Речь о его благородстве пойдет только в конце главы, но вы ничего не поймете, если не будете знать начала истории. А началась она, как почти всё в ту пору, с поисков сокровищ.

Конечно, как только мы пообещали советоваться с отцом насчет бизнеса, нам расхотелось этим бизнесом заниматься. Уж не знаю, отчего так получается, но когда ты должен советоваться о чем-то со взрослыми, даже самыми лучшими и храбрыми, тебе уже не хочется ничего делать.

Мы не возражаем против того, что дядя Альберта время от времени вмешивается в события, но, к счастью, он не требует, чтобы мы с ним советовались. И все же Освальд понимал, что отец совершенно прав. Думаю, будь у нас сто фунтов, мы бы потратили их на долю в прибыльном деле по продаже полезного патента, а потом пожалели бы, что не потратили деньги на что-нибудь другое. Так говорит отец, а ему видней. В то время у нас было несколько идей, как разбогатеть, но все они имели какой-нибудь маленький изъян.

Так обстояло дело с идеей Эйч-Оу устроить игру «сбей кокос» на нашей стороне Пустоши, где вообще нет никаких игр. Для игры у нас не было ни палочек, ни деревянных мячей, а зеленщик сказал, что не продаст в долг двенадцать дюжин кокосовых орехов без письменного распоряжения мистера Бэстейбла. А поскольку нам не хотелось советоваться с отцом, мы решили отказаться от этой затеи.

Потом Элис нарядила Пинчера в кукольное платье, и мы задумали научить пса танцевать под шарманку. И снова ничего не вышло, поскольку Дикки вспомнил, как однажды слышал, что шарманка стоит целых семьсот фунтов. Конечно, речь могла идти о большом церковном оргамне, но даже шарманку на трех ножках не купишь за один шиллинг и семь пенсов, а больше у нас не было, так что и от затеи Элис мы отказались.

Однажды в дождливый день на обед подали баранье рагу – очень жесткое, с бледной комковатой подливкой. Наверное, остальные не доели бы свои порции, даже если бы остались голодными, но Освальд сказал, что это роскошное рагу из благородного оленя, которого подстрелил Эдвард. И мы стали играть в детей из Нового Леса,[11] и баранина стала намного вкусней. В Новом Лесу никто не считает оленину жесткой, а подливку бледной.

После обеда мы разрешили девочкам устроить кукольное чаепитие с условием, что они не заставят нас, мальчиков, мыть посуду. Когда мы допивали лакричную воду из маленьких чашечек, Дикки сказал:

– Это мне кое о чем напомнило.

Мы спросили:

– О чем?

Дикки ответил сразу, хотя набил рот хлебом, в который напихали лакрицу, чтобы было похоже на торт. Нехорошо говорить с набитым ртом, даже если говоришь со своей семьей, да еще и вытирать рот тыльной стороной ладони, а не носовым платком (если платок у тебя есть), как сделал Дикки.

– Ну, помните, когда мы впервые заговорили о поиске сокровищ, я сказал, что мне кое-что пришло в голову, но я помолчу, пока все не обдумаю.

– Помним.

– Так вот, эта лакричная вода…

– Чай, – тихо поправила Элис.

– Ну пусть будет чай… заставил меня задуматься…

Но Дикки не успел сказать, о чем он там задумался, потому что Ноэль завопил:

– Давайте уже покончим с чаепитием и устроим военный совет!

Итак, мы достали флаги, деревянный меч и барабан и, пока девочки мыли посуду, Освальд бил в барабан. Но потом пришла Элиза и сказала, что у нее и без того болят зубы, и этот шум ей как нож острый. Освальд, разумеется, сразу перестал шуметь. Он никогда не отказывается выполнить вежливую просьбу.

Нарядившись в индейцев, мы уселись вокруг костра.

Дикки заговорил первым:

– Все в мире хотят денег. Некоторые люди их имеют. Люди, у которых есть деньги – прозорливые люди. Я прозорливый человек.

Дикки замолчал и закурил трубку мира. Из этой трубки мы пускали летом пузыри, и просто чудо, что она до сих пор не сломалась. Когда мы пользуемся ею, как трубкой мира, мы набиваем ее чайными листьями, но девчонкам курить не даем. Нельзя позволять девчонкам курить. Если позволять им делать то же, что делают мужчины, они слишком много о себе возомнят.

– Выкладывай, – сказал Освальд.

– Я смотрю – и вижу, что стеклянные пузырьки стоят всего один пенни… Эйч-Оу, раз ты осмеливаешься хихикать, я пошлю тебя продавать старые бутылки, и ты будешь получать сладости только на те деньги, которые за них выручишь. К тебе это тоже относится, Ноэль.

– Ноэль не хихикал, – поспешно сказала Элис. – Он очень заинтересовался тем, что ты говоришь, поэтому у него такое лицо. Успокойся, Эйч-Оу, перестань корчить рожи. Продолжай, дорогой Дикки.

И Дикки продолжал:

– Должно быть, каждый год продаются сотни миллионов пузырьков с лекарствами. Потому что на всех лекарствах написано: «Тысячи исцелений ежедневно». Если даже понимать это так, что исцелений всего две тысячи, все равно получается круглая сумма. И люди, которые продают лекарства, должны получать большие деньги, потому что маленький пузырек почти всегда стоит два шиллинга и девять пенсов, а большой – три шиллинга и шесть пенсов. А сами пузырьки, как я уже сказал, стоят намного дешевле.

– Это само лекарство такое дорогое, – сказала Дора. – Посмотри, сколько стоят конфеты в аптеке, даже мятные леденцы.

– Только потому, что они вкусные, – объяснил Дикки. – Невкусные средства дешевле. Вспомните, сколько серы вам дают на пенни, и квасцов. Мы не станем добавлять в наше лекарство всякие там аптечные вкусности.

Потом Дикки сказал, что, когда мы изобретем свое лекарство, мы напишем о нем редактору, тот поместит объявление в газете, и люди будут платить по два шиллинга и девять пенсов за маленький пузырек и по три шиллинга и шесть пенсов за большой. Когда же лекарство их вылечит, они напишут благодарственные письма, которые напечатают в той же газете: дескать, они много лет страдали и даже не мечтали о выздоровлении, но благодаря нашей мази…

Тут Дора перебила:

– Только не мазь, она ужасно грязная.

Элис с ней согласилась. А Дикки сказал, что он не имел в виду именно мазь, он собирается выпускать лекарство, которое можно налить в пузырьки. Итак, все было улажено, и мы даже не подумали, что снова начинаем бизнес. Потом дядя Альберта нам это растолковал, мы поняли и очень сожалели.

А тогда нам осталось только изобрести лекарство. Думаете, легко его изобрести, если каждый день в газетах рекламируется столько лекарств? Нет, все намного сложнее, чем вам кажется. Сначала нам пришлось решить, какую именно болезнь мы хотим вылечить. Последовала «горячая дискуссия», как в парламенте.

Дора хотела сделать какую-нибудь штуку для ослепительного цвета лица, но мы напомнили, как ее лицо покраснело и стало шелушиться, когда она умылась мылом «Розабелла», которое рекламировалось как средство для того, чтобы сделать самый темный цвет лица светлым, словно лилия. Дора согласилась, что, возможно, косметику лучше оставить в покое.

Ноэль хотел сначала приготовить лекарство, а уже после выяснить, от чего оно помогает, но Дикки воспротивился, ведь лекарств гораздо больше, чем того, чем мы болеем, поэтому лучше сначала выбрать болезнь.

Освальд предпочел бы лечить раны. Я до сих пор считаю это хорошей идеей, но Дикки сказал:

– Где ты найдешь раненых, особенно теперь, когда нет войн? Мы бы не продали и одного пузырька в день!

Освальд уступил, потому что знает, что такое хорошие манеры, к тому же торговать лекарствами придумал Дикки.

Эйч-Оу хотел средство от расстройства желудка вместо порошков, которые ему сейчас дают, но мы объяснили, что у взрослых не расстраивается желудок, сколько бы они ни ели, и он согласился. Дикки сказал, что ему все равно, какую отвратительную болезнь мы будем лечить, лишь бы мы поторопились с решением.

И тут Элис сказала:

– Это должно быть что-то самое обычное, и только одно. Не боли в спине и не сотни болезней, от которых принимают патентованный сироп. А какая болезнь самая обычная?

Мы сразу ответили:

– Простуда.

Итак, с выбором болезни мы определились.

Потом мы написали этикетку, чтобы наклеить ее на пузырек. Она получилась слишком большой для пузырька из-под уксуса, который у нас нашелся, но мы знали, что в напечатанном виде она станет маленькой. Этикетка была такая:

Лекарство от Бэстейблов. Верное исцеление от простуды, кашля, астмы, одышки и всевозможных инфекций грудной клетки. Одна доза дает немедленное облегчение. Один пузырек исцелит вашу простуду. Особенно большой пузырек за 3 шиллинга и 6 пенсов.

Закажите немедленно у изготовителей.

Чтобы избежать разочарования.

Д., О., Р., Э., Н., Г. О. Бэстейблы, Суссекс, Люишем-роуд, 150.

(Полпенни за возвращенные пузырьки)

Конечно, нашим следующим шагом стало подхватить простуду и попробовать ее вылечить. Каждый из нас рвался заболеть первым, но раз идея принадлежала Дикки, и он сказал, что не собирается отказываться от такой чести, мы ему уступили, что было только справедливо. В тот день он гулял в куртке на голое тело, а на следующее утро долго стоял на сквозняке в ночнушке. Потом мы смочили его рубашку щеткой для одежды, прежде чем он ее надел. Но все было напрасно. Нам всегда говорят, что если будешь такое проделывать, простудишься, но оказалось – ничего подобного.

Тогда мы отправились в парк, и Дикки вошел в воду прямо в ботинках и стоял, покуда хватило терпения (было довольно холодно), а мы его подбадривали. Он отправился домой в мокрой одежде – говорят, верный способ заболеть, но он и не подумал заболеть, только сильно испортил ботинки.

А спустя три дня Ноэль начал кашлять и чихать, и Дикки сказал, что это нечестно.

– Я не нарочно, – ответил Ноэль. – Ты сам должен был подхватить простуду, тогда бы она ко мне не попала.

Элис сказала, что знала с самого начала: Ноэлю не стоило в холод стоять на берегу и аплодировать, поддерживая попытки Дикки заболеть.

Ноэлю пришлось лечь в постель, а мы принялись готовить лекарства. Нам было жаль, что он заболел, но ему всегда нравилось лечиться.

Мы сделали очень много лекарств. Элис заварила травяной чай. Она купила шалфей, тимьян, чабрец и майоран и сварила их все вместе с солью и водой, а еще положила туда петрушку. Освальд уверял, что петрушка – не лекарственная трава. Ее кладут только на холодное мясо, и есть ее не надо. Попугаи гибнут, поев петрушки. Мне кажется, именно петрушка и помешала Ноэлю поправиться. Лекарство ничуть не помогло от его кашля.

Освальд купил на пенни квасцов, потому что они дешевые, и немного скипидара, который, как известно, хорошо помогает при простуде, а еще сахар и анисовое драже. Все это смешали в бутылке с водой, но Элиза выбросила смесь, обозвав ее отвратительной дрянью, а денег, чтобы купить еще что-нибудь, у меня уже не было.

Дора приготовила Ноэлю овсянку, и он сказал, что в груди уже не так хрипит, но кой толк от овсянки, ведь ее нельзя положить в пузырьки и продавать как лекарство. Продавать такое было бы нечестно, к тому же никто бы не поверил в наше снадобье.

Дик смешал лимонный сок с сахаром и добавил немного краски от красной фланели, которой Ноэль обматывал горло. В горячей воде эта фланель так красиво линяет! Ноэль принял смесь, и она ему понравилась. Сам Ноэль предложил лакричную воду, и мы ему не отказали, но лакричная вода слишком простая и черная, чтобы продавать ее в пузырьках по надлежащей цене.

Больше всего Ноэлю понравилось лекарство Эйч-Оу. Ну и глупо, потому что это были всего лишь мятные леденцы, растопленные в горячей воде и подкрашенные кобальтом, чтобы лекарство стало синим. Кобальт Ноэлю не повредил, ведь у Эйч-Оу французские краски, на их коробке написано: «Couleurs non Veneneuses». Это значит, можно без опаски сосать кисти, когда рисуешь, или даже лизать краски, если ты совсем малыш.

В общем, пока Ноэль болел, было довольно весело. В его спальне, смежной со спальней Дикки и Освальда, развели огонь, и девочки целыми днями читали Ноэлю вслух. Здоровым чтения от них не дождешься. Отец уехал по делам в Ливерпуль, а дядя Альберта – в Гастингс. Мы были очень этому рады, потому что хотели по справедливости испытать все лекарства, а взрослые слишком любят вмешиваться. Как будто мы могли дать Ноэлю что-нибудь ядовитое!

Простуда не проходила – у него болела голова, но не так уж сильно он был простужен, чтобы нуждаться в припарках и быть не в силах сидеть в постели. Но когда Ноэль проболел почти неделю, Освальд случайно натолкнулся на Элис на лестнице и упал. Поднявшись, он увидел, что Элис плачет.

– Не плачь, глупая! – сказал Освальд. – Ты же знаешь, я тебя не ушиб.

Мне было бы очень жаль, если бы я ее ушиб, но нечего сидеть на лестнице в темноте и позволять другим людям на тебя падать. Надо помнить, что они будут переживать, если ненароком тебя зашибут.

– Дело не в этом, Освальд, – сказала Элис. – Не будь свиньей! Мне так плохо. Лучше пожалей меня.

Освальд хлопнул ее по спине и велел заткнуться.

– Дело в Ноэле, – продолжала она. – Я уверена – он очень болен. А играть с лекарствами, конечно, хорошо, но я знаю, что он болен, а Элиза не хочет послать за доктором, она говорит – это всего лишь простуда. И я знаю, что доктора выставляют ужасные счета за свои услуги, я слышала, как отец летом говорил об этом тете Эмили. Но Ноэль болен… А вдруг он умрет или останется калекой?

И она снова заплакала. Освальд опять ее стукнул, потому что знает, как должен вести себя хороший брат, и сказал:

– Выше нос!

Если бы мы были в книге, Освальд нежно обнял бы младшую сестру, и поток их слез слился бы воедино.

– Почему бы не написать отцу? – спросил Освальд.

Элис заплакала еще громче.

– Я потеряла бумажку с адресом! Наверное, Эйч-Оу что-то рисовал на ее обороте, и теперь я не могу ее найти, хотя все обыскала. Я скажу, что собираюсь сделать. Нет, не скажу. Но я ухожу. Не говори остальным. Если Элиза спросит, Освальд, притворись, что я дома.

– Выкладывай, что ты собираешься делать, – попросил я.

Но она отказалась и сказала, что на то есть веская причина. Тогда я заявил, что раз так, я не буду ничего обещать. Конечно, я хотел только хорошего. Но мне показалось подлым, что она ничего мне не говорит.

И вот, пока Элиза накрывала на стол, Элис вышла через боковую дверь и не пришла к чаю. Когда Элиза спросила Освальда, где Элис, тот ответил, что не знает, но, наверное, прибирается в своем шкафчике. Девочки часто так делают, и это отнимает у них уйму времени.

После чая Ноэль долго кашлял и попросил позвать Элис. Освальд сказал, что она занята секретным делом. Освальд не солгал даже ради спасения сестры.

Когда Элис вернулась, она была очень тихой, но прошептала Освальду, что все в порядке.

Уже довольно поздно вечером Элиза сказала, что собирается отправить письмо. На это у нее всегда уходит час, ведь она идет через Пустошь на почту, а не бросает письмо в наш почтовый ящик, потому что однажды какой-то мальчишка бросил в наш почтовый ящик пистоны и сжег письма. Поджигателем был не один из нас; мы узнали о случившемся от Элизы.

Когда в дверь постучали, мы подумали, что Элиза вернулась и забыла ключ от черного хода. Мы заставили Эйч-Оу спуститься и открыть дверь, потому что бегать – его дело: его ноги моложе наших. Потом мы услышали, как кто-то поднимается по лестнице вместе с Эйч-Оу. Мы слушали, как завороженные, пока дверь не открылась – оказалось, пришел дядя Альберта. У него был очень усталый вид.

– Я рад, что вы пришли, – сказал Освальд. – Элис уже начала думать, что Ноэль…

Элис на меня шикнула. У нее было красное лицо и нос блестел оттого, что она так много плакала перед чаем.

– Я только говорю, что, по-моему, Ноэлю надо позвать доктора. Тебе так не кажется?

С этими словами она ухватилась за дядю Альберта и прижалась к нему.

– Дай-ка мне посмотреть на тебя, молодой человек, – сказал дядя Альберта и присел на край кровати.

Это довольно шаткая кровать, брус под ее основанием сломался, когда мы играли в грабителей прошлой зимой. Мы использовали его тогда как лом.

Дядя Альберта пощупал пульс Ноэля.

– Арабскому целителю, когда он веселился в своих шатрах на диких равнинах Гастингса, было видение, что некая особа простудилась. Поэтому он немедленно уселся на ковер-самолет и повелел доставить себя сюда, сделав остановку лишь для того, чтобы купить на базаре немного сластей.

Он вытащил целую кучу шоколада и ирисок, а еще виноград для Ноэля. Когда мы поблагодарили, дядя Альберта продолжал:

– И сказал целитель мудрые слова: этому ребенку давно пора спать. Да будет так. Остальным я милостиво дозволяю удалиться.

Мы ушли, а Дора и дядя Альберта устроили Ноэля на ночь поудобнее.

Потом они спустились в детскую, и дядя Альберта, усевшись в кресло Гая Фокса, спросил:

– Итак?

– Можете рассказать им, что я сделала, – сказала Элис.

– Думаю, ты поступила очень мудро, – проговорил дядя Альберта, притягивая ее к себе и усаживая себе на колени. – Я очень рад, что ты послала мне телеграмму.

Тут Освальд понял, в чем был секрет Элис. Она отправила телеграмму дяде Альберта в Гастингс. Только обидно, что она сделала это тайком. Позже Элис рассказала мне, что было в телеграмме: «Возвращайтесь. Мы простудили Ноэля, и я думаю, мы его убиваем». Вместе с адресом телеграмма обошлась в десять с половиной пенни.

Дядя Альберта начал задавать вопросы, и всё выплыло наружу: как Дикки пытался простудиться, но простуда набросилась на Ноэля, и про лекарства, и про все остальное. У дяди Альберта был очень серьезный вид.

– Послушайте, – сказал он, – вы уже достаточно большие, чтобы не валять дурака. Здоровье – главное, что у вас есть, вы должны понимать, что им лучше не рисковать. Вы могли бы убить младшего брата своими драгоценными лекарствами. Вам просто повезло, что все обошлось. Но бедный Ноэль!

– Вы думаете, он умрет? – спросила Элис и снова заплакала.

– Нет-нет, – ответил дядя Альберта, – но вы понимаете, как глупо себя вели? А мне казалось, вы пообещали отцу…

И он устроил нам длинную выволочку. Он может заставить тебя почувствовать себя ужасно маленьким. Наконец он замолчал, и мы сказали, что очень сожалеем.

– Вы знаете, что я обещал взять вас всех на представление? – спросил дядя Альберта.

– Да, – ответили мы, прекрасно понимая, что теперь он никуда нас не возьмет.

Но дядя Альберта сказал:

– Ну что ж, я возьму вас, если хотите. Или отвезу Ноэля на недельку к морю, чтобы он вылечился от простуды. Так что вы выбираете?

Конечно, он знал, что мы должны ответить: «Отвезите Ноэля к морю!». Мы так и ответили, но потом Дикки сказал мне, что это было жестоко по отношению к Эйч-Оу.

Дядя Альберта дождался возвращения Элизы и пожелал нам спокойной ночи таким тоном, что мы поняли: все прощено и забыто.

И мы отправились спать.

Должно быть, была уже глубокая ночь, когда Освальда внезапно разбудили: Элис, стуча зубами, трясла его за плечо.

– Освальд! – воскликнула она. – Я такая несчастная! Наверное, я не переживу этой ночи!

Освальд велел ей отправляться в постель и не молоть чушь. Но она не унималась.

– Я должна тебе все рассказать, и жаль, что я не рассказала это дяде Альберта. Я воровка! И если я умру сегодня ночью… Я знаю, куда отправляются воры.

Освальд понял, что дело плохо, сел в постели и велел:

– Выкладывай.

Элис, дрожа, начала рассказывать:

– У меня не было денег на телеграмму, поэтому я взяла фальшивые шесть пенсов из нашей казны и расплатилась ими и теми пятью пенсами, которые у меня были. И я ничего тебе не сказала, потому что если бы ты меня остановил, я бы этого не вынесла, а если бы ты помог мне, то сам стал бы вором. Что же мне делать?

Освальд на минуту задумался.

– Лучше бы ты сразу мне всё рассказала. Но всё будет в порядке, если мы вернем долг. Иди спать. Сержусь ли я на тебя? Нет, тупица! Только в следующий раз лучше не держи от меня секретов.

Элис поцеловала Освальда (он не сопротивлялся) и вернулась в постель.

На следующий день дядя Альберта увез Ноэля, прежде чем Освальд успел уговорить Элис рассказать взрослому о шестипенсовике. Она все еще расстраивалась, но не так сильно, как ночью: если ты что-то натворил, а потом случайно проснулся и вспомнил об этом, чувствуешь себя препаршиво, по себе знаю.

Ни у кого из нас не было денег, кроме Элизы, но она бы нам не одолжила, если бы мы не сказали, на что собираемся их тратить, а честь семьи мешала нам признаться. Освальду не терпелось раздобыть шесть пенсов, чтобы отдать их телеграфистам: он боялся, что в любой момент фальшивую монету обнаружат и за Элис явится полиция.

Ну и денек у меня выдался – хуже некуда! Конечно, мы могли бы написать дяде Альберта, но на это ушло бы много времени, а каждая минута промедления увеличивала опасность. Мы думали, думали, но никак не могли придумать, где же раздобыть шесть пенсов. Сумма кажется небольшой, но вы же понимаете – от нее зависела свобода Элис.

Было далеко за полдень, когда я встретил на площади миссис Лесли в коричневой шубке, с большим букетом желтых цветов. Она остановилась и спросила, как поживает поэт, а я ответил, что он простудился. Я гадал, не одолжит ли она мне шесть пенсов, если я попрошу, но никак не мог решить, как приступить к делу. Просить в долг очень трудно, гораздо труднее, чем вы думаете. Мисс Лесли немного со мной поговорила, а потом вдруг поймала кэб со словами:

– Я понятия не имела, что уже так поздно!

Она сказала кэбмену, куда ехать, и кэб уже тронулся, как вдруг она сунула желтые цветы в окно со словами:

– Больному поэту, с любовью, – и укатила.

Благородный читатель, я не стану скрывать от тебя, что после этого сделал Освальд. Он знал всё о чести семьи, и ему не нравилось делать то, о чем я собираюсь рассказать. К тому же цветы передали для Ноэля, только не посылать же их в Гастингс! И Освальд знал, что Ноэль не стал бы возражать, если бы у него спросили разрешения. Освальд пожертвовал своей фамильной гордостью из-за опасности, угрожавшей младшей сестре. Я не говорю, что он был благородным мальчиком – я просто расскажу, что именно он сделал, а вы уж сами решите, благородный он или нет.

Он надел свою старую одежду, намного хуже той, которую он носит, когда выглядит аккуратным, взял желтые хризантемы и пошел с ними на Гринвичский вокзал. Там он начал встречать поезда, привозившие людей из Лондона, и продавать цветы пучками по одному пенни. Так он заработал десять пенсов. Затем он отправился на телеграф в Люишем и сказал телеграфистке:

– Вчера одна маленькая девочка дала вам фальшивый шестипенсовик. Вот настоящие шесть пенни.

Дама сказала, что не заметила этого, и нечего беспокоиться о таких пустяках, но Освальд знал, что «лучшая политика – честность» и отказался взять обратно свои монетки. В конце концов дама сказала, что в воскресенье положит их в церковную кружку. Это была очень милая леди, и мне понравилась ее прическа.

Освальд пошел домой, рассказал обо всем Элис, а она обняла его и сказала, что он милый, хороший, добрый мальчик, на что он ответил:

– Да ладно, делов-то.

На четыре оставшихся пенса мы купили мятных лепешек. Остальные захотели узнать, откуда у нас деньги, но мы им не сказали.

Только когда Ноэль вернулся домой, мы всё рассказали ему, ведь цветы-то были его. Он решил, что Освальд поступил правильно. Ноэль написал об этом несколько стихотворений, но я запомнил только один отрывок:

Но сам Освальд никогда не хвастался своим поступком.

Наше последнее предприятие не принесло нам никаких сокровищ, если не считать мятных лепешек.