Автор этих строк очень надеется, что читатель не такой дурак, чтобы подумать, будто мы были несчастными, заброшенными детишками, чьи взрослые родственники кружились в вихре праздных, или как их там, развлечений, в то время как мы, покинутые, плакали дома. Ничего подобного!

Я хочу, чтобы вы знали, что отец проводил с нами много времени, и дядя Альберта посвящал нам немало своих драгоценных часов. Отец Денни и Дейзи тоже приезжал, и другие нас навещали – ровно столько народу, сколько нам хотелось видеть. Мы очень хорошо проводили с ними время, и нам было очень весело, спасибо. В некотором отношении проводить время со взрослыми лучше, чем развлекаться самим. Во всяком случае, безопаснее. Когда ты со взрослыми, почти невозможно сделать что-либо рискованное – тебя остановят раньше, чем ты что-нибудь этакое натворишь. А раз ты ведешь себя осторожно, значит, всё, что пойдет не так, можно списать на ошибку взрослого.

Но о безопасных развлечениях не так интересно рассказывать, как о том, что ты делаешь, когда некому тебя остановить на пороге необдуманного поступка. И любопытно, что многие самые интересные игры мы затевали, когда взрослые были далеко. Например, игру в паломников.

Это случилось сразу после «Благотворительного бара», в дождливый день. Развлекаться дома в дождливые дни не так просто, как, похоже, думают пожилые люди. Особенно трудно приходится, если ты вдали от родного дома, без своих игрушек и книг. Девочки играли в шашки – отвратительная игра. Ноэль писал стихи, Эйч-Оу пел «Я не знаю, что делать» на мотив «Счастливого берега Ханаана». Вот эта надоедливая песня:

Остальные пытались его угомонить. Мы надели ему на голову сумку, но он продолжал петь в ней; потом мы сели на него, но он пел под нами; мы держали его вверх ногами, а он все равно пел; мы заставили его заползти головой вперед под диван, но даже под диваном он не перестал петь. Мы поняли – только грубое насилие заставит его замолчать, и позволили вылезти. Эйч-Оу сказал, что мы его обидели, а мы ответили, что просто веселились, а он сказал, что ему было не весело. Даже из невинных поступков братьев могла бы разрастить большая ссора, если бы Элис не оторвалась от шашек и не предложила:

– Будет вам ссориться, давайте поиграем во что-нибудь.

– Да, но знаете что? – проговорила Дора. – Теперь, когда мы собрались вместе, я хочу кое-что сказать насчет Общества Послушариков.

Многие из нас застонали, и только один член Общества призвал:

– Слушайте ее, слушайте!

Промолчу, кто именно это сказал, но уж точно не Освальд.

– Нет, правда, – продолжала Дора, – я не хочу поучать, но, как вы знаете, мы обещали быть послушными. А в книге, которую я читала вчера, сказано, что недостаточно быть послушным, надо быть хорошим. А мы сделали очень мало хорошего, «Книга Золотых Дел» почти пуста.

– Может, завести «Книгу Свинцовых Дел»? – спросил Ноэль, выныривая из своих стихов. – Тогда Элис будет о чем писать, если она захочет. Или о медных, цинковых, алюминиевых делах? Золотых никогда не наберется на целую книгу.

Эйч-Оу, завернувшись в красную скатерть, заявил, что Ноэль только что посоветовал нам быть непослушными – и снова мир и спокойствие повисли на волоске. Но Элис одернула:

– Эйч-Оу, перестань! Он совсем не это имел в виду. Но, честное слово, мне хотелось бы, чтобы неправильные поступки не были такими интересными. Вот начинаешь совершать благородный поступок, а потом всё становится таким захватывающим, что не успеешь и оглянуться, как уже изо всех сил поступаешь неправильно.

– И к тому же наслаждаешься этим, – добавил Дикки.

– Вот что любопытно, – сказал Денни, – если делаешь то, что тебе нравится, никогда не знаешь точно, правильно поступаешь или нет, а если делаешь то, что тебе не нравится, можешь не сомневаться: ты совершаешь хороший поступок. Я только сейчас об этом подумал. Вот бы Ноэль написал об этом стихотворение.

– А я уже написал, – отозвался Ноэль. – Верней, я начал сочинять про крокодила, но под конец всё получилось не так, как задумывалось. Подождите минутку.

Он очень усердно строчил, пока как его добрые братья, сестры и друзья ждали обещанную минутку. И вот что прочитал Ноэль:

Я хотел написать «льва – царя зверей», но тогда бы не срифмовалось с «миром» и пришлось вставить про тапира.

Мы все сказали, что стихотворение отличное. Ноэль просто заболевает, если вам не нравятся его стихи.

– Если для того, чтобы стать хорошими, надо просто очень постараться, я не против, – сказал Ноэль, – но можно одновременно и поразвлечься. Давайте станем паломниками, как я с самого начала предлагал.

Мы начали было отнекиваться, но Дора вдруг выпалила:

– Знаю! Мы будем кентерберийскими паломниками. Люди уходили в паломничества, чтобы стать хорошими.

– И подкладывали горох себе в башмаки, – сказал Дантист. – Про это есть стихотворение. Только там человек сперва сварил горох, значит, сжульничал.

– О да! – подхватил Эйч-Оу. – И паломники носили треуголки.

– Не треуголки, а шляпы с ракушками[34], – поправила Элис. – У паломников были посохи и сумы, и они рассказывали друг другу истории. Мы тоже можем такое проделать.

Освальд и Дора читали о кентерберийских паломниках в книге под названием «Краткая история английского народа». На самом деле она вовсе не краткая, это три толстых тома, но там очень хорошие картинки. Написал ее джентльмен по фамилии Грин.

– Порядок! – одобрил Освальд. – Я буду рыцарем.

– Я буду ткачихой из Бата, – сказала Дора. – А кем будешь ты, Дикки?

– О, мне все равно, я буду мистером Батом, если хотите.

– Мы мало знаем об этих людях, – сказала Элис. – Сколько их там было?

– Тридцать, – ответил Освальд, – но нам не обязательно изображать всех. Например, монах…

– Монах или монахиня?

Освальд сказал, что по картинке нельзя точно сказать, но Элис и Ноэль могут взять эту роль на двоих. На том и порешили.

Потом мы открыли книгу и глянули, кто там во что одет, чтобы прикинуть, получится ли смастерить наряды для наших ролей. Сперва мы думали, что справимся, хоть будет чем заняться, ведь дождь все лил и лил, но наряды оказались сложными, особенно у мельника. Денни хотел быть мельником, но в конце концов стал доктором, вспомнив про свое прозвище «Дантист». Дейзи должна была стать настоятельницей – она такая примерная, и у нее «пухлые маленькие красные губки», а Эйч-Оу решил стать экономом (я не знаю, что они экономят), потому что картинка с экономом больше других, а еще ему понравилось слово, похожее на помесь экватора и гнома.

– Давайте сперва смастерим самое простое, – сказала Элис. – Посохи паломников, шляпы и ракушки.

Итак, Освальд и Дикки, бросив вызов ярости стихии, отправились в рощу за садом рубить ясеневые палки и вырубили восемь штук, очень хороших, длинных. Мы отнесли их домой, и девочки не давали нам покоя, пока мы не переоделись, потому что промокли насквозь.

Потом мы очистили палки от коры, и они стали красивыми, белыми, но вскоре испачкались от рук. Любопытная штука: как часто ни мой руки, они всегда перепачкают что-то белое. Мы прибили к верхушкам посохов бумажные розочки – ничего более похожего на ракушки у нас не нашлось.

– У нас вполне могут быть ракушки и на посохах, не только на шляпах, – сказала Элис. – Предлагаю сегодня называть друг друга паломническими именами, просто чтобы привыкнуть. Как думаешь, рыцарь?

– Да, монахиня, – ответил Освальд, но Ноэль напомнил, что Элис играет только половину монашеской роли, и в воздухе снова повисла угроза ссоры.

– Не будь поросенком, милый Ноэль, – упрекнула Элис. – Можешь взять эту роль всю целиком, а я лучше буду простым паломником или Генрихом, который убил Бекета[35].

После этого мы стали звать ее Простым Паломником, и Элис не возражала.

Мы подумывали надеть зимние шапки, но в такую погоду в них слишком жарко, зато большие садовые шляпы, а которых становишься похож на негра с обложки «Песен плантации», прекрасно подошли. На поля шляп мы положили ракушки. Еще паломникам полагаются сандалии, и мы попробовали их смастерить: вырезали подметки из плотной ткани и попытались привязать их к ступням лентой, но пыль так забивалась в пальцы, что мы все-таки выбрали для своей долгой прогулки ботинки. Некоторые из самых серьезно настроенных паломников решили перевязать ботинки белой лентой и сделать вид, будто это сандалии. Денни был одним из таких серьезно настроенных. Что касается одежды, некогда было шить нужные наряды, и сначала мы подумывали о ночных рубашках, но решили все-таки их не надевать (вдруг люди в Кентербери в наши дни не привыкли к таким паломникам) и идти в обычной одежде.

Мы надеялись, что погода на следующий день нас не подведет, и она не подвела.

Чудесным утром паломники встали и спустились к завтраку. Дядя Альберта рано позавтракал и усердно работал в своем кабинете: затаившись у двери, мы слышали скрип его пера. Нет ничего плохого в подслушивании у дверей, если в комнате всего один человек, ведь никто не станет рассказывать свои секреты вслух самому себе.

Экономка миссис Петтигрю приготовила нам ленч. Похоже, она любит, когда мы уходим из дома и берем еду с собой, хотя, по-моему, ей одной должно быть очень скучно. Помню, Элиза, наша последняя главная служанка в Люишеме, была точно такой же. Конечно, мы взяли с собой собак. С тех пор, как нас заперли в Таинственной Башне, нам запретили выходить без этих верных друзей человека. Мы не взяли только Марту, потому что бульдоги не любят долгих прогулок. Запомните это, если у вас когда-нибудь будет одно из этих ценных животных.

Приготовления прошли не зря: в широкополых шляпах с ракушками, с посохами, в сандалиях из ленточек паломники выглядели очень мило.

– Только сумы ни у кого из нас нет, – сказала Дора.

– Что такое сума?

– Думаю, что-то для чтения. Свиток пергамента или что-то в этом роде.

И мы, скатав старые газеты, понесли их в руках. Мы взяли «Глобус» и «Вестминстер Газетт», потому что они красивые, розовые и зеленые. Дантист шел в теннисных туфлях, превратив их в сандалии с помощью черной ленты, и без носок. Со стороны смотрелось почти так же хорошо, как если бы он был босиком.

– Вот бы еще насыпать в обувь гороху, – сказал он.

Но мы не согласились, помня, сколько бед способен причинить маленький камешек в ботинке, не говоря уж о горошинах.

Конечно, мы знали, как идти в Кентербери, потому что старая дорога паломников проходит прямо у нашего дома. Дорога эта очень красивая, узкая, во многих местах затененная деревьями, удобная для пеших прогулок, но неровная и рыхлая, поэтому по ней не любят ездить в повозках и кое-где она поросла травой.

Как я уже сказал, день выдался прекрасный, а это значит, что дождя не было, но солнце иногда скрывалось за облаками.

– Как славно, о рыцарь, что око дня не сияет в полную мощь своего… Как его там? Великолепия, – сказала Элис.

– Ты речешь правду, о Простой Пилигрим, – ответил Освальд. – И без того жарко.

– Лучше бы я не был двумя людьми сразу, – сказал Ноэль. – От этого мне вдвое жарче. Стану-ка я магистратом или еще кем-нибудь.

Но мы ему не позволили, объяснив, что если бы он не был таким чудовищно разборчивым, Элис была бы его половинкой, поэтому сам виноват, раз ему жарко за двоих.

Но и вправду порядочно парило, а мы уже давно не ходили так далеко в ботинках. И все-таки, когда Эйч-Оу начал жаловаться, мы выполнили свой паломнический долг и велели ему заткнуться. Он замолчал, как только Элис сказала, что ныть и хныкать не к лицу эконому.

Было так тепло, что настоятельница и ткачиха из Бата перестали идти в обнимку, в своей обычной глупой манере (дядя Альберта называет это «шерочка с машерочкой»), а доктору с мистером Батом пришлось снять куртки и нести их в руках.

Я уверен, что если бы нас увидел художник, фотограф или любой другой любитель паломников, он бы очень обрадовался. Бумажные ракушки были первоклассными, вот только мешали опираться на посох, как на трость.

Мы мужчины, шагали впереди и, как могли, разговаривали по-книжному. Поначалу все были веселы, как звон обеденного колокольчика, но вскоре Освальд, «самый совершенный благородный рыцарь», поневоле заметил, что один из нас что-то примолк и побледнел, как будто съел что-то неподходящее, но еще не совсем уверен, что ему плохо.

– В чем дело, Дантист, старина? – спросил Освальд.

Он был очень добр и вел себя как настоящий рыцарь, хотя, конечно, Денни его раздражал. Отвратительно, когда люди бледнеют посреди игры и все портят, а вам приходится возвращаться домой и говорить бедняге, как вам его жаль, и притворяться, будто вы не огорчены, что вся игра пошла псу под хвост.

– Все нормально, – ответил Денни, но Освальд видел – он врет.

– Давай немного отдохнем, Освальд, очень жарко, – предложила Элис.

– Сэр Освальд, с вашего позволения, Простой Пилигрим, – с достоинством ответил ее брат. – Помни, я рыцарь.

Мы сели и пообедали, и Денни приободрился. Мы немного поиграли в наречия, в «двадцать вопросов» и в «научи своего сына», а потом Дикки сказал, что пора отчаливать, если мы хотим этим вечером добраться до порта Кентербери. Конечно, паломникам наплевать на порты, но Дикки никогда не задумывается как следует, во что играет.

Мы пошли дальше. Я думаю, мы рано добрались бы до Кентербери, только Денни все больше бледнел, и вскоре Освальд увидел, что он хромает.

– Обувка жмет, Дантист? – спросил Освальд все с той же добродушной, вымученной веселостью.

– Не очень. Все в порядке, – ответил тот.

Так мы и шли – но теперь все немного устали, – а солнце пекло все жарче и облака совсем рассеялись. Нам пришлось петь, чтобы не падать духом. Мы спели «Британских гренадеров» и «Тело Джона Брауна», под которые так здорово шагать, спели многие другие песни, а как только затянули «Топ, топ, топ, мальчики маршируют», Денни вдруг резко остановился. Он постоял сперва на одной ноге, потом на другой, сморщился, прижал к глазам костяшки пальцев и сел на кучу камней у дороги.

Когда мы опустили его руки, он плакал. Автор не хочет сказать, что плакать – это по-детски.

– Что случилось? – спросили мы, а Дейзи с Дорой стали гладить Денни по спине, уговаривая ответить, но он только ревел и повторял, что ничего страшного, дескать, пусть мы уйдем и оставим его, а на обратном пути захватим.

Освальд подумал, что, скорее всего, у Денни заболел живот, и ему не хочется говорить об этом при всех. Поэтому Освальд велел остальным немного пройтись, а сам спросил:

– Ну, Денни, не будь юным ослом. В чем дело? Живот болит?

Денни перестал плакать, чтобы как можно громче выкрикнуть:

– Нет!

– Ну тогда хватит все портить, – сказал Освальд. – Не будь дураком, Денни. В чем дело?

– Ты не скажешь остальным, если я призна́юсь?

– Не скажу, если ты не хочешь, – великодушно ответил Освальд.

– Ну дело в ботинках.

– Так сними их, парень.

– Ты не будешь смеяться?

– НЕТ! – воскликнул Освальд так нетерпеливо, что остальные оглянулись, чтобы понять, почему он кричит. Он отмахнулся и со смиренной нежностью начал расстегивать ленточные «сандалии». Денни позволил ему это сделать, не переставая плакать.

Когда Освальд снял первый ботинок, тайна открылась ему.

– Ну знаешь! Из всех тупоумных… – сказал он с подобающим случаю негодованием.

Денни струхнул – хоть и сказал потом, что ничего подобного, но он ведь не знает, что значит слово «струхнул», и если он не струхнул, тогда и Освальд не знает, что это такое.

Когда Освальд снял ботинок, он, естественно, бросил его и пнул, и вдруг оттуда выкатилось множество маленьких желтых штучек. Освальд повнимательнее к ним пригляделся и понял, что это расколотые горошины.

– Может, скажешь, почему ты свалял такого дурака? – спросил кроткий рыцарь с вежливостью отчаяния.

– Ой, не сердись, – сказал Денни. Теперь, когда с него сняли ботинки, он согнул и разогнул пальцы ног и перестал плакать. – Я знал, что пилигримы кладут горох себе в башмаки… И… Ты только не смейся!

– Я не смеюсь, – ответил Освальд все с той же горькой вежливостью.

– Я не хотел говорить вам, что собираюсь сделать, потому что мечтал сыграть лучше всех и подумал – если вы узнаете о моей идее, вам тоже захочется, а вы ведь не хотели совать горох, когда я об этом заикнулся. Поэтому я просто положил горсть в карман и совал в ботинки по горошинке-другой, когда никто не видел.

Про себя Освальд подумал: «Жадный олух». Ибо желать, чтобы у тебя было больше, чем у остальных, – это жадность, даже если речь идет о добродетели. Но вслух Освальд ничего не сказал.

– Видишь ли, – продолжал Денни, – я действительно хочу быть хорошим. И если паломничество помогает стать хорошим, надо паломничать правильно. Пусть у меня поболят ноги, я не против, если это навсегда сделает меня хорошим. Кроме того, я хотел сыграть основательно. Ты всегда говоришь, что я играю спустя рукава.

Сердце доброго Освальда тронули последние слова.

– По-моему, ты и так достаточно хорош, – сказал он. – Я приведу остальных… Нет, они не будут смеяться.

Когда мы все вернулись к Денни, девочки принялись над ним хлопотать, но Освальд и Дикки с серьезным видом стояли в стороне. Они были достаточно взрослыми, чтобы понять, что быть хорошим – прекрасно, но в конце концов нужно как-то вернуть мальчика домой. Они как можно вежливее выразили эту мысль, и Денни сказал:

– Все в порядке, меня кто-нибудь подвезет.

– Думаешь, можно все исправить, если тебя подвезут? – сурово спросил Дикки.

– Можно, если дело касается ног, – ответил Денни. – Я запросто найду того, что подкинет меня до дома.

– Только не здесь, – сказала Элис. – По этой дороге никто не ездит… Но большая дорога как раз за поворотом, там, где телеграфные провода.

Дикки и Освальд сцепили руки в «стульчик» и вынесли Денни на большую дорогу. Там мы уселись на обочине и принялись ждать. Долгое время мимо никто не проезжал, если не считать повозки пивовара. Мы, конечно, его окликнули, но он так крепко спал, что не услышал, и никто из нас не догадался быстрее молнии выскочить на дорогу и схватить лошадей под уздцы. Только когда повозка скрылась из виду, всем нам разом пришла в голову эта мысль.

Пришлось и дальше сидеть у пыльной дороги, и многие паломники ворчали, что лучше бы мы никогда не пускались в путь. Освальд не высказывал таких бесплодных сожалений.

Наконец, когда отчаяние начало терзать даже душу Освальда, послышался быстрый топот лошадиных копыт, и показалась двуколка, в которой сидела единственная дама.

Мы приветствовали ее, как потерпевшие кораблекрушение отчаявшиеся моряки приветствуют парус.

Двуколка остановилась. Дама была не очень старой – после мы узнали, что ей двадцать пять лет – и веселой с виду.

– Ну, в чем дело? – спросила она.

– У этого бедного мальчика очень болят ноги, – сказала Дора, показав на Дантиста, который заснул на обочине, как всегда, с приоткрытым ртом. – Вы его не подвезете?

– Но почему вы так одеты? – спросила дама, глядя на наши ракушки, сандалии и прочее.

Мы объяснили.

– А что у него с ногами? – спросила она.

Мы рассказали и об этом.

– Бедный малыш! – проговорила она. У нее был очень добрый вид. – Куда вы хотите добраться?

Мы и это сказали. Мы ничего от дамы не скрыли.

– Что ж, – ответила она, – мне надо ехать в… как называется тот город?

– Кентербери, – подсказал Эйч-Оу.

– Ну да, в Кентербери, – кивнула она, – он всего в полумиле отсюда. Я возьму бедного маленького паломника и трех девочек. Вам, мальчикам, придется идти пешком. Потом мы выпьем чаю, осмотрим достопримечательности, и я отвезу вас домой – по крайней мере, некоторых. Как вам такое предложение?

Мы бурно поблагодарили ее и сказали, что это будет очень хорошо.

Потом мы помогли Денни забраться в повозку, девочки тоже туда залезли, и красные колеса двуколки покатились по пыли.

– Жаль, что леди не ехала в омнибусе, – вздохнул Эйч-Оу, – тогда мы все могли бы прокатиться.

– Он еще и недоволен! – сказал Дикки.

А Ноэль заметил:

– Ты должен быть счастлив, что тебе не придется тащить Денни всю дорогу до дома на спине.

Когда мы добрались до Кентербери, город оказался гораздо меньше, чем мы ожидали, а собор – ненамного больше церкви рядом с Домом у Рва. Казалось, там всего одна большая улица, и мы решили, что остальная часть города где-то спрятана.

Мы подошли к гостинице. Перед ней зеленела лужайка, на конюшенном дворе стояла красная двуколка, а ее хозяйка с Денни и остальными сидели на скамейках у крыльца и смотрели на нас. Трактир назывался «Георгий и дракон», и это название напомнило мне о тех днях, когда разъезжали кареты, орудовали разбойники с большой дороги, путников встречали веселые хозяева и в таких вот придорожных трактирах происходили приключения, о которых все мы читали.

– Мы заказали чай, – сказала дама. – Не хотите ли вымыть руки?

Мы увидели, что ей хочется, чтобы мы умылись, поэтому ответили утвердительно. Девочки и Денни уже выглядели гораздо чище, чем были при нашем расставании.

На заднем дворе на верхний этаж гостиницы вела наружная деревянная лестница. Мы поднялись по ней и вымыли руки в большой комнате с кроватью под темно-красным балдахином – как раз на таких занавесях было бы не видно пятен крови в старые добрые времена приключений.

Потом мы пили чай в большой комнате с деревянными стульями и столами, старыми и сильно вытертыми. Еда была очень хорошая: салат, холодное мясо, три сорта джема, а еще пирог и свежевыпеченный хлеб, который нам не разрешают есть дома.

За чаем мы разговаривали с дамой. Она была очень добра. В мире помимо других разновидностей есть два типа людей: одни понимают, о чем ты ведешь речь, другие не понимают. Эта дама относилась к первому типу.

После того, как все наделись до отвала, дама спросила:

– Что вы больше всего хотели увидеть в Кентербери?

– Собор, – ответила Элис, – и место, где убили Томаса Бекета.

– И крепость, – сказал Дикки.

Освальд хотел осмотреть городские стены, потому что ему нравится история о Святом Альфедже[36] и данах.

– Ну-ну, – сказала дама и надела шляпку, очень продуманную – не комок ворсистой материи и перьев, не закрывающий лица, который надевают набекрень и прикалывают длинными булавками, а почти такую же большую, как у нас, с широкими полями, красными цветами и черными лентами (их завязывают под подбородком, чтобы шляпу не сдуло).

И все мы отправились осматривать Кентербери. Дики и Освальд по очереди несли Денни на спине. Дама называла его «раненый товарищ».

Сперва мы пошли в церковь. Освальд, в чьем живом уме легко зарождаются подозрения, боялся, что леди начнет разговаривать в церкви, но она этого не сделала. Церковная дверь была открыта. Я помню, мама однажды сказала, что хорошо и правильно оставлять церкви открытыми на весь день, чтобы усталые люди могли войти, помолчать и помолиться, если захотят. Но говорить вслух в церкви не очень уважительно. (Смотри примечание А).

Когда мы вышли на улицу, дама сказала:

– Представьте, как на ступенях алтаря началась безумная борьба, и Бекет швырнул на землю одного из напавших на него людей, а ведь тот был в доспехах…

– Было бы гораздо умнее, – перебил Эйч-Оу, – швырнуть его без доспехов, пусть бы доспехи остались стоять.

Элис и Освальд бросили на умника испепеляющий взгляд и попросили:

– Продолжайте.

И дама продолжала. Она рассказала нам все о Бекете, а потом о Святом Альфедже, в которого швыряли костями до тех пор, пока он не умер, потому что он не хотел обременять налогами свой бедный народ в угоду мерзким гадким датчанам.

Денни продекламировал стихотворение «Баллада о Кентербери». Сперва там говорится о датских военных кораблях с носами в виде змей, а в конце о том, что надо поступать так, как вы хотели бы, чтобы поступили с вами. Стих длинный, зато в нем перечислены все говяжьи кости, брошенные в Святого Альфедже, и все рассказано об этом святом.

Потом дама показала нам крепость, похожую на дом для сушки хмеля. А под кентерберийскими стенами, с которых Альфедже бросал вызов датчанам, находился обычный фермерский двор. Больница[37] смахивала на сарай, и другие достопримечательности были не похожи на себя, но мы ходили повсюду и очень хорошо провели время. Дама была такой забавной, к тому же иногда разговаривала, как настоящий экскурсовод, с которым я позже познакомился в соборе. Когда мы наконец сказали, что Кентербери что-то слишком маленький, леди ответила:

– Что ж, жаль было бы забраться в такую даль и не услышать хоть что-нибудь о Кентербери.

Тут нам сразу открылась ужасная истина, и Элис воскликнула:

– Как жестоко вы нас провели!

Но Освальд тут же учтиво сказал:

– Ну и пусть. Это было здорово проделано.

Он не сказал: «Я с самого начала обо всем догадался», хотя искушение было велико. Потому что он и вправду с самого начала чувствовал, что деревня слишком маленькая для Кентербери. (Смотри примечание Б).

На самом деле то место называлось Хейзелбридж, а вовсе не Кентербери. В Кентербери мы съездили в другой раз. (Смотри примечание В).

Мы не рассердились на леди за то, что она провела нас с Кентербери, ведь шутка получилась первоклассной. И она очень любезно спросила, не сердимся ли мы, а мы ответили, что нам всё понравилось. Но теперь нам уже не хотелось ни на что смотреть, а хотелось поскорее вернуться домой. Дама поняла это и сказала:

– Пойдемте, наши колесницы готовы и лошади уже под чепраками.

«Чепрак» – первоклассное слово из книги. Оно подняло Освальду настроение, и ему понравилось, что дама так сказала, хотя он удивился, почему «колесниц» не одна. Когда мы вернулись в гостиницу, кроме двуколки я увидел еще повозку, в которой сидел местный бакалейщик мистер Манн. Леди подсадила девочек в свою двуколку, а мальчики поехали с бакалейщиком. У него была очень хорошая лошадь, только ее полагалось подгонять почему-то не тем концом кнута. Повозка так и подпрыгивала на ухабах.

Уже пала вечерняя роса – по крайней мере, я думаю, что пала, хотя из повозки бакалейщика росы не разглядишь – когда мы добрались до дома. Мы горячо поблагодарили даму и сказали, что надеемся когда-нибудь снова ее увидеть. Она ответила, что тоже очень на это надеется.

Бакалейщик уехал, а мы по очереди пожали даме руку (мальчики) или поцеловали ее (девочки и малыши). Она подстегнула лошадь и умчалась, но у поворота обернулась и помахала рукой. Мы тоже ей помахали и направились к дому, как вдруг дядя Альберта налетел на нас, как ураган. Он был во фланелевых брюках и в рубашке с расстегнутым воротничком, со взъерошенными волосами и испачканными чернилами руками, и по его дикому взгляду мы поняли, что он прервал работу на середине главы.

– Кто эта дама? – закричал он. – Где вы с ней встретились?

Освальд всегда помнит о том, чему его учили, поэтому начал рассказывать историю с самого начала:

– На днях, о защитник бедных, мы с Дорой читали о кентерберийских паломниках…

Освальд думал, дядя Альберта обрадуется, что его наставления о необходимости всегда рассказывать историю с начала не пропали зря, но не тут-то было.

– Заткнись, юный остолоп! – перебил дядя Альберта. – Где вы с ней встретились?

– В Хейзелбридже, – коротко и обиженно ответил Освальд.

Дядя Альберта бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и на ходу крикнул Освальду:

– Вытащи мой велосипед, старина, и подкачай заднее колесо!

Не сомневайтесь – никто не смог бы действовать быстрее Освальд, но задолго до того, как шина была полностью надута, появился дядя Альберта уже в застегнутом воротничке, в куртке и при галстуке, аккуратно причесанный, и вырвал безобидную машину из рук удивленного Освальда.

Дядя Альберта в два счета закончил накачивать колесо, вскочил в седло и умчался так быстро, что за ним не угнался бы ни один разбойник с большой дороги, каким бы черным и горячим ни был его конь.

Мы молча уставились друг на друга.

– Он, наверное, ее узнал, – сказал Дикки.

– Может, это его старая нянька, и только ей одной ведома мрачная тайна его благородного происхождения, – предположил Ноэль.

– Не такая уж она старая, клянусь честью! – возразил Освальд.

– Не удивлюсь, если она хранит секрет завещания, благодаря которому он будет купаться в золоте давно утраченного богатства, – сказала Элис.

– Как думаете, он ее догонит? – спросил Ноэль. – Я уверен, от этого зависит его будущее. Возможно, та дама – его давно потерянная сестра: им завещали по половинке имения, а раз сестру никак не удавалось найти, то и наследство не получалось разделить.

– Может, он просто в нее влюблен, – сказала Дора. – Жестокая судьба разлучила его с любимой в ранней юности, и с тех пор искал он ее по всему белому свету.

– Очень надеюсь, что не искал… Во всяком случае, с тех пор, как мы с ним познакомились, он не уезжал дальше Гастингса, – заявил Освальд. – Ни к чему нам вся эта чепуха.

– Какая чепуха? – спросила Дейзи.

– Женитьба и прочая ерундень.

С Освальдом не согласились только Дейзи и Дора. Но даже Элис призналась, что весело было бы стать подружкой невесты.

Плохо дело! Можно обращаться с девчонками, как с равными, можно всячески их ублажать, можно играть с ними по-честному, как с мальчиками, но даже в лучших девчонках есть что-то не мужское. Как молоко скисает без предупреждения, так они без предупреждения глупеют.

Дядя Альберта вернулся весь разгоряченный, с бисеринками пота на лбу, и все равно бледный, как Дантист, когда горошины дали ему жару.

– Вы догнали ее? – спросил Эйч-Оу.

Дядя Альберт стал мрачнее тучи, готовой разразиться громом и молнией.

– Нет.

– Это ваша давно пропавшая няня? – спросил Эйч-Оу, прежде чем мы успели его заткнуть.

– Это моя давно пропавшая бабушка! Мы с ней когда-то встречались в Индии, – ответил дядя Альберта, вышел из комнаты и шарахнул дверью так, как нам запрещали делать.

На том паломничество в Кентербери и закончилось.

Что касается дамы, мы тогда не знали, вправду ли она давно пропавшая бабушка дяди Альберта, с которой он когда-то встречался в Индии, или нет, хотя нам показалось, что она слишком молодая для бабушки. После все выяснилось, но сейчас рассказ не об этом. А в ту пору дядя Альберта вел себя так, что нам расхотелось приставать к нему с расспросами.

Кентерберийское паломничество не то чтобы сделало нас хорошими, но, как сказала Дора, зато в тот день мы не натворили ничего плохого. Итого мы пробыли хорошими двадцать четыре часа.

Примечание А. Позже мы увидели настоящий Кентербери. Он очень большой. Какой-то сварливый человек провел нас по собору и все время довольно громко тараторил, как будто тут не церковь. Мне запомнилось, как он сказал:

– Это капелла настоятеля; она была капеллой Богоматери в те дни, когда тут поклонялись Деве Марии.

А Эйч-Оу спросил:

– А теперь тут поклоняются настоятелю?

Какие-то странные люди громко рассмеялись. Я думаю, смеяться в церкви – хуже, чем не снимать шапку при входе, как забыл снять шапку Эйч-Оу. Он сказал: собор такой большой, что он не думал, что это церковь.

Примечание Б. См. Примечание В.

Примечание В. См. Примечание Г.

Примечание Г. См. Примечание Д.

Примечание Д. См. Примечание А.