили, юный джентльмен, – ответил он. – Не дергайтесь.

Люди в Кенте говорят «не дергайтесь», когда имеют в виду «не беспокойтесь».

В разговор мягко вступила Дора:

– Мы хотим знать имя и адрес этой милой леди, чтобы написать ей и поблагодарить за то, что она была так к нам добра.

Мистер Манн, бакалейщик, пробормотал что-то о том, что адрес дамы – товар, который у него частенько спрашивают.

– Ну пожалуйста, скажите нам! – взмолилась Элис. – Мы забыли у нее спросить, а она родственница нашего двоюродного дяди, и нам хочется как следует ее поблагодарить. Кстати, если у вас найдутся самые крепкие мятные леденцы по пенни за унцию, взвесьте четверть фунта.

Это был мастерский удар. Пока бакалейщик взвешивал мятные леденцы, сердце его смягчилось, и как раз в тот миг, когда он закручивал кулек, Дора сказала:

– Какие славные кругленькие леденцы. Ответьте же нам!

Сердце Манна совсем растаяло, и он сказал:

– Это мисс Эшли, она живет в «Кедрах», примерно в миле отсюда по Мейдстоун-роуд.

Мы его поблагодарили, и Элис расплатилась за мятные леденцы. Освальд слегка встревожился, когда она заказала так много, но все было в порядке – у нее с Ноэлем нашлись деньги. Выйдя на Хейзелбридж-грин, мы остановились и переглянулись.

– Пойдем домой, – предложила Дора. – Напишем ей красивое письмо и подпишемся.

Освальд обвел взглядом остальных. Предложение было неплохое, но пришлось бы ждать ужасно долго, не зная, чем всё закончится.

Умная Элис угадала, о чем он думает, а Дантист угадал, о чем думает Элис – он еще недостаточно умен, чтобы угадать мысли Освальда, – и эти двое сказали дуэтом:

– Почему бы не пойти прямо к ней?

– Она ведь говорила, что хотела бы однажды снова с нами увидеться, – напомнила Дора.

Поспорив немного, мы отправились в путь, но не прошли и ста ярдов по пыльной дороге, как от всей души пожалели, что взяли с собой Марту. Она принялась прихрамывать, как прихрамывал паломник, имени которого я не стану называть, когда в его дурацких паломнических ботинках был расколотый горох.

Мы остановились и осмотрели ее лапы. Одна из них распухла и покраснела. У бульдогов вечно что-то случается с лапами, и всегда в самое неподходящее время. Эту породу вывели не для опасных приключений.

Нам ничего другого не оставалось, как по очереди нести Марту. Она очень толстая, и вы не представляете, какая тяжелая. Одна нерешительная, лишенная духа авантюризма особа (я не называю имен, но Освальд, Элис, Ноэль, Эйч-Оу, Дики, Дейзи и Денни поймут, о ком я) предложила вернуться домой и прийти сюда позже, уже без Марты. Но остальные согласились с Освальдом, который сказал, что осталась всего одна миля, и, может быть, нас подвезут домой вместе с бедным инвалидом. Марта была очень благодарна за нашу доброту и обвивала толстыми белыми лапами шею того, кто ее нес. Она очень ласковая. Если прижимать ее к себе, можно помешать ей все время вылизывать ваше лицо. Как сказала Элис:

– У бульдогов такие долгие, влажные, розовые поцелуи.

Миля – неблизкий путь, когда подходит твоя очередь нести Марту.

Наконец, мы добрались до живой изгороди, перед которой была канава, огороженная столбиками с цепями, чтобы люди не ходили по траве и не падали в канаву. На воротах золотыми буквами было написано «Кедры», а дальше начинался такой опрятный и аккуратный сад, что за ним явно ухаживал не один садовник.

Мы остановились. Элис опустила Марту на землю, кряхтя от усталости, и сказала:

– Знаете, девочки, я ни капельки не верю, что дама – его бабушка. Я уверена, что Дора права, она всего лишь его противная возлюбленная. Я чувствую это всем сердцем. Может, лучше бросим нашу затею? Нас наверняка накажут за то, что мы лезем не в свое дело. Нас всегда за такое наказывают.

– Крест истинной любви никогда не бывает легким, – заметил Дантист. – Мы должны помочь дяде Альберта его нести.

– Но если мы ее найдем и окажется, что она ему вовсе не бабушка, он на ней женится, – проговорил Дикки тоном мрачного отчаяния.

Освальда обуревали те же чувства, но он сказал:

– Неважно. Нам всем это не по душе, но, возможно, дяде Альберта только того и хочется. Кто может знать заранее? Если хотите совершить бескорыстный поступок по-настоящему, не понарошку, пришло ваше время, члены скончавшегося Общества Послушариков.

Ни у кого не хватило духу прямо заявить, что он не хочет быть бескорыстным. Но у бескорыстных сыщиков было тяжело на душе, когда они открыли широкие ворота и пошли к дому по гравийной дорожке между рододендронами и другими кустами.

Кажется, я уже объяснял, что старший сын называется представителем семьи, если отца нет рядом, вот почему Освальд взял командование на себя. Когда мы добрались до последнего поворота подъездной аллеи, было решено, что остальные устроят засаду в рододендронах, а Освальд пойдет дальше один и спросит, дома ли бабушка из Индии… В смысле, мисс Эшли.

Так он и сделал, но, подойдя к дому и увидев аккуратные клумбы с красной геранью, светлые, без единого пятнышка муслиновые шторы на окнах, зеленого попугая в клетке на крыльце, свежевыкрашенные ступеньки, не истоптанные ногами, он остановился, подумал о своих пыльных ботинках и пожалел, что с утра успел сходить на ферму за яйцами. Стоя в тревожной неуверенности, он услышал, как Элис тихо окликнула из-за кустов:

– Тс-с! Освальд, сюда!

Он вернулся к остальным, и все столпились вокруг предводителя, спеша поделиться радостными новостями.

– Она не в доме, она здесь, – прошептала Элис голосом, в котором, казалось, звучали одни шипящие. – Тут, рядом… Она только что прошла мимо с каким-то джентльменом.

– И теперь они сидят на скамейке под деревом на маленькой лужайке, и она положила голову ему на плечо, а он держит ее за руку. Никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь выглядел так глупо, – сказал Дикки.

– Это отвратительно, – процедил Денни: он стоял, широко расставив ноги и стараясь выглядеть очень мужественным.

– Ну не знаю, – прошептал Освальд. – Полагаю, с ней не дядя Альберта?

– Еще чего, – коротко ответил Дикки.

– Разве не видите, что тогда все в порядке? – потирая руки, с искренней радостью сказал Освальд. – Если она будет продолжать в том же духе с этим парнем, она захочет выйти за него замуж, и дядя Альберта будет в безопасности. И мы действительно совершили бескорыстный поступок, не пострадав за свое бескорыстие.

Мы решили, что лучше отвалить незамеченными, но не взяли в расчет Марту, которая, прихрамывая, отошла, чтобы исследовать кусты.

– А где Марта? – вдруг спросила Дора.

– Пошла туда, – показал Эйч-Оу.

– Так тащи ее обратно, юный болван! Зачем ты ее отпустил? – сказал Освальд. – Только смотри, без шума.

Эйч-Оу ушел. Спустя минуту мы услышали хриплый писк Марты – она всегда так пищит, когда ее внезапно хватают сзади за ошейник, – и негромкий визг, похожий на женский.

Потом мужской голос сказал:

– Эй! – И мы поняли, что Эйч-Оу опять полез туда, куда боятся ступать даже ангелы.

Мы поспешили к роковому месту, но было поздно. Мы как раз успели услышать, как Эйч-Оу говорит:

– Простите, если она вас напугала. А мы вас искали. Вы давно пропавшая бабушка дяди Альберта?

– Нет, – без колебаний ответила дама.

Мы подумали, что лучше не выводить на сцену еще семерых взволнованных актеров, и застыли неподвижно. Мужчина встал, и мы увидели, что это священник. Впоследствии я узнал, что он самый милый священник на свете, если не считать нашего мистера Бристоу в Люишеме, который теперь стал каноником, или настоятелем, или кем-то еще таким же величественным. А тогда незнакомый священник мне не понравился.

– Нет, эта дама не бабушка, – сказал он. – Могу я в свою очередь задать вопрос? Давно ли ты сбежал из сумасшедшего дома, бедное дитя, и где приставленный к тебе служитель?

Эйч-Оу во все глаза смотрел на даму и почти не обратил внимания на мужчину, только бросил:

– По-моему, вы грубиян, а если вы считаете себя клоуном, так вы не смешной.

Тут дама воскликнула:

– Боже мой, теперь я тебя вспомнила! Как поживают остальные? Сегодня вы снова паломники?

Эйч-Оу не всегда отвечает на вопросы. Он повернулся к мужчине и спросил:

– Вы собираетесь жениться на этой леди?

– Маргарет! – воскликнул священник. – Подумай только, до чего дошло: он спрашивает меня о моих намерениях!

– Если вы собираетесь на ней жениться, все в порядке, – успокоил Эйч-Оу, – потому что тогда дядя Альберта на ней уже не женится… По крайней мере, пока вы не умрете. А мы не хотим вашей смерти.

– Лестно, право слово, – нахмурившись, сказал священник. – Мне вызвать его на дуэль, Маргарет, из-за того, что он о тебе такого плохого мнения, или послать за полицией?

Элис увидела, что Эйч-Оу, хоть и держится твердо, сбит с толку и немного испуган, выскочила из укрытия и ворвалась на сцену.

– Не позволяйте ему издеваться над Эйч-Оу! – выпалила она. – Это все мы виноваты. Понимаете, дядя Альберта так хотел вас найти, что мы подумали: может, вы его давно потерянная сестра-наследница или старая няня, которая знает тайну его рождения, или что-то в этом роде, а когда мы его спросили, он сказал, что вы его давно потерянная бабушка из Индии. Мы подумали, что тут какая-то ошибка и на самом деле вы его давно потерянная возлюбленная, попытались совершить по-настоящему бескорыстный поступок и отыскать вас для него… Но вообще-то мы вовсе не хотим, чтобы он женился.

– Не потому, что вы нам не нравитесь, – вмешался Освальд, выходя из кустов. – Уж если ему приспичит жениться, лучше пусть на вас, а не на ком-нибудь другом, честно-честно.

– Великодушная уступка, Маргарет, – произнес странный священник, – очень великодушная, но дело запутывается все больше. Сейчас оно просто окутано густым туманом. Один или два пункта требуют пояснений. Кто эти гости? Почему они наносят утренние визиты, прячась в кустах, как индейцы? Зачем остальные члены племени, как я вижу, затаились в подлеске? Не попросишь ли ты остальных членов племени выйти и присоединиться к радостной толпе?

Теперь он начал мне нравиться. Мне всегда нравятся люди, которые знают те же песни, что и мы, те же книги, мелодии и так далее.

Остальные вышли к нам. Судя по виду дамы, ей было очень неловко, и она готова была заплакать. Но и она не смогла удержаться от смеха, глядя, как из кустов выходит все больше и больше народу.

– Но кто, во имя неба, этот Альберт? – спросил священник. – И кто его дядя? И что они и вы делаете на галерке… В смысле – в саду?

Мы все чувствовали себя довольно глупо, и вряд ли я когда-нибудь сильнее ощущал, что нас ужасно много.

– Три года отсутствия в Англии и пребывания Калькутте могут оправдать то, что я не знаю этих деталей, но все же…

– Думаю, нам лучше уйти, – сказала Дора. – Простите, если мы вели себя грубо и неправильно. Мы не хотели. До свидания. Надеюсь, вы будете счастливы с этим джентльменом.

– Я тоже надеюсь, – сказал Ноэль, но я знаю – он думал о том, насколько дядя Альберта симпатичней.

Мы повернулись, чтобы уйти.

Дама была вовсе не такой говорливой, какой была тогда, когда делала вид, будто показывает нам Кентербери, но теперь она как будто стряхнула с себя дурацкую задумчивость и схватила Дору за плечо.

– Нет, дорогая, нет, все в порядке, и вы должны выпить со мной чаю вот здесь, на лужайке. Джон, не дразни их больше. Дядя Альберта – тот самый джентльмен, о котором я тебе рассказывала. А это, дорогие мои дети, мой брат, мы с ним не виделись три года.

– Значит, он тоже давно потерянный, – догадался Эйч-Оу.

– Потом-потом, – сказала дама и улыбнулась.

Все остальные онемели от противоречивых чувств. Освальд онемел больше всех. Как же он сам не догадался насчет брата! Ведь в дурацких взрослых книгах, если девушка целует мужчину в кустах, значит, она в него не влюблена; он обязательно оказывается ее братом, только обычно позором всей семьи, а не респектабельным капелланом из Калькутты.

Дама повернулась к своему преподобному и удивленному брату и сказала:

– Джон, пойди и скажи, что мы будем пить чай на лужайке.

Когда капеллан ушел, она с минуту подумала, прежде чем заговорить.

– Я собираюсь рассказать вам кое-что, но хочу взять с вас честное слово, что вы будете молчать. Видите ли, я бы не каждому доверилась. Но дядя Альберта много рассказывал мне о вас, и я знаю, что могу вам доверять.

Мы ответили:

– Честное слово!

Освальд произнес это мрачно, слишком хорошо зная, что услышит дальше.

– Хотя я не бабушка дяди Альберта, я знала его когда-то в Индии, и мы собирались пожениться, но потом случилось одно… недоразумение.

– Вы поссорились?

– Поругались? – одновременно спросили Ноэль и Эйч-Оу.

– Да, поссорились, и он уехал. Он служил тогда во флоте. А затем… Ну мы оба сожалели о ссоре, но когда его корабль вернулся, мы уже отправились в Константинополь, а потом в Англию, и он не смог нас найти. И говорит, что с тех пор меня ищет.

– А вы ищете его? – спросил Ноэль.

– Ну, может быть, – сказала дама.

Девочки с глубоким интересом воскликнули:

– Ах!

Дама продолжала быстрее:

– А потом я нашла вас, а он нашел меня, и теперь я должна сообщить вам кое-что. Постарайтесь это выдержать…

Она замолчала. Затрещали ветки, и дядя Альберта, оказавшись среди нас, снял шляпу.

– Прости, что я рву на себе волосы, – обратился он к даме, – но неужели эта стая действительно тебя выследила?

– Все в порядке, – сказала она и, взглянув на него, неожиданно похорошела. – Я как раз собиралась им объявить…

– Не отнимай у меня этой гордой привилегии, – сказал он. – Детки, позвольте представить вас будущей миссис дядя Альберта. Или лучше сказать новой тете Альберта?

Перед чаем пришлось дать много объяснений – о том, как мы сюда попали и почему. Но, испытав сперва горечь разочарования, мы почувствовали себя далеко не так паршиво, как ожидали. Потому что дама дяди Альберта была с нами очень любезна, а ее брат оказался таким замечательным и показал нам множество первоклассных индийских диковинок, нарочно их распаковав: шкуры зверей, бусы, медные кувшины, раковины из разных диких стран, не только из Индии. А дама сказала девочкам, что надеется – они будут любить ее так же, как она любит их, а если им хочется новую тетю, она сделает все возможное, чтобы их не разочаровать.

Элис подумала о тете Мёрдстон Дейзи и Денни, о том, как ужасно было бы, если бы дядя Альберта женился на ней, и решила (как она призналась потом), что мы можем считать себя счастливчиками, ведь всё могло бы быть намного хуже.

Дама отвела Освальда в сторону, сделав вид, что показывает ему попугая, которого он перед этим внимательно рассматривал, и сказала, что она не похожа на некоторых женщин из книг. Выйдя замуж, она никогда не будет пытаться разлучить мужа с друзьями его холостяцких дней, она только хочет, чтобы они стали и ее друзьями тоже.

После мы пили чай, и за ним все подружились, а потом преподобный и дружелюбный отвез нас домой в двуколке. Если бы не Марта, не было бы ни чая, ни объяснений, ни двуколки, ничего. Поэтому мы ласкали ее и не возражали, что она, этакая туша, ходила у нас по коленям всю дорогу до дома.

Вот и вся история о давно потерянной бабушке и дяде Альберта. Боюсь, рассказ получился довольно скучным, но событие было очень важным (для него), поэтому я решил, что надо о нем поведать.

Все истории о влюбленных и женитьбе – занудные. Мне нравится такая любовная история, в которой герой в сумерках расстается с девушкой у садовой калитки и уходит, и с ним случаются всякие приключения, а девушку вы больше не увидите, пока он не вернется в конце домой, чтобы на ней жениться.

Думаю, от женитьбы не уйдешь. Дядя Альберта ужасно старый, ему больше тридцати, а леди уже в преклонных годах, на следующее Рождество ей исполнится двадцать шесть. Вот на Рождество они и поженятся. Девочки будут подружками невесты в белых платьях с меховой отделкой, и это их вполне утешило. Если Освальд иногда и ропщет, то про себя. Что толку ныть? Мы все должны встретить свою судьбу, и дяде Альберта не избежать ужасного закона жизни.

Поиск давно потерянной был последним из наших поступков, которым полагалось быть благородными. Прощайте, Послушарики, глав больше не будет. Но Освальд ненавидит книги, в которых под конец не рассказывается о будущем интересных читателю людей.

Итак, мы вернулись домой, в прекрасный дом в Блэкхите. Он казался таким величественным и похожим на особняк после Дома у Рва, и там все очень нам обрадовались.

Миссис Петтигрю всплакнула, когда мы уезжали, чем поразила меня до глубины души. Она подарила каждой из девочек по толстой красной подушечке-сердцу для булавок, а каждому мальчику – нож, купленный на собственные деньги (я имею в виду собственные деньги экономки).

Билл Симпкинс счастлив, трудясь помощником садовника у матери миссис дядя Альберта. Как я и думал, в том поместье есть три садовника. А наш бродяга все еще зарабатывает достаточно, чтобы всласть высыпаться у дорогого старого свиновода.

Все последние три дня в деревне мы наносили прощальные визиты нашим многочисленным друзьям, которые очень сожалели, что нас теряют. Мы обещали навестить их в следующем году. Надеюсь, так и будет.

Денни и Дейзи вернулись к отцу в Форест-Хилл. Вряд ли они когда-нибудь снова станут жертвами тетушки Мёрдстон, которая на самом деле их двоюродная бабушка и примерно вдвое старше нашей новой тети (будущей миссис дядя Альберта). Думаю, Денни и Дейзи набрались смелости и сказали отцу, что тетя им не нравится, хотя раньше такое им бы и в голову не пришло. Наш собственный грабитель говорит, что каникулы в деревне пошли его детям на пользу. Еще он говорит, что мы, Бэстейблы, научили Дейзи и Денни основам искусства делать дом счастливым. Наверное, вернувшись из Дома у Рва, они придумали несколько совершенно новых проказ и выполнили задуманное.

Мне бы хотелось, чтобы мы не взрослели так быстро. Освальд понимает, что скоро станет слишком взрослым для игр, в которые можно играть всей компанией, и чувствует, как к нему подкрадывается взрослость. Но довольно об этом.

Что ж, любезный читатель, прощай. Если что-нибудь в хрониках Послушариков заставит тебя попытаться стать хорошим, автор, конечно, будет очень рад. Но вот мой совет: не создавай для этого общество, без него быть хорошим гораздо легче.

И постарайся забыть, что у Освальда Бэстейбла есть еще одно имя. Я имею в виду то, которое начинается на «С». Может, вы пропустили место, где о нем говорилось – если так, не перечитывайте книгу, чтобы его найти! Ни один мужественный мальчик не хотел бы, чтобы его так называли (если он не врет). Освальд, как говорят, очень мужественный, и он презирает это имя и никогда не даст его своему сыну, когда тот у него будет. Даже если богатый родственник предложит завещать ребенку огромное состояние, Освальд будет тверд. Клянусь честью дома Бэстейблов!